от друзей к возлюбленным

      Первое, о чём подумал Минхо, когда Хёнджин поцеловал его в грязной туалетной кабинке ночного клуба, что текила с апельсиновым соком на вкус не так уж и плоха. В стеклянном стакане, украшенном свежей апельсиновой долькой, этот напиток пускай и выглядел впечатляюще, но вкусовые рецепторы любителя удовлетворить не мог. На языке Хёнджина цитрус по-настоящему расцветал, будто слизнуть с трубочки каплю свежевыжатого сока. Пухлые губы, липкие из-за сахара и ещё не до конца стёртого вишнёвого блеска, напомнили Минхо о воздушном зефире в рождественском горячем шоколаде.       Мягко, нежно и по-детски невинно - так в грязных помещениях два напившихся друга детства не должны целоваться. По всем правилам, после того, как тебя прижали к заляпанной жидким мылом раковине, при этом не встретив никакого сопротивления, следуют горячие стоны, укусы до кровавых подтёков, жадные блуждания рук по разгорячённому телу и прочая пьяная мистерия. Если бы они были девственниками или недоступными скромниками, такую трепетность объяснить не составило бы труда. Но Минхо множество раз видел, как Хван развязно залазил рукой под юбки девушек на вечеринках или смущал всех во время игры в бутылочку своими ненормальными навыками одним языком довести до беспамятства. Что произошло сейчас?       Почему холодные ладони плеч касаются едва ощутимо, ниже спускаться не рискуют, только лишь большой палец успокаивающе разглаживает смявшуюся ткань белой рубашки. Почему колено не упирается между ног, требовательно разводя их шире? Почему губы...Дрожат.       Губы Хёнджина дрожат. Минхо нужно время, чтобы понять это, потому что первый порыв сносит крышу, лишает рассудка и вынуждает имя собственное стереть из памяти на добрые пять минут. Потому что это... Это Хван Хёнджин. Они друг с другом в младших классах на ночёвках одну кровать делили, да что там кровать, одно одеяло! Это Хван Хёнджин, тот самый чувствительный мальчишка, который прибегал к Минхо по вечерам весь в слезах после очередной ссоры с родителями и просил подержать его за руку. Это, мать вашу, Хван Хёнджин, разбивший за первый год учёбы в университете несколько десятков девичьих сердец. Клоун, кривляка, балабол, ловелас, непоседа...Как там ещё его?       Губы Хёнджина дрожат. И первое, что хочет сделать Ли - успокоить. Потому что именно этим он всегда и занимался: защищал, поддерживал, читал нравоучения. Он нёс Хёнджина на своих плечах после того, как в младших классах этот преисполненный нескончаемой энергией дурачок умудрился залезть на дерево, чтобы достать котёнка, но в итоге хорошенько навернулся, а зверёныш как ни в чём не бывало спрыгнул с ветки и, хвостом виляя, побежал к себе домой. И он всё ещё помнит, как Хван тогда прижался доверительно к его спине и носом уткнулся в пропахшую полевыми цветами футболку, испачкав ту своими слезами.       Минхо разрывает поцелуй слишком быстро и, кажется, достаточно резко для того, чтобы Хёнджин распахнул свои шоколадные глаза и уставился на друга по щенячьи испуганно. Пару минут назад этот увалень был пьян в стельку, почему же сейчас его взгляд такой осознанный?       - Извини...       - Испугался?       Они говорят в один момент. Хёнджин виновато и обиженно, что хочется по головке погладить и за ушком почесать. Минхо внимательно и требовательно, как всегда это делает, когда смущается проявлять заботу.       И тишина.       Молчание, повисшее в воздухе, давит на обоих парней, как небосвод на плечи Атласа. Хочется встать на колени, локтями упереться в пол и постараться выжить под тяжестью страха. От давления вены на руках распухают, в ушах шумит, и кажется, что голова вот-вот лопнет вместе с разгоряченным сердцем. Ли полосатый синий галстук дрожащими руками поправляет, ослабляет немного узел, чтобы дышать стало легче и на друга не моргая смотрит.       Для Хёнджина это пытка. Безжалостный палач к глазам подносит раскалённую кочергу. Спрятаться хочется, но некуда. Он же точно сделал этот шаг по пьяни, конечно же по пьяни, а не потому что с младших классов своими цепкими ручонками в ладонь Минхо вцепился и отпускать никак не желает. Это обычная тусовка, обычные пьяные ласки - давно стоило попробовать, в этом нет ничего странного - просто два друга, просто целуются, просто потому что могут. Хван не помнит, о чём думал, когда брал за руку танцующего Минхо и тащил в этот треклятый туалет.       Нет-нет, точно не о упругих ягодицах, обтянутых слишком зауженными джинсами. И уж никак не о растрёпанных тёмных волосах, пряди которых прилипали к взмокшему от быстрого танца лбу.       "Зачем-зачем-зачем?" - нервно думает Хёнджин, и, вопреки душевным метаниям, губы всё равно жадно облизывает, когда видит, как ослабляется галстук на бледной шее. Пульсирующие вены, изящный острый кадык, мурашки на молочной коже - уж лучше раскалённая кочерга в глаз, вернись, палач!       - Испугался? - зачем-то повторяет Минхо и вздрагивает, когда видит, как его друг отступает на шаг, спиной прижимаясь к холодной каменной стене. Его пиджак такого насилия со стороны грязного туалета не заслужил.       Ли, возможно, был бы рад услышать что-то вроде: "я перепутал тебя с кем-то там". Потому что тогда между ними точно ничего не испортится и уже завтра вечером он со спокойной душой придёт к Хёнджину в квартиру и они посмотрят какой-нибудь второсортный ужастик и заснут на одном диване.       Но Хёнджин только беззвучно шевелит своими невозможно мягкими (Минхо теперь точно знает) губами и бледнеет, почти сливаясь со стеной. За запертой дверью басы, на сцену вышел местный диджей - время для того, чтобы остатки адекватных умов покинули увеселительное заведение.       Под ногами разбитая плитка безобразно скрипит - Минхо морщится, когда случайно наступает на один из обломанных кусочков и тот выпрыгивает из положенного места, оставляя после себя крошки песка смешенного с цементом. Пахнет сыростью, штукатуркой и чьей-то надломленной психикой. Будто в этих стенах только что человека убили.       Хёнджин высокий и чертовски милый, особенно сейчас, когда разрывается между желанием продолжить и здоровым порывом сбежать из этого пропахшего утопией туалета. Минхо хочет над ним посмеяться, как всегда это делал, а потом пригладить заплетённые в хвост тёмные волосы и похлопать по плечу, мол "с кем не бывает?".       Вот только сил хватает лишь на то, чтобы безвольной куклой осесть на пол и прижаться виском к ледяной ножке раковины. Отрезвляет. Охлаждает. Грязно только, но до дома на такси пять минут, потерпеть можно. Мама скажет: "до чего ты докатился?", папа посмеётся: "пора становится умнее", бабушка возмутиться: "грязно же, внучок!".       - Только не злись, пожалуйста... - эта просьба звучит настолько отчаянно, что сердце в груди сжимается, и хочется хорошенько головой о пол приложиться и черепную коробку разбить так же, как кто-то эту отвратительную блевотного цвета плитку. Хёнджин никогда не разговаривал с ним так - извинялся пару раз, смущался порой, было дело даже ругался, но вот так надрывно... Как сорваться неожиданно с каната. И в бездонную пропасть в слепой надежде найти точку опоры. Ему это не идёт: пусть скачет, как умалишённый, кричит изо всех сил что-то смешное и глупое, танцует до жжения в лёгких, плачет от усталости даже... Пусть! Но не так, не здесь и не после этого поцелуя.       Потому что всё становится почти по-взрослому сложно. А им двадцать и они не планировали взрослеть.       - Я не злюсь... - Минхо смотрит на Хёнджина так, как делал это в детстве у кабинета врача на плановом школьном осмотре. Хван умолял пойти с ним, потому что уколы он ненавидел ещё больше, чем баклажаны, а Ли только и мог, что поднять вверх большой палец и сказать что-то вроде "в кабинете врача ещё никто не умирал...наверное". Маленький и наивный Минхо тогда обещал: "потерпи и я куплю тебе самое вкусное мороженое!". Он всегда покупал. Прокатит ли такое сейчас? Едва ли...       Между ними за краткое мгновение словно земля расщепляется, каменные плиты летят в бездонную пропасть и как ни тяни друг к другу руки - достать до кончиков пальцев никогда не сможешь.       "Это всего лишь поцелуй!" - убеждает сам себя Минхо, разгоряченными пальцами хватая с туалетного пола кусачек разрушенной плитки, сжимая его своими руками безжалостно, будто от этого чья-то жизнь зависит. Ни черта не получается - приходится бросить раскрошившийся кусочек в туалетный бачок. Там ему и место.       "Это всего лишь поцелуй!" - беззвучно шепчет Хёнджин, псом зашуганным глядя на старого друга. Он хочет сбежать - желательно из города, желательно на парочку недель, пока вкус дынной жвачки с губ не сотрётся - но вместо этого снимает с себя удлинённый пиджак и протягивает Ли.       - Надень, или сядь на него хотя бы. Здесь холодно.       Эта неуместная забота пробуждает. Заставляет Минхо встрепенуться и тихо рассмеяться - будто подушечками пальца к бархату прикоснуться. Хван млеет от этой мелодии.       Какого чёрта Ли себе накрутил? Напился в стельку и вообразил, что такая ерунда способна вычеркнуть годы упорного труда на благо настоящей дружбы. Это Хёнджин с детства был королём драмы - ущипни за плечо и он такую сцену устроит, что половина двора сбежится на эти предсмертные кричи! Отчего сейчас рассудок не теряет? Может быть и правда стоит ущипнуть.       Минхо, видимо, последние мозги отшибли собственные сомнения. Потому что он на самом деле тянет руку к лодыжке друга и сильно так, явно болезненно, щипает. У Хёнджина глаза широко раскрываются - доходит не сразу, сперва он моргает, как юнец перед журналом для взрослых, а после запоздало вскрикивает:       - Придурок!       - От придурка слышу.       Они смеются. Чуть более свободно теперь, когда понимают, что некоторые вещи остаются прежними несмотря ни на что.       - Вставай, ещё немного и ты отморозишь себе что-нибудь ценное.       Хёнджин протягивает руку, и Минхо цепляется за неё почти отчаянно. Это на него не похоже совсем, он, конечно, создаёт впечатление человека дерзкого, но на деле склонен к тому, чтобы понежничать и лишний раз не показывать силу. Возможно, он боится упасть.       Хван холодные, аккуратные пальцы сжимает уверенно, словно говорит: "только попробуй свалиться".       Они не стоят на месте слишком долго, в глаза друг другу смотреть неловко - как пытаться вспомнить имя "любовника по пьяни". Тут же отпускают руки - и Минхо конечно же, определённо, совершенно точно, не поглаживает тыльную сторону всё ещё дрожащей ладони.       - Пойдём-ка домой, завтра к первой паре.

***

***       На следующее утро Минхо просыпается с головной болью и привкусом текилы с апельсиновым соком на губам. Чистит зубы так яростно, что сплёвывает пену вместе со сгустками крови. Клубника в молочном шоколаде, лепесток розы на снегу, яблоко в бархатных руках наивной Белоснежки - бесчисленные сравнения на дне мраморной раковины, от которых наизнанку воротит. Минхо загипнотизирован собственной второй отрицательной. Но даже она с дёсен яда чужой слюны не выводит.       Чёртов Хёнджин. Он явно сейчас видит сны, сминает свое верблюжье одеяло крепкими бёдрами и губами как рыба причмокивает.       Минхо тоже хочет спать. А ещё он хочет забыть. Хочет? ХОЧЕТ? Только после того, как сам для себя решит, отчего в тот момент губы ловеласа дрожали так, словно это был поцелуй со смертью.       - Что с тобой не так? - задаёт вопрос отражению в зеркале, но встречает только непонимающий взгляд и следы пьяного вечера под глазами. В такие минуты Минхо корит себя за то, что решил быть прилежным студентом - хотелось прогулять первую пару, попросить старосту не ставить пропуск в журнале посещаемости, но он стал жертвой собственных амбиций. Как печально!       А после он в идеально выглаженном коричневом джемпере приезжает в университет и, влив в себя 500 мл американо, идёт на пары. Телефон в руки не берёт, правда сам не знает, чего именно боится: увидеть сообщения от конкретного человека или выйти на контакт с реальным миром в целом.       А у Хёнджина вместо тёплого одеяла и приятного сна стояк на лучшего друга и грязные фантазии. В этих фантазиях Минхо не прервал поцелуй в туалете. Он стянул с себя треклятую рубашку, бросив её на бачок унитаза, и грудью обнаженной прижался к холодной каменной стене - "возьми уже то, что тебе с детства принадлежит". В этих фантазиях Хёнджин упругие ягодицы оглаживает, немного оттягивает чёрный кожаный ремень, случайно рвёт шлёвку дорогих брюк, в спину зубами впивается до фиолетовых подтёков, языком ведёт по острым лопаткам, носом втягивает запах лавандового геля для душа, упивается тихими дрожащими вдохами. О, да, Минхо бы сдерживался - он же тот ещё недотрога, у него табу на сильные эмоции.       Хёнджину не 16 лет, фантазии в постели давно в прошлом, и он ненавидит это всем сердцем. Особенно ненавидит, когда закидывает в стиральную машинку испачканное постельное бельё и вспоминает, что привёз этот комплект ещё из дома родителей. Возможно, именно на нём они с Минхо сидели, когда смотрели старые ужастики и ели чипсы.       Он пропускает первые две пары, решив, что сейчас куда важнее выпить кофе и прогуляться по парку. На детской площадке толпа мальчишек и девчонок устроили игру в вышибалы, их заразительный смех вынуждает сделать пару шагов назад, в сахарное прошлое.       - Не хочу домой, родители опять поругались, - Хёнджин подкидывает в руках небольшой мячик, но запинается о бордюр, когда пытается его поймать, и неудачно падает, разбивая колено. Он всегда был неловким - то в ногах собственных запутается, то головой о что-то хорошенько ушибётся, то в лужу упадёт - считать собственные синяки на теле давно не интересно, он перестал плакать из-за такой нелепости ещё лет в шесть.       - Но ты замёрзнешь, если останешься на улице, а ко мне сегодня нельзя, приехала мамина подруга со своей дочкой, они такие противные, что обязательно начнут доставать нас, - Минхо смотрит на кровоточащую ссадину по-взрослому недовольно, но не ругает за невнимательность. Большой любитель поворчать на самом деле обладает пушистым, кошачьим сердцем - в карманах его брюк всегда есть запасные пластыри, и все с Человеком Пауком, как Хёнджин любит.       На колене красуется яркий лейкопластырь, Хёнджин довольно изучает изображение любимого супергероя на нём и забывает о всех проблемах. Будто Минхо знает какую-то тайную магию и врачует от всех болезней мира. Возможно, он бы мог стать вторым любимым супергероем Хвана.       - Мама терпит отца из-за меня, - они давно покинули площадку и теперь любуются закатом, расположившись на поляне неподалёку от дома Минхо. Хёнджин внимательно изучает ростки клевера, считая на каждом количество листов, - я мешаю им быть счастливыми.       - Глупости, - Ли цокает, тоже так забавно по-взрослому, словно хулиган из старших классов, и толкает друга в плечо.       - Но это так. Она бы давно ушла от него, но...       - Глупости! - Минхо немного повышает голос и срывает откуда-то взявшийся четырёхлистный клевер, грубо всучив его в руки растерянного Хёнджина, - Ты не можешь мешать кому-то быть счастливым. Ты и есть счастье.       Хёнджин помнит, как сильно щипали раскрасневшиеся щёки солёные слёзы в тот вечер.       Воспоминания будоражат чувствительное сердце - Хван сжимает в руках телефон, зачем-то отыскивая в мессенджере Минхо. Срочно нужно написать, встретиться, убедиться, что ничего не изменилось, что подаренный клевер с тех пор не зря хранится на странице затёртого комикса о Человеке Пауке.

"Придёшь сегодня смотреть то телешоу? Ты назвал его дурацким, но с меня пиво и закуски"

***

      Минхо ничего не отвечает, но приходит. Для них это нормально. Как и то, что на плече Ли сумка с ноутбуком. Он ещё с первого выпуска телешоу дал понять, что оно ему не интересно. Хёнджин впервые допускает мысль о том, что всё это на самом деле странно. Он мог бы заниматься дома, в тишине и спокойствии, но выбирает слушать, как Хван хрустит чипсами и подпевает музыкальным интро.       А вообще...Плевать. Серьезно, совершенно плевать. Минхо здесь, и этого достаточно. Он недовольно хмурится и говорит что-то о том, что Хёнджин безответственный и нельзя прогуливать пары.       Хван смеётся и тихо вторит:       - Что бы я без тебя делал?       - Скорее всего, валялся под забором.       - Нет, серьёзно... Чтобы я без тебя делал.       Минхо выпрямляет спину и несколько секунд смотрит немного взволнованно. Как в тот день, когда Хёнджин сказал, что хочет жить отдельно от родителей.

"Ты в порядке?"

      Вопрос, повисший в воздухе. То, что не следует озвучивать, потому что правда на поверхности и отчаянно пытается затонуть в необъятном океане.       - Чего смотришь так? Просто палец обжёг, пока рубашку гладил на завтра.       Хёнджин знает - стоит ему сказать что-то подобное, и остатки напряжения обязательно рассеются. Он протягивает правую руку, закатывает рукав худи и указывает на небольшой ожег, украшающий молочную кожу чуть выше запястья. Напоминает ветвь кипариса. Совсем не романтично.       - Господи... - Минхо качает головой, ставит сумку с ноутбуком у дивана и что-то достаёт из кармана брюк, - иди сюда.       Хёнджину двадцать. Он может подвернуть ногу на лестнице, удариться о что-то, пока смеётся, пролить на себя кофе или упасть со стула. И Минхо не посмотрит на него так, как делал это отец после двойки за контрольные в школе.       - Ты что, до сих пор такие носишь? - когда Ли показывает маленький красный пластырь с улыбающимся лицом Человека Паука, Хёнджин заразительно смеётся, как можно громче, чтобы не расплакаться здесь и сейчас. Ему не шесть, ему совсем не больно, он нашёл своё место и готов остаться в этом мгновении до скончания веков. От такого не плачут.       В груди болезненно ноет - тянет так, что хочется пополам согнуться и перестать дышать. Но руки Минхо приятно прохладные и мягкие, как у мамы, он бережно заклеивает ожёг, словно кожа Хёнджина драгоценности подобна. И вдруг шумно выдыхает...       Оказывается, они оба забыли о функции лёгких на несколько фантастических секунд.

***

      Жизнь любит забавляться. Она ставит подножки в самый неподходящий момент. Тычет пальцем, если ты случайно надел кофту задом наперёд. Проливает кофе на штаны перед свиданием. Хёнджин давится долькой мандарина, когда с экрана телевизора ведущая телешоу спрашивает:       - Так, вы считаете, что поцелуи между друзьями - это нормально?       Пальцы Минхо замирают над клавиатурой ноутбука. Проектная работа успешно забыта. За окном гробовая тишина. Хёнджин хочет кинуть пустую бутылку из под пива в экран, потому что ведущая дико бесит.       - Давай лучше посмотрим кино, - на выдохе произносит Хёнджин, переключая на следующий канал. Слава богам, ангелам и всем остальным, что там повар-любитель рассказывает о способах приготовления домашней лапши. Чудовищно интересно!       - А что не так? - Минхо не поднимает глаз, отвечает резче, чем обычно. Будто кот, готовый вот-вот укусить нерадивого хозяина, - какая-то проблема с дружескими поцелуями?       - А такие бывают? - Хёнджин мысленно ударяет себя по затылку. Смачно так, с кулака - чтобы навсегда урок запомнить и язык за зубами держать. Воображение у него превосходное, поэтому и стонет сквозь зубы тут же, отчего Минхо удивлённо глаза кошачьи раскрывает и моргает так невыносимо медленно.       - Значит вчера не по дружески было? - Ли обещает, что со следующего года пойдёт в театральный кружок, казаться холодным и безжалостным у него получается на все пять с плюсом. Крышку ноутбука захлопывает с громким: "прекратите", тем самым показывая, что разговор этот на самотёк не пустит.       Страшно, но решать надо. Проблеме не один день - она начала зарождаться пятнадцать лет назад, когда Хёнджин открытку с цветочным оригами подарил не девочкам на площадке, а раскрасневшемуся от гордости Минхо.

"Почему я?" "А разве это мог быть кто-то другой?"

      - Минхо, я не хочу это обсуждать, давай лучше...       - Напьёмся так сильно, что начнём друг друга лапать? Закончим дружеские посиделки совместной дрочкой?       - Заткнись, умоляю!       Как два волка в клетке. Смотрят друг на друга жадно, голодно - разорвут в клочья и кровью, как настоявшимся вином, упьются. В комнате температура достигает критической точки - так жарко, что горшочный цветок на журнальном столике со скоростью света вянет. А у Хёнджина губы влажные - не от пшеничного пива, а от слюны, которую испробовать хочется до белых точек перед глазами. Минхо пьянит жар, собственная храбрость и аромат мандарина с черным перцем (чёртов Хван и его особенная туалетная вода).       - Если в этом свитере тебе жарко, то сними, чего разоделся? - Хёнджин сминает в руках крышку от бутылки, играется с неё, крутит между пальцами. И смотрит, как лев перед охотой. У Ли едва слюна по подбородку не стекает - до чего грязный взгляд, на зрачки стоит пометку 21+ наклеить. Храбрится, бравадится - смельчак Хван - только ноги под журнальным столиком трясутся.       Нет здесь волков. Нет львов. Только два кролика.       - Это предложение? Дружеское? - Минхо иногда называют злым, чаще заносчивым, могут наречь грубым или резким. Он может неожиданно засмеяться, так же неожиданно прерваться. Может закатить глаза при разговоре с кем-то или вовсе встать и уйти, как только диалог перестанет быть интересным. Несмотря на это, сейчас Ли на ноги встаёт с трудом, придерживается о ручку дивана и едва не падает, ощущая тяжесть необдуманного решения на плечах.       Подходит к Хёнджину как кот к новому хозяину медленно, будто принюхиваясь, и замирает в ногах. "Погладь или выкинь".       - Хватит молчать, Хван Хёнджин. Ты со своими девками язык прикусить не можешь, а тут будто воды в рот.       У Хёнджина на самом деле в голове мыслей нет - выветрились, как иссохшие листья осенью, разлетелись по свету мелкими крошками, стали прикормом для изголодавшихся насекомых. Он изучает музейный экспонат, к которому руки тянуть запрещено и страшно. Галатея...       Если это сон, то он уж слишком ядовитый. Яблоко съесть и в гроб завалиться. Если реальность - пора закрыться в психиатрической лечебнице.        - Пообещай, что ты и дальше будешь эти пластыри таскать. Потому что завтра я точно упаду на лестнице. Или бритвой порежусь с утра... - Хёнджин неожиданно много лепечет, говорит так быстро, что слушать тяжко становится. И громко, надрывисто. Его обыкновенно нежный голос сейчас заставляет нервно сглотнуть и пошатнуться. У Минхо выбор - упасть в руки друга или назад на стеклянный журнальный столик.       - Я покажу, где их покупаю...       - Мне нужны те, что ты в своих пальцах держал. Твои пластыри. И руки твои.       У Ли в глазах мириады звёзд - все такие яркие, что хочется лицо ладонями закрыть и спрятаться в тёмном деревянном шкафу. Он вперёд свою ладонь тянет - зацепиться бы хоть за что-то - и пальцы дрожащие разжимает.

"Поймай же, не видишь, я падаю?"

      Хёнджин аккуратно касается рукой руки. Ладонь к ладони прижимает и дивиться: у Минхо пальчики маленькие, тонкие и очень тёплые. Удивительно, сколько на самом деле в них силы. Это они разбили нос мальчишке, который в младших классах назвал Хёнджина "принцессой". Они же вправляли растянутое запястье после падения с качели.       - Тогда и ты таскай дальше мне свои оригами домой. Будет, чем украшать полки, - Минхо усмехается, в его ярких, шоколадных глазах невозможно утонуть, потому что они как воздух, как все целебные воды мира. Хёнджин чувствует себя по-настоящему живым и правильным только тогда, когда смотрит в них.       Пуховое одеяло холодной зимней ночью; "я буду защищать тебя лучше твоего отца" - вместо "спокойной ночи" перед сном; "нет ничего плохого в том, чтобы любить кошек больше, чем людей"; первый совместно приготовленный завтрак в младших классах; первое падение с двухколесного велосипеда; нелепо нарисованные цветными карандашами открытки на новый год; поход в кафе после летней подработки; объятия перед вручением дипломов в школе. Они не помнят, когда познакомились впервые - кажется, просто знали друг друга ещё в той, неизведанной жизни до появления на свет. Минхо ненавидит сантименты. Хёнджин не умеет говорить что-то трогательное. Отчаянно нужно сесть на колени у раздвинутых ног и щекой прикоснуться к острому колену. Когда Минхо делает это, Хёнджин не удивляется - коты на то и коты, чтобы ластиться.

***

      У Хёнджина губы мягкие, словно сахарная вата. Возможно, они могут растаять, стоит горячим языком коснуться. Минхо боится их прикусить, трепетно сцеловывает собственную слюну, довольно мурлыча - как крем на торте попробовать.       - Нежный такой, - усмехается Хёнджин, а у самого руки дрожат, за свитер Ли цепляются так крепко, что тот вот-вот к чертям разойдётся. У них целая ночь впереди, но кажется, будто как в школьные годы - пара минут и мама придёт, застукает за приставкой, накажет.       - Тише ты, порвешь, будешь новый покупать, - Минхо шипит, холодные ладони отталкивает и сам кофту приподнимает, обнажая подтянутый живот, - трогай, на бойся.       Хёнджин не боится. Он трепещет. Словно видит само величие. Минхо для него искусство. Лучший музейный экспонат. И первое, к чему тянется, это родинка чуть выше пупка. Маленькая, аккуратная. Указательным пальцем её оглаживает, забывая, как дышать.       - Нравится? - Минхо хочет звучать уверенно, казаться смелее. Но голос срывается, когда холодные руки касаются острых ключиц, проводят по ним едва касаясь, словно рисуют что-то непременно вдохновляющее - черт...       - Красивый...       Они смотрят в глаза друг друга. Смотрят так долго, что голова кружится. Мир рушится, прежние устои канули в Лету, на руинах новый песочный замок строится, молоточки о гвозди стучат и стучат. Минхо в глазах Хвана тонет, они такие тёмные и такие глубокие, как самый сладкий кошмар. Тот, от которого бежишь, запинаясь о развалившиеся доски, как никогда ощущая себя живым. Срывается первым - поддаётся вперёд, кончиком носа касается щеки, ведёт до подбородка, жадно вдыхая аромат мятной пены для бриться. У Хёнджина тысячи запахов - гель для душа, туалетная вода, порошок, кондиционер, пшеничное пиво, сырные чипсы, клубничный мармелад - и каждый их них Минхо знает. Перечислит даже если среди ночи разбудишь и под дулом пистолета вспомнить заставишь.       Хван стягивает с Минхо ненужную одежду, толкает животом на диван и нависает сверху, грудью прижимаясь к спине. Сладкая власть - оживший утренний сон - на зубах скапливается слюна, хочется укусить. - Мне нужно было сделать так ещё тогда. Минхо под ним дрожит. И это отрезвляет. Как опустить ногу в холодную ванную. Как подставить лицо под первые декабрьские снежинки. - Ты чего? - Ничего, всё в порядке, - в голосе нет страха. Минхо доверяет, как никому другому. Просто странно... Почувствовать себя слабее. В их отношениях всегда было иначе. Это возбуждает и это ломает. Ломает не Минхо, а лёд, который он незаметно возложил вокруг себя. Поцелуи стирают последние границы - следы, оставшиеся на теле, служат вечным клеймом. Хёнджин обещает себе набить тату под ключицей, там, где Минхо прикусил его кожу впервые. Эта близость кажется бесконечной и слишком быстрой одновременно. Когда запах чужой кожи навсегда впитывается в тело вместе со слюной, последние силы иссякают. Минхо дышит тяжело и глубоко, утыкается носом в горячее плечо и говорит что-то, возможно, даже немного обидное. Вроде: "мог бы поаккуратнее" или "я о тебе заботился, а ты обо мне как-то не очень". Хёнджин смеётся, гладит растрепавшиеся волосы, щекочет за ушком, всё то же, что хозяева делают с котами: - Так...Ты согласен делить со мной одну кровать и дальше? - Один диван в твоём случае.