Ich bin ausreichend...

***

Март в этом году выдался слишком холодным. Всю территорию психиатрической больницы на окраине города покрывало толстое снежное одеяло, а на окнах время от времени появлялись узоры из инея. Внутри здания было чертовски холодно без отопления. Послевоенные годы не щадили никого. В том числе и виновницу этого кошмара.       — Выпустите! — отчаянно кричала Германия. Руки вцепились в решётку на двери, будто это могло сломать железные прутья. Девушка лишилась сил в этом Аду. Разум протестовал. Лучше бы её убили. — Выпустите!       — Оставь, деточка, — стоило ли брать во внимание, что в палате немка была не одна. Ольга, её соседка по койке, к примеру, в родах потеряла долгожданного ребёнка и, не справившись с утратой, оказалась здесь, абсолютно уверенной, что её малыш жив. Упоминать о том, что свёрнутые пеленки или простыни были этим "малышом" Германия не хочет даже в мыслях. Света, ещё одна подруга по несчастью, застряла разумом в пятилетнем возрасте. Вечная хохотушка. Безумный смех по ночам заставлял немку с головой накрываться простынью, со страхом просыпаясь утром. Эти женщины заслужили быть здесь, Адель — нет. Среди психически больных людей она постепенно сходила с ума. — Посмотри на мою девочку лучше, — протянутая свёрнутая простынь заставляет девушку кричать, испуганно прижимаясь к стене. Это всё похоже на сон. На очередной кошмар, который не хочет уходить. Приступ агрессии накатывает слишком резко.       — Scheiße, выпустите меня! — отросшие когти впиваются в металл, дёргая решётку на себя. Вырвать её не получалось, как бы немка не старалась. Она устала. Устала, запуталась и совершенно не видит выхода. Всхлип срывается с губ. Германия даже не пытается его удержать. Сейчас всё кажется бессмысленным. — Выпустите, прошу, — ещё один. По щеке скатывается слеза. — Я адекватная... Она сползает на пол. Отчаянье накатывает в очередной раз, затягивая в свои сети. Страх за собственную жизнь и рассудок окутывает каждую клеточку тела мерзкими чёрными щупальцами. Ей не сбежать. Германия сворачивается в клубочек на ледяном деревянном полу, тихонько всхлипывая. Гладит себя по плечам, пытаясь успокоиться. Всё это просто сон. Просто плохой сон. Сейчас она откроет глаза и откажется в Мюнхене. Родное поместье, брат, мама и папа. Март будет наполнен чудесными воспоминаниями. Будет смех, будет радость. Они будут счастливы как раньше, а настоящее всего-навсего чей-то бред. И вместо всепоглощающего холода придёт тепло. Но воспоминания размыты, а в реальности её пинают ногой по животу. Немка даже не услышала скрип железной двери.       — Закрой свой рот! — пусть одна из медсестёр и выглядела слишком хрупкой — "желторотиком", как бы сказали на войне — била она сильно. Наверняка мстила за своего погибшего на войне отца. — Может мне главврача позвать, чтобы тебя утихомирить?       — Нет, — немка тяжело кашляет. По ощущениям удар пришёлся по печени. Голова кружится, а перед глазами выступили звёзды. Жир бы мог смягчить удар. Но жира нет и кости проступают от недостатка еды. Желудок по ощущениям сжался до катастрофически ненормальных размеров и прилип к задней стенке живота. — Entschuldigung, — выдавливает она из себя. Какое унижение.       — И хватит говорить на собачьем, — словно яд выплёвывает медсестра, выходя из палаты. Кажется, её звали Анна. Столько презрезния Адель ещё ни от кого не ощущала. Даже от Союза. В карих глазах горела ненависть. И если остальной персонал относился к немке как к предмету мебели с абсолютным безразличием, то вот она не упускала не единого шанса подпортить ей существование. Дойти до кровати кажется невыполнимой задачей, но Германия пытается. Её "подруги" даже не думают помогать. Ноги подкашиваются. Почему-то тошнота подкатывает к горлу. Она просто падает на кровать, прикрывая уставшие глаза. "Этот монстр запер меня здесь, без шанса хотя бы краем глаза взглянуть на жизнь обычных людей", — одно единственное окно дарит крохи света и фантомное чувство свободы. Германия старается не обращать внимание на очередной всплеск эмоций Светы. С безумным хохотом можно свыкнуться. Сложно, но она очень старается. Такова реальность. Либо приспособился, либо... Заканчивать предложение не хочется. Отчего же так больно? Теперь прошлая жизнь кажется сном. Её никто не найдёт, никто не спасет из этого плена. Слёзы вырываются через мысленную преграду, несмотря на несчастные попытки не дать им переступить рубеж в виде век.       — Я адекватная... — она садится на кровати, прижимая ноги к груди и запрокинув голову. Нарисованные звёзды на потолке не создают уютной и располагающей к выздоровлению атмосферы, кто бы что ни говорил. — Я правда адекватная, верно? Дни тянулись слишком медленно. Секунды, минуты, часы — разницы она не ощущала. Все эти недели — месяцы? — Германия повторяла раз за разом, что она здорова, что она здесь по ошибке. Реальность смешалась в одну серую массу с яркими вспышками боли. Немка даже не понимает, как оказывается в полном одиночестве. Почему она не помнит, что было вчера? Сейчас она сидит на кровати в одной позе на протяжении нескольких часов. А смысл куда-то двигаться? Смысл существовать? Даже снег за окном не вызывает обычно поистине детского восторга.       — Скучаешь, псина? — немка вздрагивает, округляя глаза. Сердце, скорее его остатки, ухает куда-то в живот. Несмотря на продолжительное одиночество, она хорошо знает этот голос, этот насмешливый тон, что звучит буквально над ухом. В голове сирены воют о том, что нужно бежать. Как угодно, куда угодно, но бежать от него. Даже если придётся ползти от бессилия, выжимая из себя всё. Германия медленно поворачивает голову, подтверждая свою догадку. СССР собственной персоной. В своей военной форме и фуражке. Надменный вид говорит сам за себя. Её ночной кошмар снова сбывается. Тот, кто запер её здесь, явился за её жизнью. — В последнее время ты всё молчишь, — он медленно подходит ближе, не сводя с немки взгляд. Громкими шагами словно озвучивая Германии приговор. — Мне стало интересно, почему я перестал получать на тебя доклады.       — Н-не... — она в страхе пытается отползти дальше по кровати, пусть и понимает, что это бессмысленно. Русский глядя на эту картину лишь усмехается, оголяя острые зубы. Хватает за обнажённую лодышку, притягивая. Тихий шёпот заменяет громкий крик. — Nicht nötig! Bitte!       — "Не надо" что? А, псина? — он сжимает её щёки, выдыхая эти слова прямо в посиневшие от холода губы. Выглядит он чертовски довольным положением своего врага. Она сломлена, повержена, унижена. — Я ещё даже ничего не сделал.       — N-nicht nötig... — отчаянно повторяет Адель. Бессмысленно надеяться, что её услышат. — Ich bitte Sie... — горячие слёзы текут из глаз, обжигая нежную кожу. Страшно. Она боится в первую очередь не за свою жизнь, а за жизнь дочери. Малышка не заслуживает такого же обращения к себе.       — О нет, милая, — русский хмыкает, сцепляя её руки над головой. Вид... Завораживает. — Ты будешь умолять по-другому. Кричи сколько хочешь, тебе никто, — СССР неестественно растягивает это слово по прежнему улыбаясь, забираясь под ткань белой сорочки, — не поможет. Союз стал часто сюда приходить. От этих визитов он получает несказанное удовольствие. Во всех смыслах. От её потерянного и измученного взгляда, от собственной власти. Немка не сбежит отсюда, как бы не пыталась. Вот только слёзы в чужих глазах раздражают. Германия должна смотреть на него с покорностью и благодарностью во взгляде, принимая всё, что ей дают. Он не монстр. Не такой, как она. Немка расплачивается за все свои грехи в этом месте. Мысли в голове намекают, что уж слишком сильно русский сжимает чужие запястья. Да и обе руки хочется освободить по-хорошему. Лучше использовать ремень. И не нужно на него так смотреть. Не нужно жалостливым взглядом сапфировых глаз обвинять его во всём. СССР не виноват, что Германия так поступила. Она знала, на что шла. Она это заслужила. Заслужила всё, что происходит с ней сейчас. Сладкая ваниль чужого тела слишком пьянит его разум.       — Неужели ты забыла, благодаря кому твоя дочь всё ещё жива? — притворно ласковый тон, как и лёгкие поглаживания по голове, сбивают с толку. — Ты должна радоваться. Вместо казни за всё совершенное ты живёшь, пусть и скорее существуешь. Никто не виноват, что немецкая госпожа родилась, — он скалит острые зубы, хмыкая, — дефектной. Германия не отвечает. Молча отворачивается, ни секунды ни желая смотреть на него. Дефектной? Хах. Какая ирония.       — Ты живёшь вполне в хороших условиях, — СССР спокойно отсаживается дальше на кровати, отпуская чужие руки. Он хотел просто поговорить, но всё в очередной раз пошло не по плану. Отчего же на душе так мерзко? — Тебе ли жаловаться?       — Я живу в Аду. А всё из-за тебя, — парирует Германия, тряпичной куклой лёжа на кровати. Ей бы подняться попытаться или сделать хоть что-то, но апатия во главе разума не позволяет. Золотые глаза напротив наливаются красным. Плевать на самом деле. На всё плевать.       — Ты не знаешь, что такое настоящий Ад, псина, — рычит русский, насильно заставляя посмотреть на него. Она не понимает, что значит жить под страхом обстрела, не понимает, каково это, ползти в окопах с автоматами, не зная, наступит ли для тебя завтра, не понимает, что значит лишиться семьи. Во взгляде синих глаз читается презрение. Какая наглось. Стоит её проучить. — Пока живи спокойно, но когда-нибудь я приду за тобой и покажу, что такое Ад, — он наклоняется совсем близко, шепча на ухо. — Обещаю, Mein lieber Gefangener, — поцелуй на тонкой коже почти не ощущается. Он снова оставляет её в одиночестве. Уходит, даже не оборачиваясь. Даже не задумываясь, что Германия может в это время нанести удар. СССР уверен, что немка безоружна. Собственную безопасность он обеспечил. Позже медсестра ставит какую-то капельницу по наставлению главврача. Громкий крик боли немка старается удержать внутри, прокусывая алые губы до крови. Слёзы на глазах совершенно не обозначают её слабость. Нет. Абсолютно нет. Синяки на венах отдают безумной болью, но никому нет до этого дела. В который раз её пытаются заколоть какими-то препаратами. Уже и не важно, на самом деле. В голове роются воспоминания. Она забыла многое, но многообещающее "когда ты станешь адекватной..." от Союза в её голове засело надолго. Вторая часть предложения исчезла из памяти и не желала возвращаться ни под каким предлогом. Уже не пугало то, что русский помнил о ней. Страшнее то, что он не позволял о себе забыть ни на секунду. Собственное существование стало напоминаем об этом унижении. К каждому своему вздоху немка чувствовала непередаваемое омерзение. Грязная, беспомощная и ничтожная. Лучше бы её правда убили. Прилетевшая на подоконник птица отвлекает от навязчивых мыслей о том, чтобы попытаться разбить себе голову о железные прутья двери. Глупо и бессмысленно. Разве что врага порадует очередным доносом на себя. "Птичку уж точно никто не винит в смерти миллионов людей, — мысленно проговаривает Адель, переводя взгляд в окно. Птица заинтересованно смотрит в ответ своими чёрными, похожими на бусенки глазами. — Она живёт счастливой жизнью на свободе, пока я медленно сдыхаю в дурдоме". Она же здесь на лечении, по словам некоторых медсестёр. СССР придумал прекрасную легенду про болезнь немецкой госпожи. Вот только когда она станет "адекватной"? Какая цена у этой "адекватности"? Ломкие коротко остриженные волосы, чёрные мешки под глазами, коричневые с зелёными пятнами гематомы по всему телу, выцветшая серая кожа и кошмары наяву? Это безумие, но уж точно не здравый рассудок. "Улетай же. Давай. Хотя бы одной из нас это позволено", — немка старается не обращать внимание на птицу, что словно обезумевшая, бьёт своим клювом в окно, будто что-то чувствуя и предупреждая. Звуки с коридора убаюкивают. Усталость волнами накатывает на всё тело. Неимоверно хочется спать. В глаза будто песка насыпали. Белый шум в голове мешает думать и отвлекает от медсестры, что вновь заходит в палату вместе с капельницей. В прозрачном пакете из-за движения медленно покачивается какая-то жидкость.       — Что это? — хрипит из последних Адель, даже не ощущая, как прокалывают вену. Исколотые руки обычно отдавали болью даже на любое прикосновение. Странно как-то.       — Глюкоза, — лаконично поясняют ей. — Ты же ничерта не ешь, — закатывает глаза Анна, цыкая и шёпотом добавляя: — Возиться ещё с тобой. Она оставляет немку в полном одиночестве, позволяя провалиться в сон. Последнее, что она слышит, так это "На одну проблему меньше" от Анны. На подозрение сил не остаётся. Сознание окутывает тьма. Открывает глаза Германия по ощущениям в совершенно другом месте. Чёрная повязка на глазах не даёт увидеть ничего кроме всепоглощающей тьмы. Единственное, что понимает Адель, так это то, что здесь холодно и сыро, а бетонный пол неприятно ощущается обнажёнными частями кожи. Жёсткие верёвки натирают запястья. Подняться не получается. На побег рассчитывать не приходится. Чужой такой знакомый голос пугает до дрожи. Страх буквально пронизывает её насквозь, словно сотни острых ножей. Каждый миллиметр кожи, каждую клеточку тела. Горло сковывает спазм. Она не может даже закричать. Сейчас она ощущает себя на плахе.       — Добро пожаловать в Ад, Адель Крауц.

Приговор приведён в исполнение.