Капля безумия

      В голове музыка. Под ногами — сцена, скользкая настолько, чтобы передвигаться по ней, почти не шевеля ногами, и ровная, твердая, как камень, обработанный водой. В носу запах моря, на языке вкус неба: недавно она попробовала голубое печенье и впервые поняла, какое оно, это небо, на вкус. Впервые горит яркий белый свет, и впервые он настоящий, не искусственно созданный, дабы быстро пропасть: он просто горит, и человек, девушка, танцевала в его сиянии, как тот, кто танцевать не умеет, однако танец бешено бьется, пульсирует в душе. Быть может, она родилась во время лучшего танца своей матери. А может, когда она слушала музыку, лучшую музыку в своей жизни. Она изгибается, грудь — колесом, ноги высоко взлетают над землей, и колени в кои-то веке не хрустят, и ботинки не соскальзывают со ступней, ибо они ей впору. И даже штаны не стискивают движений, не вжимаются в кожу, они и есть часть кожи, яркой, как свет, как ревущее, живое сердце, и черная косуха со звенящей пряжкой, и синяя футболка — все это не мешок, прячущий её, а продолжение тела.       Она выходит из тени: и вдруг становится человеком неизвестного пола в облегающем черно-белом костюме и с длинными волосами, выпадающими из шутовского колпака, из её короны, впервые обретшей смысл. Грим не маска, грим и есть лицо человека, и он улыбается, смеется, впервые для себя, искренне, как безумец. Шут вертится, крутится на пятке, как юла, расправляет руки, и выпяченные ребра, бока и живот наполняет воздухом, как парус, и пьянящая свобода сводит его с ума.

What the world needs now is love, sweet love It's the only thing that there's just too little of

      Мир взрывается и горит, люди исчезают под землей, и каждый лоскуток его гудит; но небо занимается утренней зарёй. И нет, и не было никогда правил, законов и порядка. Существует хаос, хаос пламенный и кипенно-белый. Хаос это танец. Хаос это цветы и буря, сокрушающая горы, и живет он в сердце счастливого арлекина. Свет вспыхивает впервые за несколько лет. И для психа, нашедшего смысл идти дальше, не имеет гребанного значения, сколько он прогорит. Девушке-шуту это нравится. Она принимает себя такой, какая она есть, и впервые за многие годы ощутила, что чего-то стоит, что жизнь стоит свеч: особенно, если с ней танцует такая же чокнутая. Она выглядывает её, ждёт. Сердце не замирает, оно танцует все скорее, бежит, прыгает, как делает это его владелица, она даже не ожидает — она знает, что и как будет, и радуется этому знанию.       Вторая появляется. Выше неё, худая, прекрасная в своей худобе, с темными длинными волосами, загнутыми вправо, словно большой мечтой её была причёска андеркат, и большими алыми глазами на мягком овальном лице. Губы мягкие, как пух, и покрашены красной помадой, под теми невероятными глазами — черная туш, подобная теням. Она танцует, танцует сперва как в одиночном вальсе, потом — словно в голове играет джаз. Ловко, быстро, и плевать, что на самом деле движения ломаные: у шутихи движения такие же неправильные, механические, точно машина ожила и учится двигаться, как движется жизнь. Она вертится, её костюм — пиджак и брюки цвета вороньих перьев, — поблёскивает на свету, глаза — искрятся, мерцают, как озёра в лунном призрачном сиянии, и шутиха не может оторвать взгляд. Эта девушка движется, как ветер. И похожа на тень самого волшебства, тот отголосок сна, только завораживающе реальный.

What the world needs now is love, sweet love No, not just for some but for everyone

      Красавица. Великолепие, способное спасти, очарование, от которого пылает все от души до живота, от сердца до воображения. Видя, как, танцуя, приближается её орлица, шутиха — шут, клоун, идиот, каких поискать, — нежно плавится, растворяясь во мгновении перед тем, как их руки соприкоснутся. А когда соприкасаются, кажется, что все настолько правильно, насколько это может быть. И снова не имеет значения, сколько продлится эта любовь. Пальцы соединяются, ладони прижимаются к друг другу, и низкая и высокая фигура встречаются, кружась в беспорядочном вихре. Шутиха смеется громко, развязно, истерически, мощно: так смеются отпетые безумцы, много лет посвятившие вокалу. Вампирша, орлица — смеется, как кажется её партнерше, заливисто, точно ручей, и в том смехе теряется вселенная, ибо так смеются такие же безумцы. Оба не надеялись вернуться к жизни. Оба умирали. И сейчас нашли спасение в танце и свете.       Шутиха чувствует, что способна прыгнуть за неё в ледяную воду и желает держать её за талию, пока ветер развевает её волосы, она хочет, чтобы любимая смеялась, летала. Орлица не может перестать улыбаться. Эта улыбка убийственна. Пляска смерти, хохот, верчение, они кружатся на пятках, как на коньках, и Шутихе он хочется отпускать. Музыка нарастает. Свет обжигает, рождает картины: мыс прошлого рушится в бушующий океан, и они, обездоленные и уставшие, плывут из последних сил, и её чудо, её орлицу, как и саму Шутиху, утаскивает на дно. Рука на талии. Дыхание спертое, какое-то обмякшее, как мокрая вата, оно облепляет лёгкие и грудь. Кружение, подобно вороху снежинок. Любовь, сдавливающая живот, заставляет пересохнуть губы, и ими хочется коснуться чужих губ. И смеяться, вечно смеяться. Но они пересекают границу тени, и свет чуть меняется, преломляется, как хрустальная призма…       Они теперь другие. Одна рыжая, другая такая же черноволосая, одна такая же низкая, другая высокая, только с обеих спадает грим, обнажается некая уязвимость. Меняется даже одежда: теперь на девушке снова косуха, на её партнерше клетчатая рубашка. У одной лицо без макияжа слишком дурацкое, детское, со стороны оплывшее, у другой такое же идеальное, только вместо алых глаз — зелено-карие, а вместо красных губ — розовые. Девушка чувствует, что ради неё, человека, превратившего жизнь в танец и хохот, готова убить.       Две сумасшедшие продолжают плясать. И ни что их, в кои-то веке, не беспокоит.