в следующий раз, возможно?

с каждым разом становится всё труднее. сумка шумно падает на пол, но к стене прижимают всё так же ласково. нежелание спугнуть лишними звуками, что ли? труднее прятать смущение и, самое главное, признаваться себе в том, что смущение-то это — весьма приятно и что волнение, рассекающее живот и поднимающееся к сердцу, дразняще горячо оседает на подкорке сознания. наушники, оказавшиеся сегодня не на шее, а на ремешке, звонко соскальзывают, тоже ударяясь об пол. неловкое "упс... сорянчик" и проникновенный взгляд в сурово сверкнувшие глаза. труднее продолжать создавать препятствия на пути позволения и доверия и возводить вокруг себя, сложнодоступного-самодостаточного-недотроги, защитные стены. они беспомощно и жалко трескаются при каждом новом соприкосновении. словно это и правда настолько необыкновенно и трепетно. цукишима не может поверить. и это тоже начинает становиться непосильно трудным. продолжать не верить. убеждать себя в том, что не нуждается. длинные настойчивые пальцы переплетаются с теми, что ещё длиннее, и куроо заводит их руки за спину, позволяя практически обнять себя. нет, не позволяя. настаивая. не предоставляя выбора. труднее не тянуться в ответ с рвением и желанием, от которого сбивается дыхание. труднее помнить о необходимости дышать — не давать этим дерзким хитрым глазам и ловким движениям срывать с губ прерывистость, дикость, наслаждение. тецуро не смотрит. он считывает и гипнотизирует. в хорошем смысле. наверное? нет, точно не в хорошем. не для цукки. не от мира сего. глаза, которые не терпят поражения. а если и терпят — выходят из положения со всей своей грацией и уверенным "да поебать мне". кей поклясться готов, что ничего более нелепого, идиотского и, чёрт возьми, как ни странно, опасного не видел в жизни. и это действовало на нервы. настолько сильно, что не терять самообладание — тоже становилось труднее. интригующие. выразительные, властные, вязкие. невыносимые, незаконные, нагло-нежные. бесконечные, безумные, блядски-соблазительные. прямо сейчас цукишима забывает все прилагательные, но уверен, что мог бы составить раздражающе длинный выстроенный по алфавиту список эпитетов, рассказывающих слишком многое об этих глазах. и этого всё равно не было бы достаточно. и это трудно. трудно не сдаться им. ведь кей знает: в них легче лёгкого можно утопить всю его гордость и нарочитую отстранённость. куроо запросто поглотит ими его всего, и цукишима сомневается, что тот вообще сможет подавиться. только если не туда попавшей слюной, связанной исключительно с придурью самого тецуро. не с цукишимой. — я могу загладить это недоразумение поцелуем? — куроо кивает глазами им под ноги, указывая, вероятно, на наушники. и цукишима не тупой, честно. но он давится воздухом, потому что бегущий вниз взгляд тецуро опаляет его всего, разбрасывая искры по коже. и, возможно, он даёт слабину. но у него есть алиби (или ему хочется в это верить): продолжать стоять в насильственном объятии, всё ещё пытаясь убежать от поцелуя, — неудобно и слишком давит на шею. кей тянет его на себя, упираясь затылком в стену и бёдрами невольно проскальзывая по другим. короткий резкий вдох — и куроо расцепляет пальцы, чтобы вжаться ладонями в единственный устойчивый здесь и сейчас объект. он замирает руками по бокам от цукки. грудь поднимается — впитывает помутневший взгляд в память. раз. — так ты только испортишь всё, — на задержанном дыхании. два. — испортят всё только твои очки, цукки. три. трудно. трудно-трудно-трудно. четыре. трудно не сдаться. невозможно. цукишима поджимает губы и отводит взгляд. и, всё понимая, тецуро ловит его отвернувшуюся щёку ладонью, подставляя лицо обратно под свой взгляд. кей гибнет. давится непринятием и желанием умчаться прочь. и корчится, извивается внутри от восторга. — без них лучше. он даже почти не различает слов, окончательно расплавленный тихим низким голосом, что оседает теплом на лице. куроо всегда всё сходит с рук. цукишима не может противостоять — и только ворчит что-то неразборчивое, когда с носа стягивают очки, под дурацкое "вжух, самолётик" приземляя на мягкие пшеничные пряди. а потом горячие губы прижимаются к носу, и он прикрывает глаза, цепляясь пальцами за обнимающие его шею и лицо кисти. и всё труднее получается давать себе понять, что мгновение закончится — что придётся отпустить этот момент, растворив себя в ожидании следующего. нужно будет оставить это тепло, это тело, эту неловкость, эту пленительность. эту тягучесть объятий, нежность касающихся тела пальцев и глупость произносимых слов. — сегодня снова сразу умчишься домой дрочить в гордом одиночестве? но куроо делает всё только хуже. ведь цукишима, уже весь расслабленный и смирившийся, был готов к чёртову поцелую. а заполучил вместо этого статус позорно отдающегося школьника, не умеющего сдерживать бушующие гормоны. — почему бы тебе не сыпать в уши такими остроумными шутками кому-то вроде кенмы? тецуро ухмыляется, наклоняя голову. — потому что ты — не кенма? — произносит он с таким нравоучающим и издевательским выражением, словно цукишиме и правда не хватает извилин для столь очевидных вещей. на самом деле, с куроо просто невозможно говорить. слова кея — саркастическая защита. слова куроо — холодное оружие, голые факты. он попадает ими чётко в цель. каждый раз. цукишима банально не может не стремиться к побегу. и пока он не готов прикладывать максимум усилий и использовать на полную мощь всё, что ему дано, — тецуро знает, когда и куда ему нужно свернуть, и даже вполне отдаёт отчёт собственным действиям. хочется верить. он наклоняется близко-близко, останавливаясь дыханием над ухом. руки очерчивают туловище, опускаясь на бёдра, и вопрос звучит под беззвучный шелест пробирающихся к задним карманам брюк ладоней. — не хочешь сегодня ко мне? лёгкий укус тает на ушной дуге, окрашивая тонкую бледную кожу. — ты только посмотри на себя. так покраснел. и куроо хочет ещё. ему слишком нравится, как расцветают краски на этом молочном полотне. — что ты творишь? — но кей никогда не позволяет оставлять следы. тецуро — почти послушный. особенно когда пальцы игриво сжимают сзади, заставляя нахмуриться и предупреждающе назвать его имя. — случайность. — улыбающиеся губы возвращаются к уху, целуя всю поверхность и после оттягивая за мочку. — серьёзно, не представляю, как это происходит. может всё дело в том, что ты соблазняешь меня. кей уже не знает, как повернуть свой язык в нужном направлении, чтобы остановить исправно работающие дерьмовые подкаты. и он сдаётся, закидывая руки куроо на плечи и останавливая свой нещедрый выбор на его языке. и когда тецуро прерывает, чтобы бросить многозначительное: — цукки, я хочу чего-нибудь покрепче поцелуя. по-тёплому трепетное, надеющееся, странное до откровения и совсем не такое, чтобы думать лишь об извращённой стороне медали, — тогда цукишиме кажется, что, возможно, в следующий раз ему уже не будет так трудно затянуть узлы на их отношениях покрепче. — раз так боишься ходить после школы ко мне, идём в игрушечный магазин! кей вопросительно ведёт бровью, скептически и сощуренно пялясь на куроо. — зачем? он всё же опускает очки на нос, как бы осведомляя: "лавочка закрыта!". — зачем? куплю тебе плюшу-динозавра. — куроо улыбается во весь рот, замечая, как цукки, закрывая пол лица и опуская глаза, поправляет очки. смущён. очаровательный. — в тот раз денег не хватало. он роняет руку на чуть волнистую макушку, взъерошивая волосы под тихое "прекрати". не прекратит. и пусть сколько угодно ломается и старается делать вид, что ему всё равно. куроо ведь и сам упёртый. он тоже не прекратит.