Deutsches Tagebuch: vier Triumphe

***

Франция потерпела поражение. На часах без десяти минут 19:00. Без девяти, уже без девяти. Где-то в двух лье отсюда рука Хюнтцигера поставила подпись, означающую соглашение на все условия Рейха, признающую полную капитуляцию. Дрогнули ли пальцы? Франциск хочет знать, непременно хочет знать, что у его правительства еще оставались сомнения… Но в тридцать восьмом, еще совсем недавно, в Мюнхене, пальцы Деладье не дрожали. Оглядываясь назад, Бонфуа вспоминает слова девчушки, которую случайно заметил в Баварской столице. Она стояла напротив резиденции фюрера, где только-только было подписано судьбоносное соглашение, принятое британской и французской политическими элитами как великое торжество дипломатии. Она стояла и смотрела стеклянным взглядом на здание, позволяя коротким прядям темных волос разметаться от ветра. Будь они где-нибудь в Сен-Тропе, Франциск бы уже завязал ненавязчивую беседу с милой мадемуазель. Но обстоятельства не располагали, ему надо было спешить, поэтому, лишь улыбнувшись незнакомке, он зашагал прочь. Но тут девушка резко развернулась. По чуть припухшим щекам катились слезы, а мокрые покрасневшие глаза были полны той первозданной ненависти, с которой не могут смотреть смертные. Только тогда Бонфуа узнал в ней Чехию. Голос воплощения был тихим, казалось, он сломается, если девушка станет говорить громче. Однако твердо, уверенно, шагнув навстречу одному из своих палачей, она произнесла: «Это катастрофа для нас, которую мы не заслужили». Чехия вцепилась в воротник Франциска, поздно вспомнившего, что делегацию ее страны даже не пригласили на совещание. «Я не знаю, выиграют ли ваши страны от решения, принятого здесь. Но мы, конечно, не последние. Это коснётся и других». На часах 19:32 и Бонфуа наливает себе очередной бокал красного сухого. У него еще целая бочка в погребе, здесь, на самой окраине Компьена. Здесь. Будто в тюремной камере. На часах 19:58 и Франциск смеется. И даже не от шестой порции вина паршивого на вкус. Чехия была права — то было лишь начало, а они, глупые, верили, что своим умиротворением не допустят повторения совсем недавнего ада, разверзшегося в Европе. Может то было какое-то чешское, словацкое проклятие? — осадок на дне бокала слишком крупный. Франция не думает о вине. Или… Он точно не хочет вспоминать Польшу. Поэтому наливает седьмой? Восьмой? «Вы ведь обещали… Почему?» — Феликс звонил восемнадцатого сентября прошлого года. Они оставили его Германии и Советскому Союзу, ограничившись объявлением войны и нерешительными действиями. До начала октября он и польское правительство просили о помощи, просили начать наступление, передать вооружение, но ничего. Что было в том Сааре? Демонстрация ни на что не годной французской армии и только. Франко-польский союз был соломенной хижиной глупых, доверчивых и самоуверенных поросят. Может, польское проклятие? — осадка на дне все больше. Кто разберет этих славян… На часах 20:19 и Бонфуа больше всего не хочет думать о Германии. И о Франции. «Французы не хотят воевать, месье» — в глазах того сорокалетнего капрала, прошедшего Великую войну, не отчаяние, и даже не страх — усталость. Такая простая, человеческая… Его люди просто хотят жить, трудиться, творить, целовать любимых, обнимать детей. Они просто хотят построить свои дома и чтобы всегда на ужин был накрыт стол. Франциск понимает их. Даже больше — чувствует. Да, когда-то и в них и в нем бушевали патриотические настроения. Хорошие ли были времена? Сегодня сложно судить. Они все устали. «Гнать как скотину на убой своих людей нельзя», — кричал Франциск в середине мая. Вот только набатом в голове била Марсельеза. В день, когда Париж был объявлен открытым городом, что-то во всех и в нем самом окончательно надломилось. Когда по твоему сердцу, по столице, идет армия врага, растаптывая все твое существо, ты чувствуешь невыносимую боль. Так было и в 1814. На часах 20:26 и он все еще не думает о Германии. Франциск хочет, чтобы тот продолжал быть поверженным орлом на мемориале освободителям Эльзаса и Лотарингии. Беспомощным, разбитым, с французским мечом в грудине. Потому что иначе — страшно. «Людвиг силен, поэтому его надо задавить так, чтобы орел больше никогда не поднял головы» — страх захватил умы французов после окончания Великой войны, и они, брызжа слюной, дрожа от ненависти, в приступе какой-то истерии требовали все больших и больших репараций, ограничений Германии. Казалось, никто из них не думал о том, что может ждать их завтра. Франциск почти не смотрел в сторону Байльшмидта, в какой-то момент не выдержавшего и вышедшего из зала после объявления условий Версальского мирного договора. Судьба Германии после поражения решалась не один месяц, а спустя всего двадцать лет судьба Франции решается за считаные дни. На часах 20:49 и дверь его небольшого компьенского пристанища отворяется. Людвиг закономерно не спрашивает разрешения войти — победителям незачем. Бокал разлетается по полу осколками, а вино разливается краснеющим пятном у ног вставшего из-за стола Бонфуа. Не отдавая отчета своим действиям, потерявшись в тяжелых мыслях, в пьяной прострации, он приближается к вошедшему, чтобы разглядеть, будто не узнав, а после бросается в дальний угол комнаты, словно увидев кошмар наяву. — Не приближайся! — почему-то свой голос напоминает Франциску голос Чехии, тогда, в тридцать восьмом. Людвиг сдержанно улыбается и садится на стул, на котором прежде сидело вжимающееся в угол между стеной и шкафом воплощение. — Ты проиграл, — коротко, даже как-то легко для того, для кого эта победа свершившийся величайший реванш, констатирует Байльшмидт. Наконец Франциск выходит из оцепенения и в груди вновь зарождается былая ярость. — Явился чтобы лично сообщить мне об этом? Гневный взгляд — все, что он может позволить себе. «Не сопротивляйся, не дерзи, покорись» — это внушали ему генералы днем ранее. Ради своего народа. — Ты в праве знать. Бонфуа хочет рассмеяться, но ком в горле сдерживает порыв. Он выплевывает: — Я знаю. — Нет, не знаешь, — Людвиг поднимает с деревянного пола ножку бокала, разглядывая, — Ты. окончательно. проиграл. Взгляд холодных голубых глаз устремляется на Францию. Байльшмидт спокойно, без лишней экспрессии, как любит его нынешний лидер, пересказывает статьи заключенного перемирия, в то время как Франциска начинает трясти от собственного бессилия и скопившегося гнева. В отличие от ныне живущих, в отличие от напыщенных генералов и политиканов, он хранит в себе воспоминания прошлых тысячи лет. Он помнит Меровингов и Бурбонов, он вел беседы с Императором Запада, с крестом в руках отправлялся за Людовиком Святым на восток, слышал вопли гугенотов августовской ночью. Он видел возведение Версаля и взятие Бастилии, выпивал с Вольтером и Декартом, а позже стоял плечом к плечу с Бонапартом. Франциск помнит разную Францию. Как во времена ее взлетов, так и падений. Но это… — Заткнись. Позволить этому мальчишке, выродку Пруссии, расчленить себя, управлять собой? Признать поражение и гнуть спину ради процветания его Рейха? — Иди к черту! Как на зло Людвиг никак не реагирует, оставаясь равнодушным к этим словам. Он протягивает копию договора. — У тебя все еще будет местечко на юге. — Мы же оба понимаем… — Бонфуа не выдерживает последней издевки в виде «путевки в Виши» и заливается истерическим хохотом, — Vielen Dank, vielen Dank, «Großes Reich»! — он чуть не падает в насмешливом реверансе. Людвиг все еще безразличен, и это бьет по французской гордости сильнее, чем монотонное чтение условий перемирия. Байльшмидт встает и проходит по комнате, останавливаясь возле напольных механических часов. 21:00 — бой. — Сними форму, — после долгого молчания произносит немец. — Что? — Ты больше не солдат, незачем ее носить, — Людвиг поворачивается в сторону Франциска и пожимает плечами, — К тому же, у тебя нет армии. Кулак слишком легко проскальзывает по гладкой скуле и Бонфуа с ужасом смотрит на свою трясущуюся от боли руку. Байльшмидт лишь встряхивает головой и проводит по месту удара ладонью. Почему я настолько слаб…? Он не может дать отпор — французы не верят во Францию. Ответ приходится под ребра. Если бы Франциск был человеком, легкие вышли бы наружу. — Форма! — кричит Байльшмидт, и от этой резкой в нем перемены замирает дыхание. — Ты не можешь мне приказывать, — Бонфуа тошно от робости в собственном голосе. Французы больше не верят во Францию. — Напоминаю, — Людвиг сжимает пальцы на чужом подбородке, — Твое правительство, твои люди преподнесли мне Третью республику, предоставив право решать ее судьбу. Франциск отдергивается, но в голове это незамысловатое «не сопротивляйся, не дерзи, покорись». Пряжка черного кожаного пояса ударяется о пол. Кобура без револьвера — изъяли десятью часами ранее — приземляется рядом. Закрыв глаза, механично расстегивает пуговицы на темно-синем мундире. — Даже Польша был менее сговорчив, — Байльшмидт заинтересованно наблюдает, — А Феликса доставили ко мне под конвоем, от его одежды после недели в лесах остались только жалкие порванные лоскуты. Франциск останавливается на последней пуговице и сильнее сжимает веки. Наверное, если бы его мундир не был так чист, выглажен и свеж, он бы… Впрочем, об этом незачем думать. Сапоги стягиваются тяжело, но ботинки с обмотками Бонфуа никогда не носил. Красные брюки, завершая, падают на мундир. — Ты не менял эту идиотскую броскую форму с прошлой войны? Франция молчит. — Сберег на память? Гордился незаслуженной победой? Длинная белая рубаха, такие же кальсоны. Белый цвет — единственное, что у него осталось. — Антанта уничтожила тебя… — Франциск не открывает глаза, не видит, что уголок губ на непроницаемом лице Людвига нервно дергается. — Уничтожила, говоришь? — не видит, что Байльшмидт заходит за спину, — Так по-твоему я призрак? Меня здесь нет? — немец трогает его отросшие до плеч пшеничные волосы, проводит ладонью по аристократично бледной шее. — Одиннадцатого ноября восемнадцатого года пала преступная гордыня Германской империи, побеждённая свободными народами, которые она пыталась поработить, — слова с той мемориальной плиты Бонфуа произносит как молитву. — Вы все хотели видеть меня в земле, погребенным под толщей грунта, на котором построили бы свой «новый мир»… И больше всего этого хотел ты. — пальцы сжимают ставшую такой хрупкой шею. Дышать трудно. Воздуха не хватает. — Тогда, двадцать лет назад, я и правда почти превратился в призрака, в тень. Моя нация медленно разрушалась и умирала под давлением этих самых «свободных народов». От прежде бесцветного голоса Людвига не остается и следа. В каждом звуке слышится сдерживаемая выученным терпением ярость. — Но я выжил. — приближаясь, прямо в ухо выплевывает Германия. — Скоро черный орел пронесется над всей Европой и наше знамя будет водружено на каждом здании от Лондона и Лиссабона до Москвы и Баку. Рука, сжимающая замершую плоть, в которой все замедляется пульс, стала мокрой. — Теперь ты плачешь? Губы врага на щеке, смакующие его слабость, его поражение, стают последней каплей на чаше весов — прежней Франции больше нет. Окончательно. Франциску плевать на Англию и Россию, плевать на весь остальной мир. Он не был готов приносить себя в жертву, не готов и сейчас. Наверное, именно так чувствовали себя его многочисленные колонии в Африке, Азии, Америке и Океании — лучше существовать хоть как-то, чем никак. Смешно. Теперь бывшая метрополия сама входит в роль колонии. Людвиг отстраняется от покрасневшего лица, перестает душить, убирает руку — Франциск сам падает на пол, без сил оставаясь лежать возле скинутого мундира. Шаг. Шаг. Шаг. Грубая тяжелая тканина брошена в сторону Бонфуа. — Утром отправляешься в Берлин, — коротко констатирует Байльшмидт и выходит вон. На часах 21:15 и темное вретище лежит перед Францией. Он наденет его с восходом солнца, следуя на восток. Теперь галльская земля ему не принадлежит. Не принадлежит, но… сквозь пелену от слез, застилающую взгляд, он замечает аккуратно сложенную листовку, выглядывающую из кармана мундира. Да, действительно, несколько дней назад, покидая Орлеан, он подобрал ее на тротуаре, и в ней… Господи, он даже не помнит, что там. Дрожащими руками Франциск разворачивает бумагу и вчитывается в слова. «Франция проиграла сражение, но она не проиграла войну! Ничего не потеряно, потому что эта война — мировая. Настанет день, когда Франция вернёт свободу и величие… Вот почему я обращаюсь ко всем французам объединиться вокруг меня во имя действия, самопожертвования и надежды.» Шарль де Голль. Это имя ничего не говорит Бонфуа, да и речь какая-то слишком нереальная. В эти строки сложно поверить даже ребенку, однако…на только высохших щеках вновь появляется влага. Франциск знает, что если этот человек, один из последних не потерявших веру в родную страну, решится сказать: «Франция — это я», он преклонит пред смертным колено, вверяя ему себя и народ, отказываясь от имени. Он не уберег Третью республику, но, возможно, однажды придет время Четвертой.