[Сезон 3].Дикша

Чтобы попасть к Габриэлю, нам с Адрианом пришлось выслушать целый свод правил. Если бы я не знала, что дело в бражниковости Агреста-старшего, то подумала бы, что нас консультируют о поведении в присутствии монаршей особы. В целом, правила были простыми: не шуметь, не кричать, громко не дышать. Всё ясно и понятно. Можно ещё не жить — ну так, на всякий случай. Я молчала во время этого инструктажа, шагая позади парней, — к сожалению, с ручек меня быстро спустили, — ведь правила по большей части были рассчитаны не на меня. А вот Адриан, жертва феликсового красноречия, всё больше хмурился. Буквально мрачнел лицом с каждым новым пунктом. Я видела в отражении оконных стёкол, как меняется выражение моего Кота от просто обеспокоенного к недоумевающему, а после — даже к раздражённому. Правила для встречи с отцом, подумать только! Хотя с таким папашей, как Габриэль, неплохо иметь список правил для общения. И ещё пару табличек «НЕ ВЛЕЗАЙ — УБЬЁТ» сверху, для пущей безопасности. — Не говори с ним лучше, Адриан. В этом нет никакого смысла. — Почему? Потому, что это небезопасно, мой драгоценный котёнок. Но Феликс тебе этого не скажет. — Сам увидишь, — ушёл от прямого ответа Грэм де Ванили. — Но если совсем коротко, то он не в себе. Совершенно. Так что, если он что-то скажет… — Не в себе? — Я предупреждал, что зрелище тебе не понравится. Мы дошли до комнаты, которая и раньше принадлежала Габриэлю. Говорю же: в этом доме, кажется, ничего не менялось с течением времени. Только женщины умирали. Я увидела фотографию Натали с траурной чёрной лентой в углу, едва Феликс открыл комнату. Портрет Санкёр стоял прямо на тумбе и был достаточно большим, чтобы сразу бросаться в глаза при входе в комнату. Как потом оказалось, с кровати, где лежал Габриэль, его тоже было замечательно видно. Адриан, естественно, тоже увидел и фотографию, и ленту. На всякий случай я забрала у Кота Шкатулку Чудес — мало ли какой у неё запас прочности. Может, его не хватит, чтобы выдержать силу кулаков и горя моего напарника… — Ну что? — спросил Феликс, спокойно осмотрев замершего Кота. — Всё ещё хочешь зайти? — Я… да. Грэм де Ванили закатил глаза и, к моему удивлению, вдруг захлопнул дверь. Учитывая, что Адриан в этот момент как раз сделал шаг вперёд, Кот чуть было не получил по носу; спасло Нуара исключительно его чувство опасности. И, возможно, ловкость вкупе со скоростью. — Я рассчитывал, что ты передумаешь, когда увидишь фотографию, — предельно честно сказал Феликс. — Если ты не понимаешь намёков и твердолобишь, как последний Дюпэн-Чен… — Эй! — …то я скажу прямо, Агрест. Пошёл нахрен от этой комнаты. Тебе это видеть не надо. Адриан поджал губы. О, опять это упрямое выражение… ну почему подобное упрямство проявляется всегда, когда оно не нужно? Что с памятью мой Кот, что нет… С другой стороны, не будь он таким твердолобым, когда дело касалось чего-то для него важного — был бы он тогда собой? Адриан без его упрямства в экстренных случаях уже не стал бы столь удивительным супергероем, как мне кажется. И столь же удивительным другом и напарником — тоже. — Он мой отец. И я хочу знать, что с ним произойдёт в будущем. — Тут пятьдесят на пятьдесят, мой дорогой лягушатник. Вполне возможно, что вы находитесь не в своём будущем, ты знаешь? Разве Лука вам не говорил об этом? — Говорил, — мотнул головой Адриан. — Но я всё равно… — Ты всё равно что-то себе втемяшил в свою головушку и теперь будешь переть вперёд без оглядки. Действительно как баран. — Примерно так, да. Феликс, — вдруг улыбнулся Агрест, — неужели я изменился за прошедшие годы, если ты до сих пор пытаешься меня отговорить? Теперь уже удивился Грэм де Ванили. Я увидела, как он высоко поднял светлые брови, после чего обречённо чертыхнулся, — «Bloody hell, Агрест!» — и отошёл в сторону, освобождая для Адриана дорогу. — Не говори, что я тебя не предупреждал. Придурок. — Всё нормально будет… наверное. Он потоптался перед дверью ещё секунд десять, набираясь храбрости, после чего решительно вошёл в комнату. Я за ним не последовала, кивнув в ответ на предупреждающий знак со стороны Феликса. — Удивительно, что ты не ломанулась следом, бешеная. Уже не подтираешь сопельки своему котёночку? — Интересно, о каких именно ты сопельках говоришь, лайми. Насморка-то у Нуара нет. Он поперхнулся. Не знаю, от чего больше: от пошлого переворота его же слов или от моего «лайми». — Нет, ну а что ты хотел-то? — протянула я, отходя к стене и по плебейски садясь на пол; рядом с комнатой Габриэля не было никаких стульев или диванов. — Я тут так же недовольна происходящим, как и ты. Нечего на меня свой негатив выливать. — Ты могла отговорить его заходить. — Раз не отговорила, значит, не могла. Что с Габриэлем? — Всё плохо. Ты догадываешься, почему, я думаю, — скрестил руки на груди Феликс. — Не идиотка же. — Бешеная идиотка — это сильно… тебя Хлоя покусала или ты всегда такой грубый? — Будущая версия тебя говорила, что ей просто везёт на стервозных блондинов. — Я с тобой ещё даже не знакома, чтобы слушать такие грубые подначки, — поморщилась я. — Услышала бы тебя моя мать, вымыла бы рот с мылом. Предпочитаешь клубничное или банановое? — Хозяйственное. После него зубы чистить не надо. Мы одновременно фыркнули, и на этом, кажется, можно было считать перепалку законченной. Не люблю я всё-таки такие словесные пикировки; хорошо ещё, что в крайнем случае научилась не думать о последствиях, а брякать недобрые слова в ответ. Но это возраст… в подростковости я сворачивала язык во рту и молчала, изнутри сгорая от злости или обиды. — После смерти Натали у него случилось помутнение рассудка, — сказал Феликс спустя пару минут молчания. — Психиатр сказал, что это была переоценка ценностей. А уж когда и Адриан пострадал… — Пострадал? Я об этом ничего не слышала ещё. — И не услышишь. Тут об этом разговаривать не принято. — Но Адриан жив? — я от волнения даже поднялась с пола. — С ним всё в порядке? Феликс усмехнулся и вдруг растрепал мне волосы — словно какую-то собачку погладил, ну в самом деле. Я всё-таки девочка! Кто в здравом уме будет портить причёску девочки, спрашивается?! — Да, да... Вот сейчас я в который раз понял, почему вы двое прекрасно друг друга дополняете… твой Кот был таким же всего пять минут назад, когда разговор зашёл о Габриэле. — Сравнил божий дар с яичницей, — проворчала я, выворачиваясь из-под ладони мужчины. — Где я, а где этот… Габриэль. — По разные стороны баррикад, я думаю. Мы ещё постояли, каждый думая о своём. Я вслушивалась в происходящее за дверью, но оттуда не раздавалось никаких звуков. Ни разговоров, ни хотя бы какого-то шуршания. — Габриэль хотя бы в сознании? — спросила я ещё спустя пару минут. — Почему так тихо? — Может и в сознании, но просто не разговаривает. Я же говорю, он сейчас… специфический. И не в самом лучшем состоянии, раз уж на то пошло. Дверь открылась, вышел Адриан. Выглядел мой Кот бледновато, уголки губ были опущены, а взгляд мне показался каким-то потерянным. Тем не менее, когда я подошла к нему, Агрест покачал головой и молча отошёл в сторону — в моей поддержке он сейчас не нуждался. — Пошли, парень, — Феликс хлопнул Адриана по плечу, — дам тебе что-нибудь пожевать. — Не хочу я есть. — Проблемы негров копа не волнуют. Когда ты ешь, ты не нервничаешь. Пошли, кому говорю! Он взял голову Адриана в захват, словно любящий задиристый старший брат, и силком потащил Кота прочь от двери. Про меня ни первый, ни второй не вспомнили; а может, Феликс дал мне карт-бланш на действия. Я пожевала губы, после чего перехватила Шкатулку Чудес и уже сама толкнула дверь в комнату Габриэля. Внутри было очень светло, из-за минимального количества мебели даже мои тихие шаги отскакивали от стены слабым невразумительным эхом. Комната дизайнера… ага, как же. Тут не было ни рабочих мольбертов, ни хотя бы стола. Украшений в интерьере тоже явно не хватало. Зато кровать оказалась настолько огромной, что на ней поместилось бы три Габриэля разом. Агреста-старшего я сначала не узнала. Из гиганта, опасного и сексуального, — что уж греха таить, — мужчины он стал буквально собственной тенью. Весь какой-то высохший, осунувшийся, Габриэль выглядел лет на семьдесят или даже старше. У него были залысины и абсолютно седые волосы; такой грязной некрасивой седины, от которой обычно всячески пытаются избавиться. На худом лице без очков выделялись скулы и нос. Губы были бледными и сухими, все в трещинах, а глаза запали практически как у скелета. Он выглядел отвратительно. Как бы я ни относилась к Бражнику, такого конца даже врагу не пожелаешь. Уж лучше смерть. Габриэль лежал в кровати, укрытый одеялом до груди. Руки — поверх одеяла, сложены на впалом животе. Подушки помогают лежать не ровно, а с небольшим углом… вроде бы это правильно для лежачих, да? Должно помогать от пневмонии? Не знаю. Я осторожно приблизилась к Габриэлю и только за пару шагов от кровати заметила, что Агрест следит за мной из-под полуприкрытых век. Взгляд у него был вполне осознанным, что, конечно, ни о чём не говорило. Худая рука шевельнулась. Мне стало не по себе; ощущение было такое, будто я нахожусь рядом с трупом, и жить ему осталось не те самые два понедельника из присказки, а буквально пару минут. — П-дй-ди, — прохрипел Габриэль. О, кто бы знал, как тяжело дались мне эти несколько шагов… Опустившись рядом с кроватью бывшего Бражника на колени, я почувствовала внутреннюю дрожь. Так всегда было, когда я смотрела на больных или на открытые раны. Из-за этой дрожи я и хотела изначально пойти в хирургию: мне одного взгляда хватало, чтобы понять, принесёт ли какая-то болячка проблемы человеку в будущем. Когда я точно поняла, что не свяжу свою жизнь даже с ветеринарией, эта способность пропала, кстати говоря. И вот, я снова с ней столкнулась… — К-код, — Габриэль закашлялся и болезненно зажмурился. — Эм-ли. Код — Эм-ли. Её день, её… Его дыхание стало совсем тяжёлым. Я услышала странный бульк, и… Длинный выдох. Тишина. Дрожащей рукой я закрыла веки Габриэлю, чтобы не видеть его остановившийся серый взгляд. Хорошо, что Адриан пришёл к отцу первым. А я, видимо, действительно… бедовая.