гори гори ясно

Кроваво-красные капли на бледной коже оставляют болезненные следы, подобно ожогам. И даже если это должно вызывать не самые приятные воспоминания, на деле выходит ровно наоборот. Флориан касается их прохладными пальцами, воск царапая до следов под короткими ногтями. Начинает всего с нескольких капель аккурат между лопаток и скрыть собственной улыбки совершенно не может, ведь в комнате, объятой десятком свеч, это худое, дрожащее от любых касаний тело особенно прекрасно.       — Удивлен, что ты не утратил умение чувствовать после того, как попал в этот проклятый особняк, — голос звучит тихо, украдкой, словно сам факт того, что Маттиас действительно “чувствует” на себе каждую новую каплю — позорный секрет. То, что в могилу с собой уносят, на три метра под сырую землю, и то, чем шантажировать проще простого. Если для Флориана все это — одна ненавязчивая игра, совсем безобидное желание, то для Маттиаса все слишком резко, будто к коже приставляют спичку. Болезненно, потому что особняк не предназначен для подобных игр, и на коже вместо масел — смесь парафина и стеарина. Маттиас бьется в руках как загнанный в угол зверек, крепко пальцами впивается в предплечья, взглядом в полутьме выискивая хоть один намек на снисходительность, но все, что получает в ответ — огонь в чужих глазах. Уйти бы отсюда, но куда? Сбежать бы, но какой в этом смысл, если из особняка все равно не выбраться? Остается лишь терпеть: закрывать глаза, стирая напускную романтику в виде разбросанных по полу сухих грязно-белых роз, забыть хотя бы ненадолго о багровых, покрытых пылью шторах в этой тесной, скрытой как от охотников, так и от выживших комнате, но химический, отдаленно похожий на фрукты, запах свеч бьет по носу, врезаясь в голову, и парафин по каплям разливается на грудной клетке, создавая кровавый рисунок.       — Посмотри на меня. Флориан не просит, ставя подтекшую свечу на белое, треснутое блюдце. Флориан за подбородок хватает и дергает так, будто желает свернуть Маттиасу шею.       — Не надо. Все, что удается выдать тихим голосом, в попытке перехватить крепкие руки вновь. Слишком долго он был в тени похожего на себя создания, слишком долго бегал и нещадно устал для того, чтобы сейчас, когда его жизнь вновь находится в чужих руках, сопротивляться хотя бы немного. Привычка — то единственное, что отпечаталось клеймом еще в детстве.       “Молчи, слушай, терпи”. Флориан на кожу давит, царапает покрасневшие участки до рваных вздохов и желает коснуться изодранной, за сотней замков спрятанной души. И Маттиасу кажется, что что-то внутри вот-вот треснет, распадется на десяток частиц или же лопнет как резко натянутая леска.       — Знаешь, а я все думал, почему ты так понравился мне. Вместо романтики и комплиментов — честность с дрянного языка. Флориан прихватывает тонкие нити зубами, оттягивает до хриплого полувсхлипа, ухмылки собственной не скрывая. Его поцелуи — как языки пламени: жгутся, хватают, испепеляют изнутри, когда жесткость резко сменяется всепоглощающей лаской. Правильный пожарный огонь обычно тушит, но все, что делает Флориан прямо сейчас — распаляет как собственную алчность, так и чужую еще больше. “Боль — то, без чего не получить результатов”. Когда-то так родители говорили Маттиасу, порицая ударами ремня за нарушенные правила этикета. Когда-то так было и у Флориана, повидавшего слишком много на работе. Боль, однако, подвержена искажениям. Самым омерзительным и одновременно прекрасным под гнетом характера и собственного “я”. Шершавые пальцы давят на шею, лишая воздуха, сжимают до сдавленного хрипа, и Маттиас цепляется. Цепляется как в чертов последний раз, словно вот-вот сгинет: впивается пальцами до синяков, задыхается, бьется на старых шелковых простынях, но, на деле, совершенно никак не мешает, лишь позволяя с собой обращаться как с тряпичной куклой. Удел такой — жертвой быть всегда и везде. Терпеть, даже если не так это и больно, даже если, честно, очень приятно. Он давно потерял ту нить себя, позволяющую чувствовать по-настоящему. Все заменял Луис: слова, ощущения, действия. Но здесь его нет. Лишь жар от пламени и тел, сорвавшийся голос, когда свеча вновь оказывается в руках Флориана, и характер. Тот, запрятанный в дальний угол, до невыносимого покладистый, характер. И если пожарному с его упертостью придется вскрывать Маттиаса наживую и тянуть нити личности щипцами, то он определенно так и поступит. Для хорошей жизни здесь, в особняке, и дышать не обязательно, раз за разом наполняя легкие пыльным воздухом. Вот только Маттиас забывает, размыкает губы почти отчаянно, а Флориан слишком внимательный и эгоистичный для того, чтобы оставить это так просто. До резкой боли тянутся пришитые к губам нити, до новой дрожи и тихого, хриплого стона, потому что Флориану откровенно плевать на то, больно Маттиасу или нет, потому что испуг в этих темных, вечно пустых глазах, слишком хорош для того, чтобы его упускать.       “А я все думал, почему ты так понравился мне”. Зудит в голове, отдается в легких так, словно на них положили мраморную плиту, а еще на коже остается все новыми и новыми пятнами. Флориан — человек творческий, парафина не жалеет вовсе, позволяя ему литься как по собственным пальцам, так и по тонким линиям ребер. Помечает каждый участок, вешает собственную “восковую печать” на выжившего, и метка эта — хуже следа любого охотника. Просто потому что проявляется не только там, где ранее была мятая рубашка, но и до криков звонких остается на животе и внутренней стороне бедер. Здесь нет правых и виноватых, нет слова “стоп” и отголосков морали. Лишь эгоизм, поглощающий одного с головы до ног, и повиновение, кроваво красными следами рассеченное на теле второго. Маттиасу бы бежать, но какой в этом смысл, если он изначально пришел сюда сам? Он ладонью закрывает рот, лишь бы не кричать так громко. Царапает покрытое ожогами плечо, когда воск попадает на пах. Рыдает. Почти. Сдерживается еле-еле, потому что любые эмоции для Флориана — сбитое “да”. Яркое, клеймом на подкорке. Он впитывает каждое проявление “человеческого”, на которое давно не способен сам, глазами пожирает эти слезы на щеках и полосы парафина, медленно стекающие на постель. Маттиасу бы попросить прекратить весь этот кошмар, потребовать не выворачивать собственное нутро наизнанку, но какой в этом смысл, если Флориан не услышит сейчас — да, и не слышит обычно вовсе, следуя своим желаниям? Все равно, свечу наконец задув и беспечно бросив на половицы, закинет худые ноги на собственные плечи, все равно полезет снова, в поцелуе забирая последние силы. И Маттиасу бы сказать, что ему не нравится, что противно, ужасно и больно до абсурда, но собственная плоть, влажная от довольно сомнительных ласк, прижимается к залитому стеарином животу.       “Молчи, слушай, терпи”. Бьется в голове металлическим шаром до невыносимого тяжело. Он вздрагивает снова, имя роняет с губ рвано и сбито, крепко обнимая ногами и руками. От Флориана спасаться надо как от верхового пожара, бежать, бросая напрочь все. Но у Маттиаса ноги болят от восковых капель и крепкой хватки, и забыться хочется. Желательно навсегда. Или. . .хотя бы на пару часов. Он цепляется снова, потому что от такой близости дурно, потому что там, в глубине перешитой белыми нитями души, подобного желал. Уничтожить все это, сжечь до тла в предательски хорошей памяти, в угли обращая и родных, и всех их друзей. Как тот театр, как Луиса, как чертов мир. Потому он срывается на беспорядочные поцелуи, потому стискивает в руках что есть сил. Все за пределами этого особняка должно гореть. Прошлое, бесконечное настоящее, невозможное будущее. Все и вся, чтобы говорить не могли, чтобы не слышали и не видели никогда: любое доказательство старой привычки, любой принцип, сплетенный с порядками и этикетом.       “Знаешь, а я все думал, почему ты так понравился мне”. Следом звучит в голове в аккомпанементе стонов и тех отвратительно неприличных звуков, какие издают потные тела, прижимаясь друг к другу. Маттиас лбом со взмокшими волосами зарывается в плечо. Глаза закрывает, напрочь стирая картину перед собой, но в нос снова бьет едкий запах парафина, которым пропитаться успели они оба.       — Мы похожи с тобой. Только я с собой честен, а ты — нет. Последнее, что удается запомнить, прежде чем голова отключится от перегрузки.