Deutsches Tagebuch: vier Triumphe

***

Лезвие мягко прошлось по щеке, избавляя кожу от двухнедельной щетины. Гилберт зачерпнул из ковша ледяную воду и смыл остатки пены. Сколько бы Вильгельм не просил его отпустить усы с бакенбардами, Байльшмидт решительно не соглашался, в чем находил заступничество у дорогого Мольтке. Право слово, эта человеческая мода не устает меняться каждое столетие, а то и десятилетие. Пруссия подхватил полотенце и зашел обратно в просторную спальню, попутно вытирая мокрое лицо и шею. Из окна напротив роскошной двухспальной кровати открывался вид на одну из центральных улиц Вены. Конец октября, но еще тепло. Прямо как в конце войны. Прекрасной войны, завершившейся блестящей победой. За дверью послышался приглушенный топот и шуршание, после чего она медленно отворилась. На пороге виновато застыл мальчишка семи лет. Семи человеческих лет. Тут-то Гилберт и приметил, что Людвиг заметно подрос за последние месяцы. — Заходи уже, раз пришел, — Пруссия подозвал ребенка к себе, но тот вдруг замялся, — Да не бойся ты, малыш, иди сюда. Босыми ногами, волоча за собой длинное ночное платье, Людвиг прошел в комнату. — А ну давай, — Гилберт подхватил поправившегося на несколько фунтов брата и усадил на рабочий стол, — пол холодный, простынешь — лечить не буду. Людвиг ничего не ответил, только вперился испуганным взглядом куда-то за плечо Пруссии. Там, на кровати, в ворохе одеял, измученный и обнаженный, спал Хенрик. Гилберт проследил за взглядом мальчишки и улыбнулся. Если не знать о произошедшем ночью, или, если быть точнее, о том, как это произошло, то можно даже умилиться представшей картине. Вечно юное тело северянина прикрыто разве что тонкой простыней, вот-вот готовой соскользнуть на пол, белоснежные щеки румяны от утренней комнатной духоты, а шея алеет чужими грубыми следами. Дания красив. Однако это не та нежная, утонченная красота, какой обладает Франциск или Родерих, в ней нет и той холодности, присущей иным скандинавским воплощениям. За ним не приятно наблюдать, как за Торисом. В этой странной внешности не найдется за что зацепиться глазу. Но Байльшмидт находит весьма привлекательными угловатые черты лица, отросшие светлые волосы, юношеские веснушки на носу, длинное, какое-то непропорциональное, в меру мускулистое тело. Он вдруг сравнивает себя с Хенриком и признает, что тот, в своем человеческом воплощении, крупнее, крепче… Гилберт усмехается — внешний облик нации почти ничего не значит, могущество государства — вот что сказывается на физической силе одних и слабости других. Пруссия чувствует себя сильным, как никогда раньше! — Брат, — Людвиг смотрит с опаской, он не уверен можно ли задавать такие вопросы, — Что здесь делает герр Кёллер? — О, — старший Байльшмидт взъерошивает мягкие волосы брата, — А как же? Спит. Юное воплощение такой же юной, ещё не сформированной Германии хмурится — Пруссия смеётся. — Но почему спит здесь, в вашей комнате? Мальчик спрыгивает со стола и вскидывает подбородок. Глаза его совсем не похожи на глаза Гилберта, они более человеческие, и это ценит в своём маленьком воспитаннике Байльшмидт. Сам он был рождён не народом, на земле вскоре исчезнувшего племени, в честь которого и был назван. Живой могильник — не иначе. — Хочешь узнать? — Хочу.

***

Братья выходят из спальни. По полу холла стелется ковер, поэтому Гилберт не переживает по поводу здоровья Людвига, чья еще совсем маленькая и мягкая ладошка тянется к его руке — большой, грубой, покрытой мозолями. — Он проиграл. Юный Байльшмидт поднимает заинтересованный взгляд. — Дания проиграл в войне, которую сам и развязал, — продолжает спокойным голосом Гилберт, медленно шагая вдоль высоких окон. Он слегка улыбается, ведь немного лукавит. С одной стороны, это действительно так. Датское правительство сошло с ума, впрочем, как и сам Хенрик. Новая конституция, представлявшая собой вопиющее хамство; крики «Дания до Эйдера», поддерживаемые народом и, что совсем стало походить на безумие, — претензии на исконно немецкие земли. Но была и другая сторона. Что уж говорить, эта война была выгодна Пруссии и Германскому союзу. Бездумные действия и отсутсвие критического взгляда на собственное положение у датчан стали прекрасным поводом подогреть конфликт и наконец решить территориальный вопрос в свою пользу, при этом, остаться полностью правым среди общества европейских стран. — Доброе утро, — министр-президент спешил, поэтому удостоил братьев лишь кивком. — Доброе, — Гилберт проводил взглядом унесшегося в неизвестном направлении Бисмарка, — Так вот, о чем я? — О том, как герр Кёллер проиграл, — Людвиг уже совсем не скрывал интереса и был заинтригован начатым рассказом брата о штурме при Дюббёле. Мальчик забрался на широкий подоконник, его примеру последовал и Гилберт. Вид утренней Вены из окна немного раздражал. Все же, сердце Пруссии принадлежало северу. — Что такое, по твоему мнению, поражение? Младший Байльшмидт почувствовал перемену в настроении брата, разговор стал серьезнее веселых рассказов о героических битвах. — Это когда… — он задумался, — когда тебя кто-то побеждает, — высказал первую пришедшую в голову мысль и сразу же пожалел, ведь Гилберт без тени прежней улыбки отрицательно покачал головой. Пруссия снова взглянул на пейзаж за окном. Конечно, он не поведает ребенку о том, что было прошлой ночью. Когда-нибудь Людвиг сможет сам познать вкус триумфа, одновременно ощутив чужую горечь. Хенрик мог бы кричать, вопить, метаться по комнате, обратившейся для него темницей. Именно таким ожидал увидеть его Гилберт, входя в предоставленное им двоим, бывшим врагам, пристанище. Это было бы в характере гордого северянина. Но… но Дания тихо сидел на кровати, на которой его и оставили. «Даже не шелохнется» — подумал Байльшмидт. Потускневший взгляд направлен в стену, склеры покрыты краснеющими прожилками, отчего ярко голубые глаза еще больше выдают в воплощении свихнувшегося. Безумец — так отзывались о нем по эту сторону. Но Гилберт почему-то не верит. Точнее, не хочет верить. Ему не нужен помешавшийся, влекомый бредовыми идеями противник. Это претит, заставляет сомневаться в собственном величие и блистательной победе. Нет, враг должен осознавать каждый свой шаг на пути к погибели — к погибели от его, Пруссии, рук. Байльшмидт знает, что Хенрик был там, в самом эпицентре разгоревшийся войны. А как иначе? Прирожденный воин не может оставаться в стороне, тем более, когда народ ждет. Датский народ, сплоченный устремлениями к былым славным временам и верой в государство, безмолвно требовал этого от самого воплощения. Разве можно проигнорировать собственных людей? Кёллера только-только привели в порядок. И Гилберту немного смешно. На подбородке воспаленные ранки от неаккуратного бритья, волосы на странный манер гладко уложены — челка прикрывает не успевший зажить шрам. Его вырядили в этот мундир не по званию, а по надобности. Гордость датчан пошатнулась, но не настолько, чтобы отсылать Данию к победителям во фраке. Нет, — Гилберт с интересом всматривается в замершую фигуру, — датская гордость разрушена вдребезги, потому что лишенные обуви стопы неуверенно касаются пола, а знаки отличия на форме сняты. Пруссия не торопится, но и не наслаждается вкусом победы. Он уже отплясал свое в окружении гусар, да так, что на утро его, пьяного, сам Врангель вытаскивал на очередное собрание-заседание. Ладно главнокомандующий, он то все понимает, но перед Мольтке было стыдно. Умел же тот смотреть так на свою же державу — как на нашкодившего, малолетнего сына. И это при том, что, несмотря на вид, Гилберт непомерно старше. Это вовсе не смакование, а растерянность, в которой Байльшмидт не хочет себе признаваться. И, дабы побороть ее, он решает дотронуться до этого спятившего призрака обители Фрейи. Прикосновение к щеке не вызывает ответной реакции. Хенрик будто бы и не замечает. Гилберт раздражается — не настолько же датчанин потрясён поражением, что решил навеки уйти в себя, поддаваясь следствиям безумия? — Ты! — Пруссия хватает за ворот побежденного врага, поднимает, встряхивает, но ничего. Кукла. Разодетая, но босая, миловидная, но со шрамами датская кукла. Еще и… Еще и без нижней сорочки под роскошным, строгим, вычурным мундиром. Гилберт прикрывает глаза и усмехается — право слово, что лучше демонстрирует суть датчан? Под оберткой из былой славы ничего и нет. Но Байльшмидту не до смеха, Боже, тень Дании вряд ли даже осознает где находится. Нет, не так он представлял их встречу. Тщеславие, гордыня грешны, без сомнения, но самая малость удовлетворения от ощущения под подошвой черепа поверженного врага, такого же как он сам — нечеловеческой природы существа, это то немногое, что Гилберт желает получать. А для этого недостаточно повалить воплощение на землю и втоптать в грязь, Пруссия должен знать, что то все понимает и осознает. Без здравого рассудка, увы, никак. Отпустить и позволить упасть на пол. Поднять и бросить на кровать. Гилберт уже однажды так поступал с Феликсом, в Калише, несколько веков назад, когда они, по меркам государств, были еще совсем детьми. Только вот поляк все осознавал, но, словно бешенный пес, бросался на рыцарей Ордена, вопреки приказам даже собственных людей. После всего он… впрочем, Польша стал только хуже. Когда итог войны против Феликса и Ториса стал отчетливо виднеться на горизонте, он, прославленный рыцарский орден, бежал. Презирал себя, но бежал, дабы не быть врасплох застигнутым отмщением. Только Кёллер не Феликс, а за окном, где каменные улицы пафосной Вены, сгущается мгла. Дания повержена окончательно, это неоспоримо, но Гилберту не хватает только одного.

***

Посаженный на чужие бедра Хенрик стонет. И эта, наконец вытянутая из нутра безумца реакция, доводит Пруссию до экстаза. Хочется больше, хочется заставить датчанина не только стонать, но и кричать, а возможно, даже смотреть себе в глаза. Он не жалеет это тело, из которого пропала душа — пусть хотя бы оно будет здесь и сейчас, в этом моменте, где Дания наконец проиграла. Гилберт вжимает лицо Кёллера в простыню, чтобы не видеть тупого, отстраненного взгляда, становясь грубее. И через время наконец слышит всхлипы. Боль отрезвляет — не понаслышке знает Байльшмидт. Он замедляется, разворачивая эту датскую куклу-испорченного игрушечного солдатика к себе. Глаза зажмурены, а по щекам текут слезы — он весь дрожит. С болью пришел страх, а со страхом осознание и… отчаяние. Прерывистое дыхание Хенрика успокаивается, — он чувствует, что его тело оставили в покое, — весь он расслабляется и обмякает, но не так, как прежде. Гилберт улыбается, произнося у самого уха: — Шлезвиг и Гольштейн ныне являются частями Германского союза. — Он целует оставленный кем-то из его солдат шрам на лбу, — Мои это земли, немецкие. Дания замирает, будто бы опять впадая в беспамятство, однако в ночной тишине дворцовой комнаты звучит кажущийся бесцветным, но для Гилберта ощутимо отчаянный, разбитый и потерянный голос некогда великой страны: — Твои. Хенрик сам подается навстречу и сам подставляет свое тело под чужое, позволяя, или даже прося продолжить. Твои… Людвиг терпеливо ждет ответа, теребя завязочки на ночном платье. Он еще совсем мал, но однажды, Пруссия верит в это, Германия получит ответы на свои вопросы самостоятельно, без его участия, но сейчас… — Пока враг не отчаян, пока не разбит и не смиренен пред своей участью и тобой — это не его поражение, всего лишь твоя победа, — Гилберт разглядывает за окном гордую фигуру Австрии, — Одной победы никогда не достаточно, Людвиг, запомни это. Пруссия переводит взгляд на брата, и тот испугался бы — но выдерживает, кивает. — Герр Эдельштайн не умеет так побеждать, верно? — Юное воплощение Германии проницательно замечает бродящего по двору вместе со своим императором союзника и интерес к тому старшего Байльшмидта. Гилберт смеется, взъерошивая светлые волосы воспитанника. — Верно, малыш, верно. В этом ошибка Родериха. Австрийский Гольштейн скоро станет его… Их!