Он был таким холодным

— Привет. Он произнёс это на грани усталости, борясь с тем, чтобы не забрать слова назад, не видя никакой ответной реакции. Кадзуха вздохнул, сложив руки на груди и уставился в пол, пока напряженная тишина накрывала их обоих с головой. Ему хотелось ударить Скарамуччу с каждым днём всё сильнее, видя, как темноволосый отстраняется от него. Это началось ещё пару месяцев назад, но Кадзуха упрямо не обращал внимание, думая, что у Скарамуччи сейчас такой период. Апатия. Всё должно было прийти в норму через некоторое время. Они должны были снова начать пить чай по ночам, сидя в тишине на промозглой кухне под одним пледом, а после возвращаться в постель под тихое щебетание птиц за окном. Они должны были снова начать прогуливать учёбу два раза в неделю, чтобы насладиться компанией друг друга. Этого не происходило. Они жили вдвоем уже несколько лет, — с тех пор, как закончили вместе школу, и если раньше Кадзуха мог с легкостью назвать Скарамуччу своим лучшим другом, то сейчас... Он не знал, кто они теперь друг другу. Это началось одной дождливой ночью, когда Кадзуха рутинно заваривал им фруктовый чай, видя, что Скарамучча снова не может заснуть из-за грозы. Ему не терпелось усесться вместе с ним на потёртый диван, укрыться пледом и наслаждаться тишиной, наблюдая за каплями дождя на окне. Скарамучча отказался. Впервые. Недоумение тогда отразилось на лице Каэдэхары, но он терпеливо кивнул, ожидая, что последуют объяснения. Темноволосый тогда лишь пожал плечами, уходя в свою комнату и запираясь на замок. Кадзуха ждал день, второй, третий, прежде чем понял: Скарамучча больше не желает проводить с ним время. Он терпел полторы недели, всё ещё надеясь, что темноволосый пересмотрит своё решение. Он ждал его каждую ночь, готовил чай на двоих и приносил плед, если вдруг... Это не имело значения. Скарамучча отдалялся с каждым днем всё сильнее, разговаривал с каждым днём всё меньше, пока они не достигли пика. Сейчас создавалось впечатление, будто они незнакомцы, живущие по соседству в одной квартире. Когда Кадзуха просыпался, Скарамучча уже был за пределами квартиры, — это удручало. Возвращаясь домой, светловолосый замечал приготовленный ужин, съеденный наполовину и больше никаких следов присутствия второго человека. Скарамучча почти не выходил из комнаты, а если выходил, — они не разговаривали, лишь обменивались взглядами, которые ни о чём не говорили.

Молчаливое приветствие.

И такое же молчаливое прощание.

Каэдэхара не понимал, как они докатились до такого. Их дружбу не разрушила даже бытовуха в первый год их сожительства. Они много ссорились, — каждый день, если быть точнее, но установили несколько правил и соблюдали их с большим успехом, чем ожидал Кадзуха. Вечерами они выбирались в город, не желая прозябать в четырёх стенах и им не было скучно друг с другом. Они знали друг друга с детства, они планировали жить вместе с третьего класса начальной школы, но теперь Каэдэхара не был уверен, что это имело смысл. Всё-таки, совместная жизнь их погубила. А возможно, их погубило что-то другое, Кадзуха не знал. Он устал, на самом деле. Устал пытаться вернуть их дружбу, устал думать о том, почему всё так произошло, устал от мыслей и предположений. Он устал от одиночества. Ему было больно наблюдать за таким же потерянным Скарамуччей, который, в отличие от него, не двигался вперёд и не искал способы решения проблемы. Он просто был. Это вызывало в Кадзухе ярость, которую он подавлял, не желая накалять их отношения до предела. Возможно, это было эгоистично, — хотеть, чтобы всё вернулось на круги своя, но он не мог отпустить. Скарамучча вызывал в нём эмоции; такие, которые не вызывал никто другой. И даже сейчас, вместо того, чтобы бросить попытки заговорить с темноволосым, Кадзуха терпеливо ожидал, склонив голову набок. Его взгляд замер в одной точке, а лицо не выражало ничего, кроме пустоты. Он смотрел вникуда и не мог заметить отчаянного взгляда, брошенного темноволосым. Скарамучча олицетворял страх. Кадзуха застал его врасплох, вернувшись сегодня намного раньше обычного и, услышав его тихие шаги в коридоре, Скарамучча лишь устало вздохнул и понадеялся, что светловолосый пройдёт мимо. Не заметит его. Не заговорит. Этого не произошло. Конечно, чего он вообще ожидал. Кадзуха никогда бы не отказался от разговора, который помог бы разобраться в их отношениях. Проблема была в том, хотел ли этого Скарамучча. Скарамучча хотел. Но он всегда считал себя трусом. — Пойдём, погуляем, — Кадзуха нарушил молчание, отчего Скарамучча напрягся, вслушиваясь в такой родной голос. — Даже если холодно. Даже если не на улице, — с горечью подумал темноволосый, прежде чем кивнуть в пустоту. Кадзуха заметил. Он был на грани помешательства, когда молча вышел из квартиры, ожидая, что Скарамучча последует за ним. Он не слышал его шагов, но надеялся, что темноволосый действительно принял его предложение и не сидит сейчас запертым в своей комнате, как делал всегда, стоило лишь Кадзухе попасть в его поле зрения. На улице и правда было холодно. Настолько, чтобы успеть замерзнуть, пока они неспешным шагом в тишине направлялись мимо домов, лишь изредка обмениваясь взглядами. Забавно, — думал Кадзуха, останавливаясь посреди безлюдной дороги, освещенной лишь одиноким фонарём. Скарамучча всё ещё плелся сзади, судя по скрипящему снегу под его ногами, и будто бы боролся с тем, чтобы снова не сбежать. — Покурим? — раздался несвойственный Скарамучче хриплый голос, словно гром среди ясного неба. Несвойственным было и то, что он на автомате протянул светловолосому сигарету, будто уже делал это. Представлял. — Знаю, что холодно. Каэдэхара кивнул, машинально протягивая руку навстречу и обхватывая ею чужие пальцы с зажатой в них сигаретой. Тепло. Жаль только, что тепло от чужой руки не могло согреть остывшее сердце. Постепенно Кадзуха расслабился, вдыхая сигаретный запах вперемешку с до боли знакомым запахом лаванды и фруктового чая. Никотин обжигал его лёгкие так сильно, как не обжигал никогда. Он вспоминал свой шестнадцатый день рождение, когда впервые затянулся сигаретой, — они стояли бок о бок, прижимаясь друг к другу лбами и курили, передавая бычок из рук в руки. Каэдэхара думал тогда лишь о том, насколько интимным был этот момент и как сильно он хотел запечатлеть его в своей памяти. — Знаю, что из-за меня, — шёпот сбоку вывел его из задумчивости, заставляя кожу покрыться мурашками. Кадзуха повернулся на голос, позволив Скарамучче скользнуть по его лицу и заметить приподнятую бровь в немом вопросе. Который Скарамучча оставил без ответа. Возвращаясь домой, Кадзуха понял, что его надежда разбилась о безэмоциональную маску синеволосого, который лишь скользнул по нему своим незаинтересованным взглядом и отодвинулся на пару шагов, выкидывая бычок в снег. Каэдэхара не был мазохистом и уж точно не любил боль во всех её проявлениях. Он старался оградить себя от неё как физическом, так и в эмоциональном плане. Но сейчас он слишком ярко почувствовал, как больно становится от понимания, что уже не будет как раньше. Он всё ещё загнанно дышал, когда заваривал облепиховый чай, по привычке потянувшись за второй кружкой. Он чувствовал, будто внутри кто-то поковырялся ножом и сейчас у него в сердце была гнойная рана, которая никак не хотела затягиваться. Светловолосый даже не обратил внимание на то, как тихо прокрался Скарамучча, подсаживаясь непозволительно близко, чтобы чувствовать его колено своим. Он не отреагировал даже тогда, когда темноволосый накрыл их обоих пледом, — как в старые добрые и заметил Скарамуччу лишь тогда, когда его рука потянулась к чашке с чаем. Ещё не остывшим. Кадзуха вымученно улыбнулся, чувствуя, как по лицу текут слёзы, но не предпринял попыток остановить их. Он оплакивал их разрушившуюся дружбу, за которую бы отдал всё, что угодно. За Скарамуччу он бы отдал даже своё сердце. Темноволосый позволил ему выплеснуть все накопившееся эмоции, потягивая чай так, будто это было самым интересным занятием в этой комнате. Скар точно не наблюдал за светловолосым краем глаза и не вздрагивал каждый раз, когда слышал его приглушенный всхлип, который Кадзуха старался замаскировать под хриплый кашель. Они молчали в, на удивление, уютной тишине, отчего слёзы потекли по лицу Кадзухи с удвоенной силой и он закрыл глаза руками, понимая, что они собрались на кухне впервые за много месяцев. Как раньше. — Знаешь, что я понял за это время? — голос Каэдэхары звучал приглушенно из-за рук на лице, но в нём чувствовалась такая печаль, что Скарамучча невольно поежился. — Что не ценил все моменты, проведенные с тобой. Что хотел бы чаще слышать твой голос, чаще видеть твоё лицо и чаще заботиться о тебе. — Люди называют это любовью, — невесело хмыкнул Скарамучча, всем своим видом показывая, насколько ему сейчас неуютно. — Почему? — прошептал светловолосый в оглушающей тишине спустя несколько минут. Он не знал, о чём конкретно спрашивает. Почему Скарамучча так поступил? Почему закончил их дружбу таким ужасным способом? Почему отстранился, ничего не сказав? Почему не пожалел чувств Кадзухи? Почему он такой холодный? — Я понял, что что-то не так в сентябре, — голос Скарамуччи тихий и надломленный и Кадзуха замолкает, вслушиваясь в слова. Скарамучча наконец-то рассказывает. — Когда ты снова позвал меня пить этот дурацкий чай, а ведь я даже не любил его. Каэдэхара отшатывается от него, как от прокаженного, прежде чем понимает. Любил. Не люблю. Он позволяет им ненадолго погрузиться в тишину, зная, что, возможно, другого разговора не будет. Возможно, это первый и единственный раз, когда Скарамучча набрался смелости. — Наверное, мне стоило быть предусмотрительнее, но я каждый раз говорил себе: может мне кажется? Может, я обманываю себя? — слова темноволосого звучат искренне и Кадзуха не может сдержать всхлипа. Он понимает. И понимание накрывает его с головой, погружая в истерику. Он плачет безутешно, даже не пытаясь стереть слёзы с лица и снова отшатывается, когда видит, как тянется к нему рука Скарамуччи. — Почему ты ничего не сказал? — А что бы я сказал? — слова звучат намного громче, чем рассчитывал темноволосый. — Я люблю тебя, — шепчет Каэдэхара одними губами, не замечая, как замирает Скарамучча рядом, невидящим взглядом глядя на него. Он повторяет эти слова раз за разом, обнимая темноволосого за плечи и наблюдая, как дурацкие слёзы окрашивают такое родное лицо напротив. Он не должен страдать, с него уже хватит. — Я боялся, — произносит Скар настолько отчаянно, что у светловолосого сжимается сердце. — Боялся, что ты отвергнешь меня, боялся, что не примешь, что я разрушу дружбу. Я не хотел отстраняться от тебя, прошу, прости, — уже навзрыд плачет Скарамучча, прижимаясь к тёплому телу Кадзухи. Они вместе покачиваются в объятиях друг друга некоторое время, а после вместе подкуривают одну сигарету на двоих, поочередно поднося её к губам. Кадзуха чувствует себя настолько же опустошенным, насколько выглядит Скарамучча. Он жалеет о том, что не поговорил с ним раньше. Жалеет, что позволил этому случиться. Жалеет, что они почти достигли точки невозврата. Воодушевление перекрывает его печаль и он понимает, что не все потеряно. Кадзуха осторожно вынимает тлеющую сигарету из сжатых губ темноволосого и накрывает их своими, чувствуя, как дыхание Скарамуччи щекотит шею. Они замирают на несколько секунд, но Скар наконец расслабленно выдыхает и Кадзуха чувствует мягкость его губ и сладость фруктового чая, оседающего на языке. Он судорожно сжимает ткань на его спине, когда Скарамучча увеличивает напор и целует его отчаянно, прикусывая нижнюю губу и вырывая изо рта Каэдэхары хриплый стон. Они отрываются друг от друга со счастливыми улыбками на лице, раскрасневшиеся и с застывшими дорожками слёз и светловолосый позволяет себе потонуть в тёплых объятиях Скарамуччи, чувствуя, насколько сильно он скучал. — Я люблю тебя, — шепчет Скарамучча в пустоту, и Кадзуха оставляет фразу без ответа.

Точка невозврата достигнута.