The taste of your lips

Длинные пальцы потянулись к карману брюк, доставая оттуда розово-красную упаковку. Незнающие сказали бы «фу, что за девчачьи игрушки», накладывая на цвет свои гендерные стереотипы, но истинные ценители табачных изделий не смогли бы пройти мимо этого вмиг набравшего мировую популярность необычного вида. Клубничные Marlboro с легким послевкусием нежных сливок вошли в топ-продаж мирового рынка. Ведущие в новостях не упускали возможности похвалить гениального создателя продукции, не забывая маленькими буквами где-то внизу экрана указать привычное «курение вредит вашему здоровью», а каждый уважающий себя сценарист приписывал к основному сюжету небольшую сценку курения тех самых популярных сигарет. Ну так, для эстетического вида. Это стало неким клише. Большинство впускали в себя этот размеренно раскрывающийся ягодный дым, сильно не заботясь о личных предпочтениях. Нравится, не нравится — они всегда покупали только популярную продукцию, даже если на деле она оказывалась полнейшим дерьмом. Зато престижно и в глаза людям смотреть не стыдно, говорили они. Хван Хёнджин в их число не входил. Он никогда не останавливался на чём-то одном, всегда стремился к большему. К своему лучшему и правильному. И не сказать, что он был заядлым курильщиком. Вовсе нет. Хёнджин не был зависим — он позволял никотину обволакивать свои горло и легкие исключительно в вечернее время и не больше двух раз в день. Хван не курил, чтобы сбросить с плеч усталость или успокоить оголенные нервы — каждый вдох был подобен истинному наслаждению, позволяющему расширить границы своего сознания и прийти к чему-то большему. Чему-то великому. Вот и сейчас, стоя на балконе их с Феликсом большого двухэтажного загородного дома, Хёнджин плавным движением поджигает краешек сигареты. Тот поначалу живо искрится, а после меркнет. Хван подносит длинную и изящную, как и вся его натура, сигарету к пухлым губам, аккуратно зажимает её между ними и сдавливает, лопая капсулу. Хёнджин грациозно втягивает дым, позволяя тому коснуться своими полупрозрачными ручонками его слизистых оболочек, спуститься через глотку к бронхам и осесть в ячейках полых легких. На языке появляется первый, едва сладковатый ягодный привкус, и под действием никотина увеличивается скорость слюноотделения. Он выдыхает колечки дыма, смотря куда-то вдаль, где поблескивали яркие огоньки ночного города. Города, который никогда не спит. Все вокруг мгновенно наполняется ароматом свежей клубники. Настенные часы в соседней комнате пробивают ровно одиннадцать, а Феликса всё нет. — Опять задерживается, — Хёнджин улыбается уголками губ и заново подносит сигарету ко рту. Механизм действия всё тот же — неспешный глубокий вдох разгоняет дым внутри, а вкус клубники становится всё ощутимее. Хван в очередной раз выпускает никотиновый дым в открытое пространство, только уже не в виде колец, а одним сплошным потоком, и поднимает глаза к небу. Там всё как и каждую ночь — ярко мигающие и переливающиеся красно-зелёным звёзды, захватившие всё тёмно-синее небесное полотно. Время от времени можно заметить движущиеся белые или желтые точки — спутники. Ещё реже — стать свидетелем падения кометы. За все осознанные годы своей жизни Хёнджин удостаивался такой чести уже более четырёх раз. Ему нравилось представлять весь маршрут падающей звезды, её горящий длинный хвост и более короткое блеклое тело. Он фантазировал, предполагал, где эта звезда может осесть, где оставить свой след (и кого оставить без дома, если приземлится прямо на него). Ему нравилось загадывать желания, содержание которых он забывал уже через какое-то время. И они действительно исполнялись, словно сама Вселенная кричала о своей безмерной любви к Хван Хёнджину. Но больше всего ему нравилось, нет, он любил проводить воображаемые линии, соединяя точки между звездами в одно большое, или же маленькое, созвездие. Хван раз за разом, словно кистью размазывал масляную краску по холсту, вырисовывал фигуры в своём сознании. Чаще это были Большая и Малая медведицы, и Пегас. Но если к делу подключить новенький телескоп, который ему подарил Феликс на их четвёртую, кажется, годовщину отношений, то возможность более детально рассмотреть и другие созвездия в разы увеличивалась. Хёнджин облокачивается о бортик балкона, зажатая между двумя пальцами половинка тонкой трубочки, которая ещё какое-то время назад была изящной сигаретой в красной обертке, вновь рассекает воздух и стремится оказаться как можно ближе к слегка покрасневшим пухлым губам. И так круг за кругом, пока от сигареты не остаются лишь окурок и приятные воспоминания, а лёгкий сливочный привкус не даёт о себе знать. Хёнджин вдавливает уже изжитый себя окурок в пепельницу, и оборачивается на двери ровно в тот момент, когда его парень, весь такой домашний, с растрёпанными волосами и сонным взглядом, ненадолго останавливается в проёме. Погрязши в своих фантазиях, Хван даже не услышал, как тот вернулся домой. — Наконец-то я дома, — Ликс зевнул и прошёл внутрь, сразу же попадая в тёплые объятия своего любимого человека. Хёнджин зарывается длинными пальцами в его белоснежную отросшую шевелюру, покрепче прижимая к себе. — Как дела? Феликс на секунду напрягся, что не ускользнуло от внимания Хвана, но тут же расслабился и немного отстранился, по-прежнему держа руки у того на талии. — Уже лучше, — он заглянул в карюю бездну напротив, которая походила на бескрайний космос. Взгляд у Хёнджина стал более глубоким, руки поднялись на Феликсовы плечи, слегка массируя и разгоняя приятные импульсы по всему его телу, а в голосе послышались нотки беспокойства и привычной заботы. — И всё-таки? На самом деле всё было более, чем паршиво. Феликсу выть хотелось. Но Хёнджин точно не был виноват в том, что босс Ликса — тот ещё мудила. И уж точно не был виноват в том, что его парень принимает все близко к сердцу. Хёнджин проследил за неоднозначным опущенным взглядом Феликса, и это всё, что ему нужно было для целостности картины. — Опять начальство наседает? Ликс хмыкнул. Наседает, не то слово. — Он сегодня прямо посреди собрания заявил, что мне следовало раньше оповестить его о том, что я собираюсь в отпуск. Это при том, что я говорил ему это каждую неделю на протяжении двух месяцев. Ну куда ещё раньше? Так он ещё и некомпетентным меня назвал, мол я отказываюсь признавать свои ошибки, и что мне стоит быть учтивее. А самое тупое, что он теперь пьёт кофе с одной ложкой сахара вместо двух, а я на планерке принёс ему с двумя. Откуда я должен был это знать, если его секретарша вот уже пять лет делает ему этот дурацкий кофе с двумя ложками сахара? Это вообще не входит в мои обязанности, меня попросили заменить — я заменил. Какие вообще могу быть претензии? Как будто он знает, что я предпочитаю на обед. Ну бред же. Феликс вздыхает от тяжести всей этой ситуации и, наиграно хныча, утыкается лицом в шею Хвана, глубоко впитывая в себя этот чертовски опьяняющий запах клубничных сигарет. Хёнджин посмеивается, когда Феликсов нос щекочет кожу его шеи, и целует светловолосого за ушком, вызывая в ответ довольное мычание. — Так, может мне стоит навестить его и убедить в твоём профессионализме? Феликс оставляет трепетный поцелуй на изгибе Хвановой шеи и заглядывает тому в глаза. — Знаю я твои методы убеждения, — хихикнул Ликс, медленно заправляя выбившиеся прядки тёмных волос Хвану за уши. — Я тогда точно без работы останусь. И прежде, чем ты скажешь, что твои, то есть наши финансы позволяют мне не работать, я напомню, что мне очень нравится эта компания. Просто начальство клоунское и как-будто по объявлению набрано. — Всё-то ты знаешь, — бархатно смеётся Хёнджин. — Но если что, я с радостью проведу с ним воспитательную работу. — Я сегодня больше не вынесу разговоров об этом идиоте, — беззлобно признаётся Феликс, кончиками пальцев поглаживая костяшки на руке парня. — Хорошо, о чём хочешь поговорить? — О нас, — Феликс переплетает пальцы с пальцами Хвана, на миг блаженно прикрывая уставшие глаза. — Я соскучился. Хёнджин проводит большим пальцем свободной руки по Феликсовой скуле и спускается вниз к подбородку. Подцепляет его и выдыхает прямо в губы, заставляя парня почувствовать легкое головокружение: — Я тоже, Ликси. Каждый раз скучаю, как в первый. И это было чистой правдой. Их любовь была такой глубокой и безмерной, она росла и взрослела вместе с ними. Она была у них, а они были друг у друга. Феликс первый сокращает считанные между ними миллиметры, привставая на носочки в своих белых носках и пушистых фиолетовых тапочках. Руки окольцовывают Хванову шею, а губы плотно прижимаются к губам напротив. Ликс проводит языком по его приоткрытым пухлым губам, вбирая в себя как можно больше ягодного вкуса вперемешку с его природным. Состав такой же убийственный, как и Хиросима — только в хорошем смысле. Вылизав Хёнджина снаружи, он скользит языком внутрь, спешно сплетаясь для предстоящих жарких танцев с его влажным и тёплым языком. Хёнджин пробирается пальцами под ткань Феликсовой пижамной кофты и оглаживает молочную кожу боков. Он стискивает их, когда Феликс кусает его за язык и слегка оттягивает на себя, вырывая томный вздох. Их губы хаотично исследуют друга друга, словно молекулы в броуновском движении. Они льнут друг к другу, прижимаются настолько близко, плотно, что кислорода попросту не хватает. Но это не останавливает их, наоборот, заставляет углубиться и почувствовать легкое головокружение. А воздух всё ещё наполнен ароматом клубничных сигарет, и Феликс знает, что до конца жизни этот запах у него будет ассоциироваться только с Хёнджином — его истинной и последней любовью.