Дева напротив мольберта

Я вырисовывал черты лица мне не знакомого. Штрих, мазок, звон в ушах. Я видел её во снах. Всегда разную, всегда загадочную, всегда с улыбкой. Она лишала меня здравых мыслей и счастья с каждым днём. Я желал как можно скорее написать её портрет, чтобы и в моей ничтожной реальности я мог изучать этот лик. Чем меня он так манил? Я не знаю. Худое лицо, неестественно голубые глаза, будто они полу слепы, местами лишены цвета вовсе. Острый нос, тонкие сухие губы. Уши, о эти уши в которые я хотел прошептать своё имя, криком она меня не слышит, слегка торчат, да так это забавно смотрится когда она распускает свои каштановые волосы. На них пара золотых серёжек. Они толи схожи, толи разные как рай и ад. Я понять не могу. Ничего не могу. Отложив кисть, я снова бреду к кровати. Ложусь, стараюсь представить её вновь, представить более живую, ведь не смотря на её бодрый взгляд дева словно мёртвая глядит иногда в пустоту, хотя, что в её мире не пустошь раз живёт она лишь во снах такова убитого и дурного человека как я? Кто я такой, чтобы так яростно желать встречи с ней. Художник, что не может увековечить свой же сонный силуэт. Все мои картины мне насторчертели, половину, что рисовал по молодости я продал, у меня кончались краски и холсты. Четверть, что были по Библейским мотивам пожертвовал Церквям, пусть там вспомнят про меня и моих близких, так рано ушедших. Четверть сжёг. Зачем мне они были тут, если я не мог дописать ту единственную, ради которой сейчас живу? Я не молился богам, молитв не знаю, всё учился держать в руках эти кисти, да и думаю я, что услышав те мои молитвы, то они бы не избавили меня от моей слабости. Ведь эти сны явно проделки жителей преисподни. Я никогда не относил себя к одной категории, я не был художником пейзажей, не писал только натюрморты, но уже битый год обходил портреты стороной. Я всё думал, что у меня они выходят славно, рисовал и знатных в золотых украшениях на шее, и деревеншин с корзинами яблок на фоне зари; все они выходили на славу, свои работы я люблю, и даже себе не позволю говорить плохого. Только вот холст стоящий передо мной уже год с четвертью заставляет биться головой об стену и корить учителей, что те поведали мне не все секреты мастерства. Я больше не брал учеников, кто я такой чтобы учить кого-то в таком состоянии! Я больше не писал никого и ничего. Дурная привычка дописывать работы приносила мне лишь похвалы, но обернулась для меня смертельной косой. В поисках ошибок, глядя на огонь что пожирал очередной разрезанный хост я понял неписанную суть своего состояния. Мне нужна была дева, что сидела бы напротив меня и походила бы на призрака моего сновиденья. Мне нужен был лик похожий на образ преследуемый мной и преследовавший меня. Я долго искал её. Не мог найти. Объездил кучу городов, денег не хватало, но я не брался за кисть, под страхом смерти я этого не делал, под страхом гибели таланта. Работал я кем придётся. Разносил почту, заглядываясь на дочерей получателей, те лишь махали платком провожая меня. Красив я был наверное для них, от чего-то в себе я этого не подмечал. Долго я ездил, мучительно было мне возвращаться обратно, но я вернулся. Заперся в своём маленьком доме. Спал. Долго, просыпался в поту. Дорога меня вымотала, настала зима я заболел. Доктора не вызывал долго, в доме был бардак, да такой, что я мог битый день искать светлую краску, а находил её на столе справа от мольберта. У меня сломались кисти, я не мог выйти чтобы купить их, мне приходилось перевязывать их верёвками или склеивать лоскуты порезанных мною шуб. Спустя месяц, или после была ещё неделя, неважно, соседка обеспокоенная голодной сторожевой псиной на моём дворе позвала ко мне врача. Стук в дверь. Я нашёл в себе силы встать со стула и отбросив пару одеял направился открывать дверь. Не подумайте, воспитан я был хорошо, как бы плохо мне не было я бы не заставил старушку ждать на холоде, хоть в доме не было отличительно тепло, но камень всё равно хранил летнюю заботу. — Иду, — крикнул я поглядывая в окно на два силуэта, гость, помимо врача у меня гость подумал я тогда, но не обрадовался ему. Врач свою работу знает, он привык видеть больного в состоянии ходячего мертвеца, а вот гость в таком виде человека невзлюбит. Но и на этом ладно. Мне было тогда не шибко важно его мнение обо мне, ох я тогда ошибался… — Иду же я! НЕ стучите! Собаку разбудите… ох собака, — вспомнил я, — не лает, неужели откинулась? — спросил также я открывая кучу замков, меньше всего мне хотел повстречать негодяев во времена мои не лучшие. — Жива, хозяин, но коль ты её так кормить не будешь, то точно не станет. Нас она знает, свои. Бывали мы часто у друга твоего пока ты в отъезде были, вот и помнит дворняга, — заохала старушка. — Не дворняга он, истощал вот и кажется простым, а мне его за труды подарил один генер… — тогда я не мог поверить, что не сплю. У старушки стоило бы попросить прошение, что я чуть ли не сбил её тогда, когда чуть ли не подбежал к деве стоящей над моей собакой. Нет! Она бы её не укусила, уважьте собака генерала обучена охранять, а не калечить барышень. Меня окатило холодом, я забыл про жар, мне почудилось, что картины посланные в Церкви понравились небесам и они услышали тяготы моего сердца. Как она была прекрасна! А как похожа, отличались только глаза, эта имела приглушённый голубой оттенок. Славная девица, ой славная. Только вот отлетела она от меня как от негодяя с ножиком в руках. Как мне тогда хотелось провалиться под землю от своих действий странных. — Эй малец! — крикнула старуха, — поди в дом, больной а побежал. Напугал её, думала что аж заговорит она, так глаза раскрыла. А ну сгинь от неё, а то помирать оставлю, скажу что неизлечимо болен был. Девушка та на меня взглянула снова. Я отвести взгляда не мог. Будто приворожили меня и… ой как пела душа моя, как ликовала сердце при виде этих черт. Старуха вновь начала кричать. Я опомнился и извинившись перед барышней, про старуху я признаюсь со стыдобой забыл. Позвал их в дом: всё как полагается, старуха приказала отворить занавески и пустить приглушённое солнце. Дева молчала, после я понял что она нема совсем, но слышит, тогда меня сковала обида, хотел я услышать её тихий голосок, но тут надо мной пошутили. — Эй, душа моя, сходи покорми дворнягу. Коль хозяина вылечим, так и друга его тоже выходим. Ты же этих грязных любишь, — скомандовала хозяйка своей спутнице и та очень быстро и проворно вышла из комнаты, будто сбежала от меня, или лишь мне так показалось. — Ты не переживай, она не из пугливых, просто боюсь я за твои картины вот и выгнала, девчушка эта из семьи купеческой, те в проблемы попали и вспомнили что дочь на медика училась, вот и послали ко мне мол в ученицы. Она искусство ваше эдакое любит, но руки свои при себе не держит Дальше я и не слушал, она что-то говорила про лекарства, а я от окна не мог оторваться этот прохвост сидел возле неё и ел с рук толи хлеб толи пирог, от чего мне стало как-то грустно. Любит искусство! Не это ли чудо? Бабка, как бы она мне по началу не нравилась стала меня раздражать, ей стоило оставить эту прелестницу у моих картин, сколько их осталось три? Эти я матери своей рисовал, вот и до сих пор висят тут на стене. Верни её старая, хотелось бы вскрикнуть, но я меру всему знал. Лечит она меня, вот и лежу смирно стыдясь за бардак да рухлядь. Мне было так плохо, что я не мог более открыть глаза, жар поднимался всё выше и выше, мне казалось что те двое оставили меня у печи, а сами забрав моего верного друга уехали к купцам. Открыл глаза я под вечер, темно было, но в доме не сыро, печь всё ещё горит, а рядом с кроватью чашка стоит ещё горячая. Кто-то в доме моём был, я долго голову ломал чтобы вспомнить кого звал, вспомнил что друга недавно совсем проводил к вокзалу он так скоро вернуться не мог. Голову мою успокоил голос старухи позади у выхода. — Встал голубок, не оставила тебя старушка, помнится твоя мать мне всегда газету заносила по четвергам, я такое не забываю. Останемся мы сегодня у тебя — Мы? — чуть ли не вскочил я. Неужели не сон был передо мною — Нана со мною будет, не волнуйся, я к картинам не пущу — Нана? — переспросил я, да пусть она хоть перережет их, мне нет разницы! — Странно да? У неё толи мать, толи отец нации не нашей, вот и Натальей звать не хотели. Так с детства и неё повелось Нана, да и писать легче, не говорит же дитё. Там вода нагрета, если температуры нет то можешь ванну принять. — Да, точно. Буду внизу… скоро буду. Вас мне как величать, вы про мать мою говорите, а я вас признаюсь не помню, — как тепло мне на душе, та дева в доме моём, имя я её знаю да так приятно мне его называть. — Марфой меня зови. Баба, бабушка не нужно не так стара лишь 70 год идёт, вас переживу, как говорят, — она ушла, я уже забыл о болезни правда голова предательски болела, но кто она такая, чтобы быть причиной не спуститься к Нане. Вскоре я был уже внизу, девушка сидела за столом поодаль от меня, видимо пугал я её видом своим. Как сердце щемит от этого люди! Мне хотелось под землю провалиться когда эти глаза смотрели на меня, что дурень всё ещё глазел на неё с двери, так боязно и кратко. Я сел, сменить место не осмелился. Разговор не шёл, я вспомнил про ужин; кто готовил понять не мог, я же отпустил девчушку что помогала мне. — Нана готовила, ты совсем запустили хозяйство. Она у нас девушка щедрая должен ей всё равно будешь. Попробуй хоть, — прояснила старуха, Марфа. Так тепло было, будто солнце в тарелке, но я не настолько голоден был чтобы бредить. Соседи художника такого подкармливали, мне было и лестно и паршиво. Готовить я не любил вот и не возражал. — Вкусно, Нана, — как же был я счастлив её так назвать, так сладко это было для меня. Я словно игрушке обрадовавшийся ребёнок готов был улыбаться весь день, но сдержался. Знаю такого сдержанные дамы не любят, не подумайте, я не был амурных дел любитель, просто по ней видно, возле неё мне хотелось вести себя прилично. Она замялась, толи от комплимента к её блюду, толи от моего взгляда, только вот мне хотелось с ней поговорить больше, — Пардон, могу ли я вас так называть, просто Марфа назвала ваше имя мне, вот я и без спросу, — я растерялся. Она не могла ответить, лишь кивнула головой и притихла. — Спасибо, значит буду звать вас Наной, — ободрил её я, мне хотелось сказать ей что ей нечего стесняться немоту, я хочу научится понимать её без слов. Признаюсь. И меня напугал мой напор, но то были совершенно искренние эмоции. Но и в этом я потом усомнился. Она не улыбалась мне так как я видел во снах, мне это не нравилось и я ненавидел себя за это. Мне от чего-то не нравилось сравнивать её с девушкой из сна, но и обойти сравнения я не мог — они как две капли воды. — Нана, — она мило взглянула на меня, почему я находил милоту в её грустных глазах, — Марфа сказала, что вам приглянулись мои картины. Я могу вам показать те, что остались в доме. — Мне тоже тогда покажешь, — перебила Марфа, тон отчего-то у неё был обеспокоенный. — Да, конечно, тогда выйдем со стола вместе, я достану пару с чердака, напомнили мне вы про пару оставшихся там, — не всё я продал. Мне казалось, что я легче расставался с картинами чем это было на самом деле. Спрятал ведь их от купеческих глаз да и забыл. — Раз так хорошо милок, — она успокоилась, — я твою семью знаю, воспитание тоже вижу, но боялась одних отпускать — Марфа! — крикнул я и напугал мою прелестницу, — что бы вам в голову не приходило выбросьте! Не нужно обо мне гадостей думать я ни разу ничего дурного не делал, да и не думал даже. Люблю я людей, что искусство ценят, вот и предложил. Нана, если вам не удобно, — она подняла руку, после начала махать головой, мол «нет», мне стало приятно от такой реакции, правда не знаю соврал ли я Марфе тогда или нет. — Не кричи. Ты такой шустрый что-то, мы могли бы и не оставаться. Как это не оставаться — подумал я, после вспомнил, что сижу за столом с доктором и с её ученицей. Как же так сложилось. Кто в здравом уме так обрадуется людям с улицы. Судьба смеётся видя как в моей голове крутятся шестерёнки, что я давно не смазывал маслом. Мы закончили говоря о моей простуде. Я проводил их в гостиную и попросил подождать меня пока я не сполосну посуду. Нане я этого сделать не позволил, что она за гостья такая! Марфа же приготовила самовар. Как оказалось они попросили принести одного человека продукты. О том что у меня не было даже луку я забыл. В общем вернулся я быстро, голова гудела, но стоило мне взглянуть на около окна стоящую фигуру, простуда отступала. — Ещё минуту, — сказал я распутывая ткань, в которую замотал три картины. — Я рисовать любил ещё с детства, — чтобы скоротать начал я. Однако больше я хотел рассказать о себе Нане, я хотел чтобы она узнала обо мне и если я всё еще любим богам обратила на меня чуть больше внимания. — Тогда матушка моя позвала в дом первого учителя. Это сейчас тут такой бардак. Я про него совсем забыл, пардон. До смерти родителей тут было много гостей, я сбегал в разные города и учился у разных мастеров. Эти картины, я рисовал в разные периоды роста моего таланта. Эту, — я повернул к ним первый, самый хрупкий и старый холст, — я рисовал одну из первых, не считая ученических картин. Этот сад был у моего дедушки, а занималась им его жена. Красивый не так ли Нана? — она ничего не ответила, ни одного движения не подала, так рассматривала моё чудовище, так я называл этот полотно, но ценил его больше всех признаюсь, — они по итогу умерли от чахотки, дом достался их сыну и он про сад забыл. Сколь бы я не пытался увидеть подобную красоту в мире природы созданной человеком, мне не удавалось. Нана захлопала, ей оказалось нравились мои слова. Я дружил с писателями и поэтами, ведь все мы люди творчества, но никогда не верил им, что слова тоже могут как кисти рисовать картину. Похоже сейчас они рисуют в её глазах мне большее признание и интерес. — Эта была написана незадолго до смерти родителей, тогда мы были в большом городе, я выдавал сестру замуж за одного очень хорошего человека. Именно в том городе я увидел эту статую и просто заставил их в день церемонии постоять там для моей картины, это как раз моя сестра. Красавица и вся в мать, — я показал на девушку на картине. Тогда она была в белом платье, с кудрявыми светлыми волосами что спадали с плеч. Эти голубые глаза правда были от отца, в остальном моя Екатерина был копия матушка. Рядом стоял её муж, не знаю был ли он таковым на картине, не помню расписались ли они до или после этого. Он был человеком хорошим… и сынишка у них был загляденье, бывало принимали его за моего — много из маминой пароды перенял. — А где же сестра? Я про родителей слышала, а Катю давно уж тут нет. — Так у родителей она, — сквозь зубы сказал я. Я не хотел показаться грубым, сам виноват что рассказывать начал только вот больно мне до сих пор, — Они перебраться хотели, всё место не могли найти. Купили билеты на корабль. Долго я ждал вестей с той стороны света. Через месяц или более пришло письмо, но не от неё, а от людей что сообщили весть… в общем соболезнования они приносили. Простите, что тему такую завёл. Вот третья, — тут я снова замолк. Вспомнилось мне как я после этой картины из мира пропал, как лишь во снах жил. Теперь Нана передо мной сидит, только вот что-то тревожно мне всё равно. — Это храм, тоже в городе его увидел. Тогда я подумал, что больше из дома не ногой, заболел сильно поэтому тоже дорог этот холст как память. Вот такая вот жизнь художника. Те что на стенах висят и подпись сбоку огромную имеют, я матушке рисовал, она гордилась очень вот и просила росписи ставить, да так чтоб видно было. Какая вам, Нана, больше понравилась? Она долго молчала, на её языке и жеста не выдавала, после прошлась по комнате и указала на мольберт. Моё сердце в пятки убежало, я не мог вспомнить что на нём рисовал. Как оказалось там картина только начата была, позади ночь лунная, колесницы, кони и силуэт. Я начал с наряда платье было на ней во снах воздушное, я очень долго выбирал технику этих линий. Лица не было, то и к лучшему. Я бы не смог объяснить, что девушка, видевшая меня впервые — частая гостья в моих снах и мыслях. — Эта новая. Потерял я вдохновение, но замечу глаз у вас намётан — последние мои картины были лучшими. Если удастся их выкупить я вам их покажу, — что за желание вернуть их? Нет я просто хотел их подарить ей, подарить ей всё чем дорожил. Как мне было неприятно осознавать, что так веду себя с незнакомой мне леди. Могу ли я назвать это любовью или это наваждение что сведёт меня с ума. — А вам, Марфа? — А, — отозвалась она отведя взгляд от храма, — эта, — указала на него же, — тут, там жила я долго, много людей в храме этом вспоминала. Да ну тебя! Слёзы на глаза наводишь подлец! От её слов мне обидно не стало. Тронуло меня, гордость взяла за свои работы, что такие чувства вызывают. — Хотите я вам нарисую такую? Эту подарить не могу, но похожую, выйдет даже лучше обещаю, — заявил я — А можно? — спросила она так, будто не сама же выхаживала незнакомого ей бедолагу, будто не она тратила силы приглядывая за мною весь этот день. Что это за отношение к своей же доброте?! — Да, обязательно напишу! Марфа вы только подождите немного, — пообещал я и поймал на себе совсем другой взгляд девицы, она смотрела ошарашено и так спокойно, что мне казалось я не выдержу и заставлю её сидеть напротив мольберта всю ночь. Меня убила эта мягкая улыбка. Я забыл как дышать и отвёл взгляд. Это было не то что я искал, дева во снах улыбалась ярко, играючи, она манила за собой любовью грязной, а Нана, о эта Нана, она просто глядела на меня как на очень доброго человека. — Только обещайте, что заберёте картину, — только и попросил я старуху. — Не беспокойся, живу я тут не далеко, Нана будет заходить проведывать больного, она скажет как ты закончишь. — Нана?! Девушка мягко кивнула и полезла в сумочку. Спустя долгие попытки что-то в ней отыскать она как надутый ребёнок села на кресло, чтобы эта чёрная дыра обрела опору под собою. После по мне девица протянула документ показывающий что она и правда врач. Будто я в этом сомневался! Не окажись она им я бы всё рано не отказался бы от её заботы. — Хорошо, вы я вижу устали. Я постелю вам в гостевых — Дай вещи мы сами уложимся, подушки где лежат? — перебили меня — Как можно так к гостям — Мы тебе не гости, а врачи. Или ты не болен? Как не болен?! Да если они меня покинут я тут же умру от горя, подумал тогда я и вспомнил про головную боль. Жар вновь поднимался, но я не жаловался, этот жалкий организм не дал слабину болезни во время столь прекрасного разговора, этому я уже рад. — Болен. Ужасно болен. Спасибо вам, — я поклонился и встал заметил что Нана тоже застыла в поклоне. Значит воспитана тоже по-старому. Вот уж судьба поиграла с нашей встречей. — Позвольте вас проводить. Вещи в комнатах.