Последний Крестраж

Agust D feat. MAX — Burn It

      Однажды у Хонджуна не осталось ничего.       Однажды он проснулся, как всегда, в своем одиноком сарае где-то на окраине города (он ночевал тут уже неделю к ряду с того момента, как все произошло, потому что не хотел возвращаться домой — где его тоже никто не ждет) и понял, что рядом с ним никого не было. Уже целую неделю никого не было.       Однажды у него было все: у него были друзья, у него была их музыкальная группа, у него была их общая мечта о большой сцене, у него был любимый человек. А теперь — вот незадача — ничего не осталось.       Однажды все было таким прекрасным и понятным. Ярким, веселым. И хрупким. Теперь он понял это, да. Его мимолетное счастье было столь хрупким, что понадобилась лишь одна ссора, чтобы навсегда разрушить его. И счастье, и его самого.       И однажды… только однажды, в тот самый день, когда у Хонджуна ничего не осталось… появился Он. Однажды собственное отражение в зеркале, исхудавшее, взлохмаченное, едва ли живое, оскалилось Его улыбкой.       Однажды по комнате летали предметы и Он протянул Хонджуну песочные часы. Он, что был с ног до головы укутан в черное, назвал их Хромером. Он сказал: «С ним ты сможешь все изменить. Ты сможешь все вернуть себе». «И какова же цена?» — спросил Хонджун самого себя. Он знал, что просто так ничего не дается. Что за «просто так» с тебя всегда возьмут вдвойне. «О, всего ничего, — ответил Он, — всего лишь маленькая услуга. Всего лишь помощь. Я ведь тоже хочу вернуть свое себе. И доверяю в этом только самому себе».       Он исчез. Не навсегда, лишь на время — пока Хонджун взял себе пару дней на подумать. Он исчез, но то, что Он принес, не могло исчезнуть просто так. Те слова, что Он оставил за собой, не могли исчезнуть просто так.       Хромер стоял на полке. Хромер мерцал, окутывая темное пространство гаража мерным сапфировым сиянием. Песчинки внутри Хромера текли снизу вверх. Медленно, капля за каплей. Хонджун смотрел на него — внимательно, пристально, пытаясь гадать, по какому закону физики он действует.       И тогда Хромер заговорил с ним. Зашептал назойливым голоском где-то в подкорке головного мозга.       «Со мной, — говорил Хромер, — ты сможешь повернуть время вспять. Ты сможешь сделать все так, как будто ничего и не происходило. Ты сможешь вернуть их, своих друзей. Ты сможешь вернуть его».       Хонджун отмахивался. Хонджун пытался спрятаться от настойчивого голоса, уйдя с головой в работу. Он пытался читать, есть, играть на гитаре, спать… Но даже во сны он, этот голосок, пробивался. И заставлял думать-думать-думать. Заставлял вспоминать-вспоминать-вспоминать.       Сан. Такой улыбчивый всегда и такой хмурый сейчас Сан методично складывает вещи в коробку. Вещь к вещи, коробка к коробке — и целый грузовик полон. Стершиеся кеды, рваные джинсы. «Я не вернусь, хён. Я уезжаю навсегда». «С моей силой ты сможешь сделать так, чтобы ему никогда не пришлось уезжать».       Юнхо. В студии брата, над разбитой вдребезги гитарой. Стакан воды дрожит в бледных руках. Два телефона рядом. Один пропущенный — стоил кому-то жизни. Взгляд пустой, на глазах давно уже высохли слезы. «Я не смогу, хён. Я не могу потерять кого-то еще».       «С моей помощью ты сможешь сделать так, чтобы ему никогда не пришлось плакать».       Чонхо. Всегда серьезный, всегда целая скала — такой потерянный и маленький на этой баскетбольной площадке. Ногу сковал гипс. Словно приговор. Негодный. Пять оранжевых мячей — мимо кольца. И одна поломанная жизнь. «Я не хочу, хён. Я не хочу лишиться еще одной мечты».       «Со мной ты вылечишь его в одно мгновение».       Уён и его страх сцены — обернется вечным бесстрашием. Минги и его одиночество — сможет доверять людям. Ёсан и его несвобода — никогда больше не будет зависеть ни от кого.       И наконец… растрепанные ветром светлые волосы, негаснущий блеск в глубине глаз… такой красивый, такой счастливый, такой свободный. «Хонджун-а, а ты мне больше не нужен».       Нет. Сонхва никогда бы не сказал такого. Ни за что.       «А ты попробуй коснуться. Попробуй меня перевернуть. И тогда он ни за что такого не скажет».       Хромер все шептал-шептал-шептал. Показывал эти дурные сны. Иллюзии, как будто бы они могли действительно воплотиться в реальность. В них железный сарай вновь был полон движений и смеха. В них Хонджун был вновь окружен своей настоящей семьей. В них Хонджун снова был счастлив.       Однажды Хонджун бы точно не сдержался. Но…

***

CIX — Save me, Kill me

      Однажды вернулся Сонхва.       Встрепанный, с тенью улыбки на губах и слезами, застывшими в звездных глазах. Как будто безумец. Но… не безумнее самого Хонджуна. Он вошел, лязгнув тяжелой железной дверью и остановился на полпути, осматривая все вокруг, словно видел в первый раз. И эту протекающую крышу, и этот усеянный бумагой пол, и этот прогнувшийся старый диван, на котором, удивленный, сидел Хонджун. Словно ангела увидел (да почему же «словно»?).       Как будто иллюзия покидающего Хонджуна разума, Сонхва сказал «Привет». Сел рядом. Обвил тонкими руками чужие плечи. И чужие руки обвили его в ответ. Прижали к себе. Чтобы никогда не отпускать больше.       Однажды Сонхва сказал: «Я понял, чего я хочу. Я хочу свободы. Полной. Я больше не могу жить так, как жил до этого. Без этого сарая, без ребят… без тебя».       Однажды Сонхва сказал: «Вот бы оказаться где-нибудь, где нас никто не знает. Только я, ты и ребята. Вместе против целого света. Где у нас не будет никаких дел и обязанностей. Ничего, что могло бы на нас давить. Или чтобы дело было — но одно большое и на всех».       Хонджун спросил у него в ответ. Боязно, неуверенно в самом себе и в мире вокруг: «А ты не жалеешь, что все сложилось вот так? Не хотел бы повернуть время вспять и, может, уже тогда, в прошлом, стать свободным?».       «Глупый, — рассмеялся Сонхва, — конечно, не хотел бы. Ведь тогда я бы никогда не встретил тебя. Не стал таким, какой я есть сейчас. И в этой свободе тогда просто не было бы смысла».       И тогда… однажды, это все еще было однажды. Хонджун понял, что нужно делать. Хонджун решился.       «Тогда, — ответил Хонджун, — нам нужно снова собрать ребят. У меня есть для нас большое дело».       Хонджун теперь насмешливо смотрел на чертовы часы, что так старались убедить его, соблазнить… и не смогли. А Сонхва смог. Часы смотрели так же насмешливо в ответ. На безумца, чье сумасшествие крутилось вокруг одного лишь человека. Чье сумасшествие они лишь подпитали. На еще одного такого безумца.       В следующий раз Он пришел не один. В следующий раз рядом с Ним был осколок Его души. С теми же встрепанными светлыми волосами и теми же звездами в глубине карих глаз.       В следующий раз они пожали друг другу руки — два отражения одной души и одного безумия. И если Он смог удержать свое, свою душу рядом с собой, то и Хонджун сможет — его уверили без слов, одним рукопожатием, скрепляющим сделку.       И если для того, чтобы удержать Сонхва рядом с собой, Хонджуну требуется заключить сделку с самим дьяволом (даже несмотря на то, что у дьявола его, Хонджуново, лицо), то он готов пойти на это. Он отдаст все, что угодно, — даже собственный разум. Без сомнений. Без возврата.       Ведь Хонджун готов на все для того, кто держит его душу в своих ладонях.