Тепло, темно, тихо.

Тепло. Не просто тепло – обжигающе жарко. Огонь полностью поглотил его. Пламя подпаляло кончики волос, плавило кожу, порождало страх, который Миша пытался сразу прогнать из своей головы. Но как бы он не противился – было страшно. Он не может просто убежать, а огонь не потухнет на нем, если его потушить. Он будет гореть, пока горит город. Будет мучиться днями и ночами, и никто его не спасет. Ему нельзя допускать страха, но он будет безумно бояться за свою жизнь и жизнь своих людей. После последнего пожара все тело Москвы ужасно горело и пекло. Миша не знал куда себя деть, упиваясь болью, что не проходила с тушением огня. При любом движении каждый ожог сразу пытался о себе напомнить. От вида обгоревшей кожи, на месте которой появились волдыри, а кое-где прогорело прямо до мяса, тянуло блевать. Запах горелой плоти преследовал Мишу повсюду, никуда ему от него не деться, ведь запах этот принадлежал именно его телу, и от этого осознания становилось ещё больнее. Москва горела несчетное количество раз. Столько же горел и Миша. Темно. Небо было темным, но его усыпали тысячи звезд: мелких и крупных, ярких и тусклых. Люди видели в непроизвольных кучках светлых точек причудливые формы и называли их созвездиями. Люди любили смотреть на звезды и грезить, они придумывали истории, что становились легендами. Что бы ни случилось с человеком, звезда непоколебимо будет светить над ним всю его жизнь, жизнь его детей и жизнь детей его детей точно так же, как и светила до него. И когда человек смотрит на звезды, он наполняется надеждой. Но Миша звезд не видел. Небо закрывали ткани шатра, в котором находился он вместе с ним. Его тело сдерживали чужие грубые руки, оставляя синяки, однако терпеть это было возможно. Во мраке он не видел его лица, но чувствовал его неприятное дыхание и вновь терпел. Мише было невыносимо больно, но ему хватало сил это все выдержать. Сложнее всего было в этой кромешной темноте, не видя ни единой звезды, сохранить надежду. Надежду, что это все надо ради чего-то перетерпеть. Тихо. С заходом солнца все затихало. Люди, доделав свои дела, отходили по домам спать. Все птицы, что так громко щебетали днем, замолкали. Становилось тихо. Ничто не должно разрушить эту тишину. И Миша это знал. Он старался сдержать каждый вскрик, что рвался наружу. От боли хотелось орать, однако все, что мог позволить себе Москва, это беззвучно рыдать, сжимая зубами ладонь, чтобы случайно не проронить ни звука. Ведь знает, что он этого не потерпит. Однако то, что вокруг было полностью тихо – это громко сказано. Тишину, словно плетью, рассекали самые отвратные звуки, которые только могут быть: мерзкие шлепки, противное чужое рычание в покусанную шею и собственное мычание в попытках подавить вопль от того, как болезненно его руки сжимали кожу на месте недавнего ожога, который ещё долго не будет сходить. А потом после всех этих пыток он уйдет и наконец оставит Москву одного неслышно задыхаться в слезах от мучительных страданий в абсолютной тишине. Миша просыпается и, выныривая из своих воспоминаний, озаряется вокруг. Тепло. Он укрыт теплым качественным и дорогим одеялом, но внимания на это не обращает, ведь все его мысли вмиг сходятся на кое-ком другом. Рядом лежит и греется тот, от которого тепло на душе. Тот, кто согревает Мишино сердце десятки, а то и сотни лет. Романов, видимо, устал уступать территорию на своей кровати и решил пойти в наступление. Закинул на Москву руку и ногу, сдерживая его в своеобразных объятиях, дабы тот не смог распластаться по всей мягкой поверхности, мешая бедному Сашиному сну, и спит, пока Миша чувствует на своей щеке теплое размеренное дыхание. При виде такого – умиротворенного, растрепанного и родного (да вообще любого) – Романова, где-то в глубине Мишиной груди растекается тепло. И это теплое чувство затмевает любое неуверенное ощущение тревоги, оставшееся после не самых приятных воспоминаний. Это теплое чувство приносит спокойствие. Это теплое чувство хочется разделить только с одним человеком в мире. И это самое теплое чувство из всех возможных люди зовут любовью. Темно. В больших городах звёзд не видно, каким бы свободным не было бы небо. Отовсюду огни горят так, что даже свет миллионов звезд становится ничтожным по сравнению с сиянием жизни. Лишь пару тусклых точек было бы видно на небе, если бы не плотные вельветовые шторы на окне, что окончательно погружают комнату во мрак. Темно настолько, что глаз не может зацепиться даже за какие-нибудь очертания предметов, находящихся в спальне, поэтому мозг сам для себя по памяти дорисовывал в сознании местоположение мебели в этой комнате. Миша не видел – чувствовал нахождение ещё одного тела рядом с собой. К сожалению, сейчас Московский не мог рассмотреть этого человека, однако Мишины глаза слишком часто нежно-влюбленно смотрели на него, чтобы его мозг не восполнял эту проблему подобно интерьеру. Александр Петрович был слишком прекрасен. Его аристократические черты лица вместе с проницательным взглядом восхищали кого угодно. Михаил был полностью заворожен великолепием Романова, но все же любил его явно не за внешность, и сейчас, когда всю красоту Саши скрывала темнота, Москва особенно сильно это осознавал. По правде сказать, Миша то сам не до конца понимает, за что именно любит Петербург, но чувствует себя с ним донельзя спокойно, а этого вполне было достаточно. Тихо. Ни для кого не будет тайной, что "Москва никогда не спит", поэтому ночью в этом городе жизнь всегда только продолжается. Всю жизнь Мишу окружает столичный шум, и он не смеет жаловаться, ведь давно уже привык. Но в любом случае, для Михаила тишина всегда будет чем-то запредельно невозможным. Петербург был другим. Да, это тоже огромный развитый город, в свое время бывавший столицей, но все же очень сильно отличавшийся от Москвы. Культурная столица всегда, как и ее олицетворение, была спокойнее и сдержаннее первопрестольной. Поэтому сейчас в квартире на Невском было тихо. Тихо настолько, что можно было услышать собственное сердцебиение, но вот Мишу оно не сильно интересовало. Он крепче прижался к во сне обнимающему его телу, прислушиваясь. Стук сердца. Не его, но не менее, а то и более важный, чем собственный. Грудь Романова едва ощутимо приподнималась и опускалась, слегка убаюкивая Москву. В этой тишине, где даже тиканья часов было не уловить, Михаил вслушивался в дыхание, что нежным сопением издавалось над его головой. Не тишина успокаивала, а те родные звуки, которые в этой тишине забирали все внимание на себя, прогоняя абсолютно все мысли из головы, какими бы они ни были. И Миша вновь уснул, наконец умиротворенно проспав до момента, когда солнце уже давно появилось и светило на небе, лишь потому, что во сне его не лапали ублюдские руки, а обнимали нежные и любимые ладони.