На площади было тихо

      В ту ночь отец так и не вернулся домой, а моя бедная матушка так и не проснулась. Даже когда я, плача, стояла перед ее телом на коленях, протягивала в ее холодную ладонь медняки, целовала ее твердые щеки. Она не проснулась даже тогда, когда я призналась ей в том, что тогда отдала сребряник папе, а не уронила в снег. Ее тяжёлые веки так и оставались неподвижны. Что поделать, матушке было уже всё равно.       Помню, как я заходила в трактиры и там, с трудом находя, опрашивала его знакомых. Но все как один отвечали, что он отправился на концерт знаменитого С—ц, будто бы это означало, что отец и не должен был возвращаться. Будто это был приговор для него. Помню, что тогда меня одолевал страшный припадок — я кидалась на прохожих, сжимала их шубы в своих посиневших от холода пальцах, обвиняла их, незнакомого мне С—ц и даже матушку в пропаже отца. Трудно описать, в каком отчаянии я тогда находилась. Как и трудно объяснить, почему больной ребенок никого не смог заинтересовать на улицах города.       Несколько раз я забегала в парадные, хотя бы на миг укрыться от сильного ветра, но почти сразу же выбегала из них после любого шороха, едва ли согревшись. И снова начинала отчаянные и абсолютно бесполезные поиски. Вернуться домой к матери я больше не могла, мне некуда было возвращаться.       Мои поиски могли бы так и закончиться в грязной парадной незнакомого дома, если бы не шум со стороны площади, который заставил меня выбраться из своего временного укрытия. Я чувствовала, что во всеобщей суматохе прохожих есть частичка сумасшествия от отца.       И я оказалась права, я наконец нашла его! Я нашла его бледного на площади, со скрипкой! С дрожью во всем теле, словно он был в лихорадке. С безумными, давно ставшими мне родными глазами.       Люди смотрели на него с таким любопытством, какое откровенно возникает при виде шута. Я думаю, все они ожидали от отца подобной, скажем, колкой выходки. Неудачи, чего-то нелепого и смешного. И даже если бы этой выходки не произошло, они бы сами нашли повод для извращенного внутреннего удовлетворения.       Когда отец начал играть, только Б. знал, что это не было вовсе, как я думала, воскрешение убитого таланта. Это были его похороны. Его последний дебют заржавевших струн от вечного дождя. Он не играл блестяще. Он запинался, что порой и вовсе ронял смычок на белый камень от переизбытка чувств, но тут же поднимал его и начинал свою композицию снова и снова, в слепом от долгих лет безумия отчаянии.       В тот момент я смотрела на улицу и видела не своего отца, я видела пред собою всеми отверженного, угнетенного, может быть, даже сумасшедшего, гения, музыканта! Он играл, нет, он проживал всем неясную музыку, видимо, написанную им же в ранние периоды жизни, ещё до нас с матушкой.       Я не смотрела на Б., ведь тогда мы были ещё незнакомы, но сейчас, подозреваю, он, как и мы, наблюдал за отцом, крепче сжимая трость в своей ладони. Побледнев, сжав тонкие губы, словно боясь признаться себе в чем-то. Скрыв волнительный взгляд голубых глаз за тонкими линзами очков. Он словно любовался искалеченной душой моего отца, которая была здесь, с нами, умирающая на ладони, желая испить хотя бы глоток той боли, что тот испытал. Отдать ему всю чашу, может быть, всего лишь чайную ложку таланта, что имел сам. Но всё это уж слишком романтично и надумано, чтобы оказаться правдой. Возможно, я до сих пор желаю уверить себя в том, что отец был не один в этом мире.       А ноты, тем временем, всё быстрее, всё тверже срывались с металлических струн. Они дрожали и ныли под уверенным натиском смычка, словно ещё одно движение и они порвутся. Но этого не происходило. Его музыка гремела, его крики вырывались из сердца, и чем больше отец хмурился, тем сильнее, тем больнее он выдавливал из струн мелодию, тем чаще он сбивался с неведомого публике ритма и судорожно, в отчаянии начинал вновь. И пускай он пропил талант, пускай его руки дрожали в лихорадке, пускай он не впускал в свою жизнь скрипку больше восьми лет, я верю, что тогда лучше этой композиции он ничего ранее не играл.       Вы, возможно, в нетерпеливом ожидании чуда, которого не произойдет. Отец кончил, вытер пот с обессиленного, бледного, уже не живого лица. Но он не склонился, подобно артисту перед публикой. Он не посмотрел ни на кого из нас. Ни на женщин, закрывших уши, лишь бы не слушать больше криков обессиленной, изнывшей скрипки, ни на меня, ни на Б. с его бесконечной любовью. Карие глаза потухли, даже не успев зажечься. Он умер, так и не начав жить. Видимо, не помня себя, он попытался развернуться, убежать, но подобно тряпичной кукле оставался на месте, не в силах передвинуть ноги.       На площади было тихо.