Тепличный цветок

I'm stubborn and brittle

Act like I know a lot, but know very little

I'm growing up, but I'm not growing old

And I hate to do anything that I've been told

Genevieve Stokes - Habits

Первое, что Эван понял – ему было светло. Не то чтобы слишком, однако дальше спать при таком освещении просто не получилось бы. Сев, он постарался проморгаться, но в глаза словно песка насыпали, держать их открытыми оказалось подобно пытке. В щёку ткнулся влажный холодный нос, и глаза распахнулись сами собой, пока рука машинально отпихивала не слишком приятно пахнущую собачью пасть от лица. — Перигл? — глупо спросил он, но из пересушенного горла вырвалось только «пхн». Эван тут же закашлялся, но взгляд не отвел. Это действительно была Перигл, с огромными добрыми глазами и светлым пятнышком на левом ухе. Эван снова открыл рот, но даже не нашёлся, что сказать. Вместо этого он судорожно заозирался по сторонам, пытаясь выяснить, где они вообще находились, и со всё возрастающим недоумением вынужден был констатировать, что переместил их домовик в какой-то лес. Редкая крона деревьев вокруг без проблем пропускала на поляну лучи рассветного багряного солнца, пожухлые кусты негромко шелестели остатками листьев, а сам он лежал до этого на земле, но холода не чувствовал. Это тоже было магией домовика? Сам домовик нашелся в нескольких метрах от того места, где Эван очнулся. Он стоял, упершись головой в хлипкое деревце, и раз в несколько секунд ударялся о ствол лбом. Судя по довольно внушительной вмятине на коре и следам крови, делал он уже это довольно долго. О любви к наказаниям и прочим мазохистичным наклонностям эльфов Эван, в целом, знал, но чем было продиктовано именно это действие, сказать затруднялся. — Хватит, — откашлявшись, чтобы хоть немного вернуть себе голос, сказал он. Домовик никак не отреагировал. Не видя нужного эффекта, Эван повторил громче, стараясь придать голосу злости, хотя на самом деле чувствовал только всепоглощающую усталость. Сколько он спал, что уже светало? Как далеко они были от дома? Любого дома. Было ли дело в часовых поясах? — Остановись! — Заставет, — эхом отозвался домовик, но хотя бы остановился. Эван же почувствовал, что голова из них двоих болит только у него, и даже не из-за усталости, а просто из-за сюрреалистичности происходящего. Похищение, убийство, побег, и окружали его при этом сплошные поехавшие и условно-разумные. — Где мы? — он постарался перевести новый бессмысленный диалог в более плодотворное русло, но мог бы и не стараться. — Гдесме, — согласился домовик, а затем снова ударился лбом о дерево. Ноги всё ещё немного гудели, но Эван заставил себя подняться и пройти с десяток шагов, чтобы дёрнуть эльфа за шкирку, разворачивая. — Ты мня розумиеш, — задал он вопрос с утвердительной интонацией и немного эльфа встряхнул, хотя учитывая, что были они почти одного роста, получилось у него так себе. — Розумим, — крякнул домовик, втянул голову в плечи и даже слегка кивнул. Это было, наверное, первой физической реакцией, которой Эван смог добиться от него, и такая позитивная динамика вставания мозгов на место донельзя радовала. — Человек жить. Близко? — спросил Эван, заглядывая эльфу в глаза. При свете солнца тот уже не казался действительно безумным, скорее просто немного не в себе, и Эвану стало его жаль. Неизвестно ведь, сколько времени тот провел, прислуживая старику, и явно этот отрезок жизни был далеко от идеала. — Жит блиско. Домовик снова кивнул, и Эван разжал пальцы, отпуская его одежду. Брезгливо отряхнув ладонь, на которой всё равно остался черный смазанный след от сажи, вместо бессмысленных попыток увещевания он опустил чистую руку на макушку вертевшейся рядом Перигл, всё норовившей лизнуть его в щеку. Та, судя по всему, плохо себя не чувствовала, отлично выспалась и была полна энергии, что тоже радовало. Задумчиво поглаживая мягкую шерсть, Эван рассматривал домовика, находя всё больше застарелых шрамов на его теле, и пытался понять, как правильно сформулировать мысль. Знай он хотя бы украинский, было бы проще подбирать хотя бы отдалённо похожие слова, но чего не было, того не было; редкие однокоренные слова, ему известные, вспоминать было той ещё морокой. Чтобы вернуться домой, нужно было попасть в населённый пункт, любой, и определить свое местоположение хотя бы на уровне страны. В том, что обретался он где-то недалеко от Германии, было очевидно, но между Чехией, Австрией и какой-нибудь Словакией разница для Эвана была минимальна, а на каком там языке лопотал домовик – было всё ещё загадкой. Но тот хотя бы был местным. От мысли послать его договариваться с людьми вместо себя Эван прыснул. Из леса всё равно надо было как-то выбираться и пытаться попасть либо в столицу, где точно были бы хоть какие-то маги, либо ближе к Франции. Какие возможности по поиску пропавших людей, кроме банального «указуй», были у магов, Эван не знал, но крайне надеялся, что расстояние на них влияло минимально. А если возможности не магов, а домовиков? Макки ведь, скорее всего, хватилась его первой, не найдя перед ужином, и, наверное, очень испугалась. Чёрт. Чёрт. Он хотел увидеть Макки. Проснуться не в чёртовом лесу спустя чёрт знает сколько времени, а в своей кровати, и увидеть перед собой не полоумного домовика, а свою чёртову домовушку, которая со своей заботой иногда сидела у него в печенках, но сейчас казалась милее всего чёртового мира. Он, чёрт побери, хотел обратно домой. Пнув от злости какой-то камешек, Эван плюхнулся обратно на землю, попутно снова отпихнув от себя слюнявую собачью морду, и потеребил браслет. Бусины, нагретые теплом тела, ощущались не очень приятно, и захотелось зашвырнуть украшение вслед за камнем куда-то в овраг, но, мысленно повторив себе, что это всё просто нервы, истощение и наверняка жуткий для детского организма недосып вместе с голодом и жаждой, Эван постарался успокоиться, разглядывая зачарованный шарик. В стеклянной бусине тоже занимался рассвет, окрашивая небо и море в желто-оранжевый, а морская живность продолжала свои повседневные дела, никак не затронутая положением их хозяина. Идиллия, одним словом. Скривившись, Эван всё же стянул браслет, пару раз подкинул в ладони, но так и не решился выбросить. Терять такую классную штуку из-за сиюминутного порыва было бы верхом глупости. К тому же… Снова уставившись на стеклянный шарик, Эван задумчиво хмыкнул. То, что крохотный мирок жил по времени Франции, стало ясно, когда они вернулись в Британию и солнце стало садиться на час раньше. Сейчас же, раз время совпадало, можно было хотя бы сделать предположение, что с Францией у них был один часовой пояс. То есть, находился Эван всё ещё где-то в западной Европе, не слишком близко к дому, но и не у черта на куличках. Пределов возможностей домовиков он не знал, а если это был не обычный домовик, а совсем отбитый и выглядящий как узник освенцима… В общем, немного запоздало Эван испугался и поблагодарил всех высших сущностей разом, что проснулся не в степях Монголии. В итоге просто сунув браслет в карман штанов, чтобы избавить себя от соблазна поддаться импульсивным порывам, он поднялся на ноги, подозвал Перигл и ухватился за ошейник, благо с его ростом наклоняться для этого не требовалось. А удерживать собаку как раз очень даже, потому как о крайней враждебности крапов по отношению к неволшебникам Эван помнил и, если уж он решил выбраться к людям, Перигл нужно было контролировать. В люди же действительно нужно было: просто сидеть и ждать у моря погоды, во-первых, быстро бы ему наскучило, во-вторых, было попросту нельзя. В том, что след телепортации можно было как-то отследить, он сомневался, иначе старик давно бы их нашёл, но от места их теоретически-экстренной высадки всё равно нужно было отойти как можно дальше. В-третьих, что самое главное, правило «оставайся на месте, чтобы тебя нашли» работало только в случае, если человек потерялся. Если же, как разумно предполагал Эван, за тобой с некоторой вероятностью охотился поехавший нацист, драпать нужно было как можно скорее и как можно дальше, крайне желательно - в противоположную сторону. Пощёлкав несколько раз пальцами перед лицом домовика, привлекая к себе внимание, Эван мысленно вздохнул, потому как снова нужно было скрипеть мозгами и надеяться, что не ошибся с переводом. — Человек. Где? — Там. Ответ был крайне содержательным, отчего Эван вздохнул уже вслух, но кивнул, поворачиваясь туда, куда ткнул пальцем домовик. Солнце, как и луна, вставали на востоке, который был справа, а запад, почти уравновешивая количество букв «а», был слева. Восходящую луну, когда они выбирались из дома старика, было видно, если смотреть вперед и влево, то есть… Задумчиво уставившись на свои собственные руки и попытавшись понять сторону света по детской шпаргалке, Эван вздохнул ещё раз и принялся чертить на земле мыском ботинка. Ребенком он был городским, в летних лагерях спортивное ориентирование на местности тоже проходило мимо него, зато новый мир всё продолжал и продолжал подкидывать ему ситуации, в которых весь двадцатипятилетний опыт жизни просто пасовал. Если… когда он вернется, за учебу стоило засесть с двойным, нет, с тройным усердием. Потоптавшись у корявой «розы ветров» и мысленно поржав как с себя, так и со всей ситуации, Эван пришел к выводу, что идеальным решением было идти на северо-запад, но постояв ещё с минуту, просто плюнул и стер все художества. Шерлок Холмс из него был крайне хреновый, а вот Колумб вышел бы отличный, приди он обратно к дому. Мало было знать сторону света, нужно было ещё знать, в какую сторону от старика портанул их домовик, что уже представлялось едва ли возможным. Представлять, какими правдами и неправдами пришлось бы выяснять у поехавшего эльфа чёткие показатели широты и долготы обеих точек, не хотелось от слова совсем. — Сам себе злой Чиполлино, — резюмировал он и, вняв жалобной морде Перигл, которой не нравилось сидеть на месте, ожидая результата тяжкой умственной работы глупого человека, просто пошагал туда, куда указал домовик. Который поплелся следом даже без дополнительных инструкций и потраченных Эваном нервов, что откровенно радовало. Ходить по лесу Эван тоже не умел совершенно, и даже постепенно поднимающееся всё выше солнце никак не помогало ему перестать запинаться о корни или ловить по морде лица ветками деревьев. Это раздражало, как и необходимость экономить силы, потому как «близко» величиной было расплывчатой. Когда ты взрослый человек, то и семь вёрст, как говорится, не крюк, а когда ты четырехлетний метр с кепкой, обстоятельства менялись разительно. Когда под ногами вдруг оказалась не просто трава и камни, а явно заросшая тропинка, прошло, наверное, добрых два часа. Время всё ещё было крайне расплывчатым понятием, но хотя бы по солнцу его можно было примерно понять. Пить, есть и сдохнуть попеременно хотелось всё сильнее, даже порядок уже был не важен, но Эван позволил себе перерыв только когда удостоверился, что почти вышел к людям. Следы их встречались всё чаще, будь то следы в буквальном смысле, обломанные ветки или какая-то бумажка на кусте. Обычно не одобрявший разбрасывание мусора на природе Эван был рад этой глупой бумажке едва ли не больше, чем своей магии. Прямо рядом с истрёпанной обёрткой чего-то сладкого он опустился на землю, давая пульсирующим ногам отдых, и только поморщился, когда земля оказалась неприятно-сырой. Странным было то, что когда он только очнулся, никакого холода ни от почвы, ни от воздуха не чувствовалось. Очередные магические трюки, только вот чьи? Его собственная бессознательность так постаралась или это был домовик? Перигл вытянулась рядом, вывалив язык, и прикрыла глаза, тоже отдыхая. Только уши чутко подрагивали, улавливая каждый звук, и Эван опустил ладонь на её макушку, ласково потрепав. — Что, милая, людей слышишь, да? Перигл слабо завиляла хвостом, тоже утомленная столь длительным переходом, и, разумеется, не ответила. Стоило только прикрыть глаза, как где-то слева раздался хлопок, будто лопнул пакет. Эван как сидел, так и остался сидеть, слишком вымотанный, лишь прижал к себе едва слышно тявкнувшую Перигл. Даже на панику сил не осталось, кто бы там ни аппарировал по его душу. — Судя по цвету, мы совсем близко, — сообщил женский, довольно приятный голос. Это был точно не старик, как там его, что-то на «Г», кажется. Значит, если и действительно по его душу, то хотя бы не придется иметь дело с психами, которым неизвестно что в голову придет в следующий раз. Если только это не была его подельница, конечно, но нервничать и бояться всего на свете Эван устал тоже, сейчас ему было глубоко индифферентно и моночленно на всё происходящее. Хотелось поесть и отключиться, опционально — больше не просыпаясь вовсе. — Ты права, — согласился с ней мужчина, а затем стал что-то бормотать, уже даже не на французском, на котором велась беседа и который мозг довольно привычно уже фильтровал. — Сейчас мы его… Нашёл! Звучал тот радостно, но Эван его радости не разделял, сам с собой заключив пессимистичный спор секундой раньше, действительно ли за ним явились эти двое. Поскольку спорить с самим собой было делом тоже весьма пессимистичным, ставкой служило целое ничего, чтобы проигравшая сторона не расстраивалась. Услышав свое имя из чужих уст, Эван даже позволил себе вяло улыбнуться. Ну просто его удача. Лотерейные билеты можно было скупать пачками. — Не ори, дубина, — сразу же осадил всё тот же женский голос. — Так ты его только напугаешь. Если он тебя вообще слышит… — Думаешь, он того?.. — понизив голос, уточнил мужчина, судя по шороху, делая пару шагов в его направлении. Эвана скрывал широкий ствол дерева, но его обнаружение было лишь вопросом времени. — Ну, обычно их держат живыми, — задумчиво сообщила его собеседница, тоже продвигаясь ближе, отчего нужда напрягать слух отпала. Кого «их»-то, заложников? — Но… — Да, от приятеля Гриндевальда можно многое ожидать, — мужчина вздохнул, добавил что-то ещё на французском, а затем чем-то звякнул. — Ну, браслет в пределах пяти метров. — И хорошо, если не вниз, — женщина тоже вздохнула, однако продолжила более радостно, за что Эван был ей несколько благодарен. Ощущать себя похороненным заживо даже в переносном смысле было так себе. — Зато премию выдадут! — Хорошо бы, — согласился мужчина и снова двинулся вперед. — Ну, никаких заклинаний я не ощущаю, так что вряд ли это… — ловушка? Уловка? Было раздражающе пропускать треть разговора мимо из-за недостаточного словарного запаса. — Думаю, можно… — Лучше я, — женщина подошла совсем близко и позвала вдруг на английском, пусть и с жутким акцентом. — Эван, мы из Аврората. Подай знак, если ты меня слышишь. Правильно оценив свои шансы на побег, как нулевые, Эван посмотрел сначала на Перигл, которую всё устраивало, пока её не заставляли идти, после — на домовика, безучастно втыкавшего в пространство, а затем перевел взгляд на браслет, который вернул за руку. Вот как его нашли, получается? — Я здесь, — снова прикрыв глаза, всё ещё желая провалиться в сон, но наскребя в себе немного силы, сообщил он. Женщина ахнула, зашуршали одежды, а солнечный свет прикрыла чья-то тень, но открывать глаза во второй раз стало очень лень, сквозь ресницы Эван разглядел только мыски тяжелых ботинок. — Живой, — почти благоговейно сообщил мужчина, тоже поспешно обходя дерево и практически падая перед ним на одно колено. — Не волнуйся, малыш, всё будет хорошо. Мы заберем тебя домой. — Его… тоже заберите, — с откровенным трудом сообщил по-французски Эван и ткнул пальцем в домовика, чьего имени так и не узнал. То, что Перигл оставалась с ним, даже не обсуждалось, но на всякий случай он прижал её к себе со всей оставшейся силы. — Всё будет в порядке, — нежно сообщила женщина через то ли вечность, то ли пару минут, а затем коснулась его лба палочкой, очевидно, усыпляя. В то, что он позорно отключился сам, верить не хотелось. Первое, что Эван понял ещё до того, как открыл глаза — у него ничего не болело. Не ныла тупой болью щека, всё ещё опухшая от удара и исцарапанная о низко склонившиеся ветви деревьев. Не пульсировали стопы, уставшие от долгой ходьбы и натертые неподходящей для переходов по лесу обуви. Не саднили искусанные в мясо губы, плохая привычка справляться с нервами из прошлой жизни. Ему было не больно. Следом за ощущением собственного тела вернулись и все остальные центры обработки информации. Под веками стало светло, спина ощутила мягкий матрац, а грудь - легчайшую ночную сорочку. Пахло лавандой и ещё чем-то сладким, на корне языка был горьковатый вкус, который Эван с удивлением распознал как рябиновый отвар, а рядом кто-то негромко дышал. Дышал? Сделав над собой усилие, он всё же приоткрыл один глаз, сразу же яростно моргая, когда от слишком яркого солнечного света тот начал слезиться. Как только зрение нормализовалось, Эван увидел балдахин своей кровати, темно-зеленый с коричневыми вкраплениями, какой-то природный мотив, который он вот уже месяц разглядывал по утрам, просыпаясь. Было ли всё произошедшее просто сном? Повернув голову, Эван с удивлением обнаружил Фредерика, совершенно не аристократично сложившего голову на руки и спавшего на одеяле у его ног, согнувшись так, что после наверняка целый день будет болеть спина и шея. Выглядел тот из рук вон плохо, словно бы постарел за один день на несколько лет: кожа стала желтоватой, будто пергаментной, в волосах добавилось седины, а под глазами залегли тени. Протянув руку, Эван осторожно зарылся пальцами в длинные пряди, сейчас не прихваченные лентой и жутко спутанные, будто бы их несколько недель не расчесывали. Фредерик шумно втянул носом воздух, зрачки под сомкнутыми веками чуть дернулись. — Деда, — шелестяще позвал Эван, чувствуя, как горло сжимает слезливый спазм, не позволяя выдавить больше ни слова. Фредерик резко сел, сбрасывая ладонь, рвано глотнул воздуха и слепо зашарил глазами по комнате, прежде чем наткнуться на него. — Ты… проснулся, — со странной, неуверенной медлительностью, которой раньше никогда не было в его голосе, сказал дедушка, но прежде, чем он даже рот успел раскрыть для ответа, сгрёб в поистине медвежьи объятия, прижимая к груди настолько крепко, что из Эвана вырвался задушенный сип. Фредерик сразу же отстранился, окидывая тревожным взглядом. — Где болит? — Нигде, — Эван поспешил его успокоить и слабо улыбнулся. Не сон, да? — Почему ты здесь? — Целитель сказал, что ты очнешься ночью… Не хотел, чтобы ты проснулся один, — сказал дед, глядя на него всё с той же встревоженностью, ничуть не успокоенный. — Но сейчас уже… Они оба, не сговариваясь, посмотрели на прикроватную тумбочку, где стоял купленный в первое посещение Косого переулка будильник немного вырвиглазной расцветки фуксии, перемежающейся пятнами какого-то из оттенков оранжевого, про такой ещё его мама шутила «цвет лосося на нересте». Подобный окрас, разумеется, не придавал ему популярности среди немного чопорных британских магов, не знакомых с альтернативным стилем, Эван же сразу пришёл в восторг от столь несуразной вещицы, купленной в пику Ивонн и её любви к классицизму. С тех пор будильник служил ему верой и правдой, сейчас показывая без малого десять утра. Это он, получается, сутки пробыл в отключке? Или больше? Какой сегодня день? — Я, наверное, очень хотел спать, — слабо рассмеялся он, но закашлялся от сухости в горле. Дедушка тут же махнул рукой, и стоявший на всё той же тумбочке графин взмыл в воздух, подлетая к Эвану, который сразу же жадно припал к этому святому граалю. К слову, это был не первый раз на его памяти, когда дед колдовал без использования палочки. Но до этого тот вроде как использовал магическое кольцо, а сейчас? Было ли это каким-то трюком или просто результатом долгих трудов по освоению беспалочковой магии? — Да, должно быть, — с едва заметной улыбкой согласился дед, когда Эван наконец напился, выхлебав почти весь кувшин на одном дыхании. Глаза его, однако, совсем не смеялись, в них всё ещё едва заметно тлела нервозность, готовая от малейшей искры перерасти в панику. — Что произошло? — не зная, как лучше поступить, Эван решил спросить прямо, не видя смысла что-то из себя изображать или продумывать действия. Дедушке он доверял полностью, так что не ожидал ни подмены или искажения информации, ни действительных эмоциональных взрывов, как это бы наверняка случилось с Ивонн. Та бы наверняка начала причитать, заламывая пальцы, и постоянно повышать голос, чего откровенно не хотелось. Дед свои эмоции хоть и показывал, делал это гораздо более тихо. Если Эван желал его утешить и успокоить, стоило, пожалуй, позволить ему выговориться. — Что ты помнишь? — спросил в ответ дедушка, а затем устало провел ладонью по лицу, невольно вызывая вопрос, сколько он вообще спал за последние двое суток. Или больше? О всеблагие ангелы, где этот календарь? Немного поколебавшись, Эван глубоко вздохнул, подбирая слова. — Меня… — похитили? взяли в заложники? решили использовать как рычаг для эмоционального и политического давления? — Украл плохой дедушка. Я, — почти попрощался с жизнью, видел смерть, смирился со своим положением беспомощного ребёнка в этом мире, — сбежал. Потом, — проявил чудеса сообразительности и дипломатии, сбил в кровь ноги, понял, что как был дураком, так и останусь, — меня нашли. И всё. Эван посмотрел на деда своими честными глазами и пару раз даже хлопнул ресницами. Терпи, терпи, ты маленький ребенок, пусть взрослые сами всё себе объяснят, а потом и тебе заодно. Это была, по его скромному мнению, оптимальная стратегия. Дед же только вздохнул, мрачнея. Должно быть, разговор предстоял не из лёгких, но, будучи главным героем какого-то сумасшедшего ситкома, о лёгкой жизни Эван, как говорится, мог только мечтать. — Мой брат… Всё время после изгнания из рода он вынашивал план мести. Я знал, что он никогда не смирится с положением дел, не смирится с тем, что больше не у власти, но никогда и подумать не мог, что ради своих амбиций он пойдет на такую… низость. Я… я был готов убить его собственными руками, — под конец практически шепча, дедушка закрыл лицо руками и сгорбился. Глеб был единственным ребёнком в семье, так что вряд ли смог бы понять, каково это - убить настолько близкого человека. Но Эван только переполз по матрасу ниже и положил ладонь на чужое плечо в жесте поддержки. Он, пожалуй, не смог бы убить даже Гельфа или Феликса, если опустить факт того, что он в целом был против убийств. Несмотря на свой раздражающий, откровенно дрянной характер, эти люди вроде как всё же были частью его семьи, пусть и воспринимались как дальние, нелюбимые родичи. Их можно было не любить и избегать сколько угодно, но убить – увольте. — Он долгие годы скрывался в Австрии, как и многие бывшие союзники Гриндевальда и сочувствующие, — немного успокоившись, продолжил рассказывать дед. — Ежемесячно ему поступали деньги, потому как он всё ещё являлся частью рода. Никто не отрекался от него на алтаре, на самом деле был подписан контракт: Гобфрид отходит от дел рода в обмен на отступные… — ненадолго он замолчал, кажется, вспомнив, что говорит с четырехлетним ребенком, но Эван никакого внимания на эту паузу не обратил. Точно, того старика звали Гобфрид. Ну и имечко, самое то для практически карикатурного злого мага. Он видел это имя год назад, когда изучал генеалогическое древо семьи в попытках понять, кем ему приходилась Пандора, оказавшаяся двоюродной внучкой его бабушки, Гекаты Розье, в девичестве Гамп, матери Феликса и Друэллы. Тогда он просто пробежался незаинтересованным взглядом, гораздо сильнее стремясь разобраться в слишком длинном списке родственников. — На полученные от рода деньги он купил дом недалеко от Вены, это… — Столица Австрии, я знаю, — Эван торопливо кивнул, чтобы не растягивать историю, чем заслужил сухую улыбку. — Да. На эти же деньги он заказал порт-ключ, хотя всё ещё ума не приложу, как он смог проникнуть на территорию… — дед поморщился, отвернувшись. Было ли это виной, волнением или чем-то ещё, Эван не слишком разобрался, но поспешил его успокоить. — Портал был закреплён на Перигл. Я подумал, что целью изначально был Гельф, — поделился он. — Это… Это имеет смысл, — дед медленно кивнул, снова переведя на него внимательный взгляд. Эван под этим взглядом, впрочем, не спешил выкладывать все секреты родины и просто снова умолк, ожидая продолжения банкета. — Ивонн бы не стала прикасаться к собаке, как и я или Феликс. Но откуда он узнал, что собака вообще существует? Приблизься он к дому, домовики бы почувствовали его… Тут Эвану всё же пришлось поделиться ещё небольшим количеством информации, но здесь он, в принципе, не рисковал ничем. Наверное. Если опустить в рассказе все собственные догадки и размышления. Он, в конце концов, просто напуганный ребенок, не имеющий ни нужной основы, ни психологической стойкости для анализирования ситуации. Детям таких слов знать не полагалось. — С ним были ещё два человека, — просто сказал он, но прежде чем дед успел спросить что-то, поспешно дополнил. — Наверное, это они сделали. Следили за домом, а потом привязали к Перигл верёвку. Но они не колдовали, палочек не было. — Значит, не маги?.. Их тоже нужно найти, — дед кивнул, принимая его слова к сведению, и побарабанил пальцами по подлокотнику кресла в задумчивости. — Или хотя бы сообщить в аврорат. Ты запомнил что-нибудь о них? Эван помотал головой и зажмурился, чувствуя, как к горлу подступает мерзкий ком тошноты. Говорить и вспоминать случившееся не хотелось совсем, но стоило все же передать деду всю доступную информацию, чтобы после его не дёргали по пять раз на дню для дачи показаний. Это точно было не той популярностью, к которой стоило стремиться. — Они не называли имен, одеты были в чёрное, — ну прямо ассасины. — Они очень боялись плохого деда. Он сказал что-то, потом была зелёная вспышка, и они упали. Он забрал их куда-то, — упав голосом до хриплого бормотания и откинувшись на подушку, Эван обхватил себя руками, пытаясь сдержать мелкую дрожь. Очень захотелось помыться, смыть с себя ощущение мороза после чужой смерти. Ещё хотелось мятных леденцов от тошноты, немного раскрошившихся от старости, лежащих в жестяной коробке с выпуклым принтом цветов. Одна такая всегда стояла у них на подзеркальнике в прихожей, пусть вместо конфет там и хранилась всякая мелочевка. Хотелось просто домой. К маме. — Значит, два портала, — кивнул сам себе дед, а затем нахмурился снова. «Зеленая вспышка», конечно, могла означать много чего, но вряд ли такой подонок использовал бы танцевальный сглаз на своих миньонах. Эван надеялся, что дедушка поймет правильно. — Забрал… Полагаю, в таком случае искать их бесполезно, если только он сам не признается, что сделал с тел… с ними. Делая вид, что не услышал чужой оговорки, Эван снова зажмурился, с трудом сглатывая, и понял, что ему всё же нужен перерыв. Обсуждать такое спросонья было точно не лучшим решением. — Макки, воду с лимоном, будь добра, — в потолок озвучил он просьбу, стараясь глубоко дышать через рот. Он не видел их мертвых глаз и хорошо, но он видел глаза самого Гобфрида, сумасшедшие и такие же словно мертвые, пустые, как у рыб в зоомагазине. Пока дед о чем-то размышлял, Эван забрал появившийся на тумбочке стакан с водой и снова выпил, не прерываясь, практически до конца, просто надеясь, что это поможет от мути, поднявшейся по пищеводу и словно окружавшей со всех сторон. Пустой стакан исчез так же бесшумно, как и появился, и с секунду посверлив взглядом освободившееся место, Эван пришел к выводу, что еду тем же способом лучше не просить. Есть, наверное, хотелось и даже стоило бы, в последний раз он нормально ел двое суток назад, если не больше, но, во-первых, еда в кровати всегда воспринималась как что-то негигиеничное, а во-вторых… Во-вторых Эван был не уверен, что удержит в себе даже какой-нибудь куриный бульон, с которого стоило бы начинать. Его всё ещё тошнило от воспоминаний и призрачных образов на грани восприятия. О том, была ли это просто детская впечатлительность, наложенная на взрослое понимание мира, думать не хотелось. — Отдыхай, — через пару минут молчания сказал дед, поднимаясь с кресла. Рывком сев, Эван ухватился за его рукав. — Подожди! Ты разве не хочешь узнать что-то ещё? — запрокинув голову, удивлённо поинтересовался он. — Это подождёт, — дедушка покачал головой, ласково коснулся волос, приглаживая, а затем слегка толкнул в плечо, вынуждая Эвана лечь обратно на подушку. — Постарайся ещё поспать. Мы продолжим, когда ты проснешься. Оставалось только кивнуть. Всю важную информацию он, в принципе, передал, побег и последующие скитания к делу не относились. Было интересно узнать, как его в действительности нашли, но это и впрямь могло подождать до того момента, как он будет чувствовать себя лучше. И физически, и морально. — Что с тем домовиком? — запоздало спросил Эван, когда дед уже почти вышел из комнаты. — Тем, которого ты притащил? — Угу. — Феликс собирался его продать, поскольку, технически, он является собственностью семьи, — закрыв дверь, дедушка развернулся к нему, и успокаивающе улыбнулся, видя, как Эван нахмурился, поджав губы. — Однако я решил, что, раз уж ты нашёл его, тебе и решать, что с ним делать. — Хорошо, — разом обмякнув, выдохнул Эван, снова закрывая глаза. — Однако должен предупредить, этот домовик… — начал было дедушка. — Я что-нибудь придумаю, — пообещал он, проваливаясь в дрёму. С сумасшествием и некоммуникабельностью поехавшего эльфа что-то действительно нужно было делать, раз он решил оставить его при себе, но этим стоило озаботиться сильно после. Когда Эван в следующий раз открыл глаза, солнце светило прямо в окна. По отсутствию сухости в горле можно было сделать вывод, что времени прошло не так уж много, и это был закат того же дня, а не следующего. Довольно нервная Макки помогла ему привести себя в порядок и спуститься на кухню, чтобы поесть без лишней суеты и надобности держать осанку. Своим состоянием, как и приложением дел, Эван был в целом доволен, пусть и пришлось почти рыкнуть на Макки, желавшую его переносить с места в место едва ли не на руках. Его ноги были в порядке, как и весь остальной организм (ну, исключая желудок и едущую крышу), так что смысла в подобных церемониальностях он не видел, всеми силами отбрыкиваясь и доказывая свою самостоятельность. Макки была, конечно, не в восторге, глаза у нее каждые пару минут были на мокром месте. Но за столько лет она была уже привычна не спорить, раз маленький хозяин так упёрся рогом. Несколько дней прошли в очень похожем ритме, Эван только и делал что ел и спал, изредка разговаривая с дедушкой на отвлечённые темы. К домовику его не пускали, несмотря на уверения, что всё будет в порядке, а Гельфа и родителей Эван попросил не пускать сам, совершенно не готовый сталкиваться ни с эмоциональностью маман, ни с выходками горе-папаши, с которого бы сталось начать снова его обвинять во всех бедах мира, ни к капризам Гельфа на совершенно любую тематику. Даже если те переживали, за свои нервы, и так потраченные сверх меры, Эван переживал сильнее. Где-то на пятый день, когда от скуки уже практически хотелось плевать в потолок, потому как учиться ему тоже было запрещено, да и вообще, хоть как-то напрягаться, дед попросил показать тот самый браслет. Он помахал над ним палочкой и вернул, наказав никогда не расставаться, не выкидывать и никому не дарить хотя бы до малого совершеннолетия, то есть четырнадцати. На логичный вопрос, какого вообще лешего, лишь пояснил, что помимо обычных чар вроде защиты от воров и анимирующих, благодаря которым работал тот самый стеклянный шар, на украшения маленьких мажат обычно вешалась следилка, чтобы родители в случае чего могли найти потерявшееся чадо. Эван только присвистнул и уточнил, не так ли его и обнаружили после побега, и почему ему никто не сообщил о такой функции. Дед только покачал головой и сказал «я не рассчитывал, что эта информация кому-нибудь пригодится». Оказалось, на поиски было брошено довольно большое количество сил как французского аврората, так и германо-австрийского. От помощи вторых Эван бы с чистой совестью отказался, даже если с победы над нацистами прошло двадцать лет и, технически, магическое государство, располагавшееся на территории немагической ФРГ, ГДР, Австрии и куске Польши, управлялось уже совсем другими людьми... Но опыт встречи с этой частью магмира у него был отнюдь не радужный, спасибо большое. Тем не менее, именно их штабной предсказатель помог определить примерную область, где располагался дом Гобфрида, а затем помог с зачарованием поисковых маятников. Эван, которого спустя неделю всё же попросили явиться для дачи показаний, вытребовал себе на посмотреть один из тех самых маятников и минут пять просто подносил кристалл на цепочке к браслету, а затем убирал, следя как из молочно-белого тот становился серовато-желтым. Такая вот игра в «горячо-холодно», магическая версия. О том, что с него наконец сняли все ограничения на физическую и умственную активность, Эвану сообщили как раз после визита в немецкий аналог ДМП, под юрисдикцией которых было расследование. Судебная система магов вызывала у него только головную боль, так что даже спрашивать, почему этим занималась не Британия, гражданином которой был и он сам, и Гобфрид, Эван не стал, сочтя за лучшее просто принять всё как данность. Гораздо больше его занимал домовик, говоривший, оказывается, на чешском. Ну, ещё словацком, но это тоже слабо помогало, и немецком, который дед хотя бы мог переводить. Из-за этого Эван даже не слишком возмущался, когда после всех уверений в собственной безопасности его всё ещё отказались пускать к эльфу в одиночку. Звали бедолагу Брамбор, то есть «картошка», и это явно не шло ни в какое сравнение с Блэками, называвшими домовиков в честь спутников планет (ну, кроме Кричера. Бедный Кричер.), но явно было лучше, чем имена домовиков в его собственной семье. Иногда Эван задумывался, не были ли они названы просто по принципу «коротко и бессмысленно, по желанию - двойная буква». Брамбор же о причинах такого выбора не распространялся, на вопросы в принципе отвечал односложно и периодически терял связь с реальностью, да так сильно, что его приходилось встряхивать за плечи. Любых физических контактов домовик явно боялся, чему Эван был не удивлен вот ни капельки, но за неделю на нормальной еде, то есть магии целого рода, а не одного поехавшего старика-нациста, он всё же перестал выглядеть как узник концлагеря. Вдобавок избавленный от лохмотий и десятилетнего, по ощущениям, слоя грязи, Брамбор всё ещё оставался очень худым, но действительно больше не походил на обтянутый кожей скелет, что, по неэкспертной оценке Эвана, должно было положительно сказаться и на его ментальном состоянии. До поручения ему каких-то дел было ещё далеко, да и дед сразу сказал, что обычным слугой тот явно не станет, но сам Эван был крайне доволен тем, что начало уже было положено. Для уборки, готовки и прочих бытовых вещей сполна хватало и домовиков поместья. Сами домовики, исходя из редких бесед во время его посещений кухни всю прошедшую седмицу, относились к новому жильцу скорее с жалостью, нежели презрением или омерзением. У людей обратное встречалось сплошь и рядом, не то в силу предрассудков, не то из глупого опасения «запачкаться», будто бы перенесенные страдания были заразными. Эльфы же, на его взгляд, были куда как менее злобными и более эмпатичными, возможно, по причине низкого природного интеллекта. Эван не назвал бы их совершенно тупыми, разумеется, но и вровень с человеком их поставить было нельзя, первые лет пятьдесят так точно, если не больше. В общем, за Брамбора можно было не беспокоиться, из дома его выгонять не собирались, как и продавать кому-то, к, должно быть, вящему неудовольствию Феликса, но на него и его чувства Эван плевал с чистой совестью, потому как дедушку тот разумно опасался и едва ли решился бы ставить палки в колёса его решениям. Если только не отчудит что-то исподтишка, но с этим, Эван полагал, он был способен справиться самостоятельно. Так что после разговора с дедом поднимался он в комнату с чистой совестью и чувством выполненного долга. В конце концов, именно благодаря Брамбору удалось настолько быстро и далеко свалить от Гобфрида, судьба которого для Эвана оставалась загадкой. Не отплатить за такое, забрав его из явно крайне хренового места, было бы по меньшей мере свинством, а свиньей Эван быть не любил примерно так же сильно, как быть мёртвым или пленённым. Устроившись на кровати, он лежал, задернув балдахин кровати и, чтобы поскорее уснуть, слушал собственный пульс. Пульс почему-то отдавал в бедро и куда-то под ребра, неприятно покалывая, так что в итоге Эван просто сдался, понимая, что не сможет действительно уснуть даже при помощи дождя за окном. Состояние вверенного домовика беспокоило, но что с ним делать и как быть, Эван представлял очень слабо. Ему бы психолога, но в шестьдесят пятом эти ребята были ещё менее популярны, чем в его две тысячи пятнадцатом, а уж тех, кто специализировался на психологии магических существ, явно обладавших иным мировоззрением... С тем же успехом он мог бы искать потомков остальных трёх основателей. Со временем, конечно, должно стать легче и проще, но допускать ошибок в таком тонком деле совершенно не хотелось. Ещё всё же нужно было, хотя бы для собственного успокоения, узнать, что случилось с Гобфридом. Посажен в тюрьму, казнён, изгнан из магического мира без права на покупку палочки? Последнее было самым мерзким, поскольку гарантировало справедливость и безопасность только на бумаге. Можно было не сомневаться, что найдётся и тот, кто втридорога продаст палочку из-под полы, и тот, кто согласится с ним работать над ещё какой-нибудь сумасшедшей идеей. К тому же, завтра уже возвращался месье Этьен, и стоило бы определиться с линией поведения. Можно было, конечно, по-простецки заявить, что ему нужно больше знаний и силы, чтобы в будущем иметь возможность самостоятельно выбраться из таких ситуаций или и вовсе не попадать в них. Но это бы повлекло за собой ненужные пересуды и изменило бы мнение взрослых, пусть в лицо бы ему никто ни слова не сказал. Прогнозировать такие обширные изменения в умах других людей Эван точно не брался, это могло привести к чему угодно, помимо гарантированного лишнего внимания к его состоянию и благополучию. Лучше пусть окружающие думают, что он просто ничего не понял, а память услужливо заблокировала или смягчила травмирующие фрагменты произошедшего. Стоило ли акцентировать внимание на обучении магии? Было ли возможно действительно как-то контролировать детские выбросы? Нужно ли было вообще озвучивать желание перейти от теории к практике, или это тоже бы только навредило? Поднявшись с кровати и зябко поежившись, обхватывая себя за плечи, когда непрогретый одеялом воздух вдруг окружил со всех сторон, заставляя кожу покрыться мурашками, Эван заполз на подоконник и прижался к ледяному стеклу лбом, медитативно наблюдая за косыми струями дождя, подсвечиваемые лишь тусклым лунным светом. Мысли в голове роились и копошились, будто в потревоженном муравейнике, никак не желая устаканиваться и успокаиваться, поэтому Эван предпочел отвлечься на что-то ещё, не имея ни сил, ни желания разгребать сейчас всё навалившееся на него. Детское тело все ещё было слабым и легко утомляемым, оно нуждалось в отдыхе, как физическом, так и психологическом. Поэтому Эван просто смотрел на дождь, пока в глазах не начало слабо резать, намекая, что пора бы и честь знать. — Макки, — позвал он негромко, чуть морщась от того, насколько хриплым от долгого молчания получился голос. Домовичка возникла рядом почти мгновенно, чинно сложив ручки на животе, и явно готова была внимать, однако выглядела несколько сонно. Эван даже слегка устыдился. — Сделаешь мне горячий шоколад, пожалуй? Не спится. Макки, склонив голову, исчезла, не проронив ни слова, и за такое понимание Эван был ей как никогда благодарен. Слушать причитания по поводу собственного бодрствования в такой час (какой, кстати, это был час? Точно заполночь) тоже не было сил, вообще ничего слушать не хотелось, кроме дробного стука капель по стёклам и карнизам поместья. Дождь Эван всегда обожал, предпочитая пасмурную и хмурую, серую погоду палящему солнцу и голубому, будто выжженному небу, которым часто радовал родной город. Поэтому новости, что сейчас он жил не абы где, а в Англии, самой стереотипно-дождливой стране мира, несколько дней кряду приносили ему практически ни с чем не сравнимую радость. Ну, после того как он все же смирился с перерождением и перестал хандрить по поводу обретания в теле годовалого младенца. Уже без хлопка рядом с ним возникла довольно большая керамическая кружка, которую обхватить вышло только двумя руками, натянув рукава пижамной сорочки повыше, чтобы не обжигать ладоней. Чувствуя себя дурацкой ванилькой, Эван мысленно даже выгрузил кадр на страничку ВКонтакте, обязательно добавив крутую рамку с Аватана, и поправил несуществующие очки в тяжёлой оправе и отсутствующей диоптрии, которые так любили его бывшие одноклассницы ещё на заре соцсетей. Не хватало только какой-нибудь сопливой цитаты и футболки с флагом Объединённого Королевства, но вместо принта у Эвана были квадратные метры этой самой Британии, а на место цитаты сгодилось бы его жизнеописание, если бы кто-то сподобился уместить его в одно цельное предложение, не являющееся констатацией факта «родился-жил-умер… потом опять родился, да что ж такое». Глухо фыркнув от смеха, Эван снова прислонился лбом к окну, чувствуя, как остывает постепенно мозг, замедляя свои процессоры. До десятых годов и различных субкультур, этим годам сопутствующих, ему было сейчас как до Луны, добрых пятьдесят лет и путешествие через всю Европу в сторону Киевской Руси, поэтому самым оптимальным вариантом было, допив чудесную и ужасно сладкую бурду из-под руки Макки, плавно уползать спать, рассчитывая на то, что хотя бы дождь сможет его убаюкать. И тем не менее, в кровать совершенно не хотелось, как не хотелось и допивать. Даже без ходящих по кругу мыслей было как-то неспокойно, неуютно, как и всякий раз, когда солнце скрывалось за горизонтом. Признавать это было неприятно, Эвану нравилось считать, что произошедшее не оставило никаких негативных последствий, принеся сплошную пользу, будь то своеобразное слияние с миром или новый домовик, но реальность диктовала свои результаты. Вместе с магией, едва поддающейся, хоть и довольно мощной, в подарочную упаковку была завернута нелюбовь к темноте, кошмары и слабая тревожность, медленным ядом разъедающая внутренности, как только разгорался закат. Если же и получалось уснуть, каждый раз Эван словно бы возвращался в тот самый день, когда порядка десяти часов просидел в безликой каменной комнате. Кошмары были отвратительно реалистичными: вспоминалась и тупая боль в руке, и холод камня, от которого будто нельзя было укрыться, и Перигл. Самым частым сценарием была её смерть. Остановка сердца, внутреннее кровоизлияние, убивающее проклятие. Момент самой смерти он никогда не видел, но каким-то образом знал, что случилось на этот раз. Потом уже шли различия, мог явиться сам старик и бросить Круциатус, от которого Эван слишком медленно уворачивался, но всегда просыпался за секунду до, с красной вспышкой перед глазами. Могли явиться те двое похитителей, либо живые, обожающие его пинать и расписывать, сколько можно выручить за каждый орган молодого мага, либо мертвые, со впалыми щеками и вздувшимися животами, со струпьями по всему лицу, тянувшие к нему ледяные синие руки без ногтей. Они обязательно интересовались, почему Эван не спас их от смерти и, вне зависимости от ответа, варьирующегося от судорожных извинений до «вы заслужили», либо начинали разрывать его на куски, либо утягивали за собой вниз, когда вместо каменного пола вдруг появлялась сырая кладбищенская земля. Эван сомневался, что их вообще похоронили, но до отвратительности реалистичный сон весь скептицизм намертво из мозга смывал раз за разом. Иногда он вредил себе собственной магией, погибая от разрыва органов, иногда Брамбор вместо стены очень аккуратно телепортировал только его голову на обеденную тарелку. У подсознания оказался неограниченный запас бредовых и мерзких идей, не было и ночи, чтобы Эвану не приходилось просыпаться меньше трёх раз, с криком садясь на постели. Это было мерзко, противно, унизительно, никогда ещё в своей жизни он не испытывал настолько всеобъемлющей беспомощности и животного ужаса. Даже в первый раз было не так страшно умирать, он даже толком не понял в моменте, что происходит, услышал только истошный визг тормозов и только постфактум осознал, что это было. Во сне было страшнее, потому что это было словно бы навсегда, без возможности на второй, третий, десятый шанс, без права на адвоката и звонок какой-нибудь высшей сущности, из-за которой он оказался в этом дивном магическом мире. О этот дивный новый мир... Открыв как-то самостоятельно закрывшиеся глаза, Эван с секунду посверлил взглядом кружку с давно остывшей жижей, а затем со всей злостью и силой просто швырнул её в стену. Какого вообще хрена он должен через это проходить? На обоях осталось темное пятно, а осколки запрыгали по полу, брызнув во все стороны от столкновения. Переведя взгляд со стены на подрагивающие руки, пришлось признать, что его раздражение от такого демарша никуда не делось. Эван злился и на себя, за свою слюнтявость и психологическую хрупкость, и на вселенную, решившую, что это будет ему хорошим уроком не задирать нос, считая себя умнее окружающих. На этих самых окружающих он тоже злился. Злость копилась день ото дня, разрасталась ядовитым плющом, и всё хуже получалось сдерживать вспышки агрессии, после которых он чувствовал себя только ещё более уставшим. Какого хрена ему должно быть так погано? Его даже не собирались убивать, удар здесь, оплеуха там, это ведь ерунда, что он, в детстве не дрался? Дед про его состояние наверняка знал, можно было не сомневаться, что Макки и остальные домовики перед ним отчитывались о состоянии молодого господина. Но почему-то ничего по этому поводу не предпринималось. Мать, если и знала, тоже молчала, но на неё в целом, наверное, было глупо рассчитывать, учитывая и их странные взаимоотношения, и её собственный характер. Дед, как человек старой закалки, считал, что он, как мужчина, должен был справиться сам, мол, уже не маленький? Если так, то оправдание было прескверным. На какого-нибудь мозгоправа в буквальном смысле слова Эван бы и сам не согласился, легилименция была слишком опасна для тех частей сознания, о которых не должен был узнать совершенно никто. Но было ведь зелье для отсутствия снов, наверняка были ещё какие-то фокусы, способные помочь в данной ситуации. Магия могла всё, в том числе починить эту кружку, убрать пятно на полу и помочь сделать вид, что ничего не было минуту назад. Тогда почему так плохо? Почему его колотит? Почему каждый его день начинался и заканчивался смертью, десятком смертей? Это должен был быть мир магии, пусть не идеальный, но волшебный в каждой своей пылинке, так почему он ощущал себя действительно беспомощным и неспособным как-то противостоять собственному разуму? Было ли дело действительно в мире или в нём самом, что он не мог соответствовать этой волшебности? — Не убирай, — едва разжимая будто сведенные спазмом челюсти, прошелестел он, стоило Макки темным силуэтом возникнуть перед кляксой. Та, разумеется, была обеспокоена и чистотой, и его состоянием, но Эван не мог её ни успокоить касательно второго, ни взять себя в руки, позволяя первое. Иррационально казалось, что, исчезни эти осколки, исчезло бы и всякое его право так себя чувствовать. Магия могла если не всё, то очень многое, но помочь ему в этот момент оказалась не способна. Такая странная ирония, к которой, наверное, стоило бы привыкнуть, потому что само его существование было одной большой ироничной шуткой над миром, но думать об этом сейчас не хотелось. Хотелось только спать, в сознании, истощённом отсутствием нормального отдыха, была только слепая ярость и бессмысленная раздражительность на всё вокруг, а сам себя Эван чувствовал слишком уставшим, чтобы как-то этому противостоять, и до отвратительности маленьким. Хотелось всё ещё только домой, к матери, уткнуться ей в колени и слушать глупые, порой совершенно беспочвенные обещания, что всё будет хорошо. Могло ли всё быть действительно хорошо в этом волшебном мире для него, такого от волшебства далёкого и всё ещё живого только Божией милостью? — Выброси, — разлепив языком будто намертво сросшиеся кожицей губы, приказал он. Кружку можно было починить щелчком пальцев, но не хотелось даже думать, что это могло бы действительно произойти. Очень глупо и по-детски Эвану хотелось доказательства, что ни он один был сломан, разбит на осколки, не желавшие друг с другом срастаться обратно. От разбитого избавлялись, и рано или поздно ему придётся сделать так же, выбросить из себя всё сломанное, кое-как склеить оставшееся, но сегодняшней ночью… Пусть это будет всего лишь кружка. Розье не обеднеют. Месье Этьен прибыл около восьми утра, к завтраку, и его помятый вид никак не комментировал, за что Эван был благодарен. Снова потянулись будни, все в поместье либо старательно делали вид, что ничего не произошло, либо действительно в это верили. По крайней мере Гельф точно был не в курсе произошедшего, Ивонн совершенно не хотела ему рассказывать, что случилось, и запретила остальным, а с самим Эваном Гельф теперь едва ли перекидывался парой фраз, выцеживая слова сквозь зубы, когда общение было необходимо. Не то чтобы они и до этого хорошо общались, но тогда это было личное нежелание Эвана и равнодушие старших братьев к маленькому ребенку, не способному связно изъясняться. Сейчас же он затруднялся предположить, что такого случилось, что Гельфа так перемкнуло. Под эгидой всеобщей игры в молчанку, к которой присоединился даже Феликс, вроде как истинный сын своего отца, не способный держать язык за зубами, прошла осень. На каникулы приехал Максимилиано, которого наконец-то можно было звать не полным именем на правах «крутого брата». Он знал историю случившегося в общих чертах и почему-то считал это очень интересным, достойным приключением. Разубеждать этого мальчишку в его наивных представлениях о мире Эван не стал, да тот и вряд ли стал бы слушать, гораздо больше занятый подготовкой к помолвке. Это вообще стало новостью, Эван как-то упустил из виду, что Макс уже был в возрасте, когда обычно начинались все эти танцы вокруг браков. Помолвки обычно заключались на малое совершеннолетие или позже, но никогда - раньше, до этого всё было только на бумаге, а поскольку Эван был всё ещё ребенком, ему и бумаг никто не показывал, только месье Этьен вскользь упомянул что-то о магической совместимости и пообещал вернуться к этому позже. Так что про то, что у старшего брата вот-вот должен был наступить знаменательный день, он, по сути, узнал одним из последних, за ужином в первый день каникул. Невестой оказалась довольно красивая девушка на год старше, с длинными пшеничными волосами и глазами цвета грозы под тяжелыми бровями. Учитывая, что её фамилия буквально переводилась как «северный народ», Эван был готов сделать предположение, что девица или её семья были из скандинавов, но спрашивать такое было, пожалуй, неприлично, так что своё любопытство он оставил, просто стараясь расположить и расслабить явно нервничающую будущую сестру. В общении та была приятнее Макса, не стесняясь выражать эмоции сильнее, чем едва заметно нахмуренные брови и прохладные улыбки. Помолвка состоялась уже после Йоля, который Верена должна была отпраздновать ещё со своей семьей, якобы прощаясь, хотя действительно покинуть свой род должна была только после свадьбы в свои восемнадцать-девятнадцать. Но - традиции, против которых у Эвана ничего не было, кроме собственного мнения об их дурацкости и устарелости. А просто так свои мысли высказывать было чревато, так что он хлопал и поздравлял пару вместе со всеми. Верене шла красивая, такая же традиционная мантия из тяжелого бархата тёмно-синего цвета, Макс даже улыбался как настоящий человек, периодически заправляя за ухо невесты светлую прядь, выбившуюся из сложной причёски. Верена от его касаний откровенно млела и сверкала улыбкой весь вечер, отчего Эван ей даже несколько завидовал. Заставь его кто с самого утра наводить марафет, обряди в эти тяжелые тряпки и вынуди сначала отстоять долгую церемонию венчания, а после ещё пробыть несколько часов на торжественном приёме, он бы давно со всеми погавкался и свалил куда подальше, хотя бы покурить. При том, что не курил вообще. В общем-то, Эван и сейчас был таким уставшим, что рыкнул бы на любого, но благо не он был виновником торжества, так что имел полное право тихой сапой уползти к себе. Чем и собирался заняться, только для начала стоило ещё раз поздравить брата, а вот это уже было несколько сложнее. Что он, что Верена закономерно были окружены людьми весь вечер, а находиться рядом с таким количеством народа желания не было совершенно. Кошмары пусть и стали менее частыми гостями, всё ещё довольно регулярно захаживали в сон, так что Эван постоянно существовал на грани нервного и морального истощения, и это не добавляло ему сил. Улучив наконец момент, он втиснулся между парочкой, подлез под локоть Макса и со всем своим детским любопытством уточнил: — А почему у тебя уже есть невеста, а у Гельфа ещё нет? Ему почти десять. Верена моргнула, кажется, озадаченная вопросом, и нерешительно улыбнулась, явно не зная, как себя вести в такой ситуации, только потрепала его по волосам. Макс уклончиво качнул головой и промычал что-то невразумительное, размышляя над словами. Эван терпеливо ждал, плюхнувшись на стул и покачивая ногами. Про то, что Гельф был не сговорен, он узнал всё тем же ужином в первый день рождественских каникул. Ивонн была особенно недовольна этим фактом и, если бы не Фредерик, явно закатила бы мужу скандал, не стесняясь присутствия детей. — На деле это все началось из-за девчонки Браунов, как её там, Вербена? — спустя пару минут молчания всё же протянул Макс и оглянулся на Верену за подтверждением. — По-моему её все же звали Камелия, — вспоминая, наморщила носик та, а затем потянулась снова потрепать его по голове. Как для аристократки, Верена была все же слишком улыбчивой и тактильной, что было приятным изменением, но в то же время немного настораживало. Было ли дело в том, что Норфолки, пусть и были чистокровной семьёй, не относились ко всему происходящему с той же серьёзностью? Нет, подобное было исключено, иначе отец не согласился бы на помолвку… — Подожди, это как вообще? Мы же с Браунами никак не пересекались, они и чистокровными-то начали считаться всего два колена назад, — Эван слабо нахмурился, припоминая многострадальное генеалогическое древо рода. — Ну, понимаешь, когда Авиэль Кэрроу понял, что хочет на ней жениться, Камелия была уже два года помолвлена с кем-то из Пьюси, — пояснил Макс не слишком уверенно. Впрочем, это было понятно, вряд ли в таком возрасте его самого бы интересовали чужие любовные дрязги и перипетии. — Не помню, кто именно это был, слишком много их развелось, не следили за диким овсом. Верена на этот комментарий сделала страшные глаза и постаралась как можно незаметнее пихнуть Макса локтем в бок. Тычок вышел болезненным, брат скорчил зверское лицо на пару мгновений и слегка отодвинулся от невесты, но не стал возмущаться. Эвана такая пантомима только позабавила, но из вежливости и нужды поддерживать образ он сделал вид, что ничего не заметил. Эти двое считали, что в его возрасте было рановато знать о бастардах и прочем, связанным с этой темой? Пожалуй, правильно считали, если бы ему и впрямь было четыре, никакой радости это знание бы не принесло. Если четырехлетние дети вообще могли осознать это понятие. — А что такое овёс? Почему он дикий? — хлопнув ресницами и пошире улыбнувшись, поинтересовался Эван, продолжая болтать ногами. — Эм... Поймешь, когда станешь старше, — выдавил несколько смущенный Макс под осуждающим взглядом невесты и, кашлянув, поспешил перевести тему. — В общем, не обрадовавшись такому положению дел, Авиэль Кэрроу весьма обиделся, вызвал жениха на дуэль, где и был убит. Сам жених остался без пары пальцев, чем был очень недоволен, несмотря на довольно щедрые отступные. А поскольку он водил дружбу с сыном старика Малпеппера, то очень просил ограничить контракты на сырьё от Кэрроу. Эван сначала вдумчиво покивал, мысленно делая пометку о том, что некоторые маги не только очень отбитые, но ещё и крайне обидчивые. Мстить семье врага даже после того, как этого самого врага убил? Эван и без того довольно часто сомневался, сможет ли действительно стать одним из местных, имея настолько отличные от окружающих понятия морали, спасибо большое. После же он снова озадаченно нахмурился. — Пока что всё равно ничего не понятно, как к этому имеем отношение мы? — Ну, Малпепперу же все равно нужно откуда-то брать сырье, верно? Он пошел к Лонгботтомам, чему те обрадовались, однако проигнорировал Треверсов, у них тогда тоже свой надел был. Треверсы обиделись, наняли с материка боевую гильдию. Кажется, это были «Сыны гнева»? — Макс снова перевёл взгляд на Верену и с некоторой опаской встал ближе, беря её под локоть. Этой неспособностью пробыть порознь дольше пары минут они порядком утомляли, и Эван даже не мог сказать, было ли это из-за зависти, потому что ну вообще-то отношений хотелось, несмотря на ограничения тела. Он, в конце концов, был взрослым человеком, сознательно пришедшим к выводу, что ходить, держась за руки, это иногда всё же не трэш, угар и содомия, а вполне себе естественная его потребность, не говоря уже про остальное. Или дело могло быть в том, что за столько лет Эван просто отвык от открыто выражающих приязнь людей. Ивонн и Феликс были крайне далеки от понятия нормального брака, не говоря уже о какой-никакой романтике, чету Треверсов он видел единожды, да и то, мельком, Блэков вообще нельзя было показывать как образец чего угодно, кроме психологической нестабильности. Были ещё родители Пандоры, которые, по её собственным словам, друг-друга весьма любили, но с ними Эван и вовсе не встречался пока, так что выводов сделать не мог. В общем, сразу и не скажешь, но он уже даже немного жалел, что завел разговор вместо того, чтобы просто поздравить брата и пойти отдыхать. — Да, я, кажется, вспомнила эту историю, — Верена медленно кивнула, немного прижимаясь к Максу, чем тот был явно доволен. — Территорию Лонгботтомов хотели взять штурмом, но во время нападения у тех гостила беременная Элизабет Нотт, чей жених был крайне разочарован. — Моргана милостивая, я сейчас чувствую себя так, словно попал на дурной спектакль... — Эван тоскливо вздохнул, отводя взгляд, чтобы не видеть всех этих ужимок. — Да не перебивай ты, — заворчал Макс. — В общем, после того, как атака была задушена силами Блишвиков и парой вассальных семей самих Ноттов, Нотты обиделись и потравили Треверсам всех гиппогрифов. А поскольку у Розье был с ними контракт на поставку всякого для зелий и артефактов, те тоже, в свою очередь, расстроились. И Друэлла, твоя тётка по отцу, которая как раз собиралась сочетаться браком с Сигнусом, попросила Блэков разобраться. Поэтому с Ноттами у нас сейчас напряженные отношения, а невесту для Гельфа будут искать либо среди Треверсов и их вассалов, либо среди французских кланов на материке, куда вхожа матушка. Против Треверсов она категорически возражает, как и дедушка, уж не знаю, почему, так что остаётся только Франция. У них там свои традиции, хоть и довольно похожие, так что улаживание формальностей занимает время. Но до школы они точно успеют. Эвану, слегка ошарашенному потоком новой информации, ничего не оставалось кроме как кивнуть и амёбой утечь в спальню. Размышлять о причинно-следственных связях, на сон у него с недавних пор была аллергия. Четвертого января Макс уехал в Хогвартс, каникулы закончились. До середины февраля жизнь снова впала в размеренную колею. Он просыпался около пяти утра окончательно, тратил час на приведение себя в божеский вид долгой ванной и перекусом, шел разминаться и бегать вокруг поместья, а затем выползал на нормальный завтрак. Как в него влезало столько еды и куда она потом девалась, было загадкой, кроме первого и второго завтрака был обед, потом обязательный полдник, то есть пятичасовой чай по местным обычаям, затем ужин в семь и второй ужин в районе девяти, видимо, чтобы спалось хорошо. Кошмары, однако, как снились, так и продолжали сниться, и были всё такими же мерзкими, после них Эван долго не мог прийти в себя и действительно мог проводить по часу в ванне, пытаясь соскрести с кожи фантомные ошметки внутренних органов. Чужих или своих – тут уж как повезет. После завтрака были всё те же занятия, месье Этьен старался дать как можно более обширную базу по всевозможным дисциплинам, нередко мешая их в один рассказ. Это было немного сложнее воспринимать, в понимании Эвана у каждой дисциплины материал должен быть отдельно, как в школе, где редко появлялись смежные темы даже по истории и географии. Однако придя ещё давно к пониманию, что уж лучше он будет проникаться местным колоритом, чем решать стерильные задачки, не имеющие к жизни никакого отношения, Эван не протестовал, даже когда сложность материала постепенно начала возрастать. К весне обещался добавиться ещё более заморочный этикет, танцы и фехтование, будто они в семнадцатом веке. Вести их должна была какая-то дама крайне почтенного возраста, возможно, тоже века семнадцатого, тут уж поди разбери. Эван внутренне возмущался таким старческим маразмом, но виду старался не подавать. В конце концов, он же хотел ОФП, чтобы не быть таким хлюпиком? Пожалуйста, оба занятия развивали и мышцы ног, и общую выносливость! Может, даже бегать не придётся, из ванны себя Эван вытаскивал по утрам с непомерным трудом, сражаясь и с нежеланием покидать тёплую воду, и с природной ленью и нелюбовью к лишней подвижности. Беспокоило, правда, что свободного времени на чтение и попытки втихую освоить магию станет меньше, но дед пообещал, что спортивные занятия будут только четыре раза в неделю, так что по крайней мере выходные у него останутся в изначальном объеме, с уроками в утро субботы и блаженным ничегонеделанием до и после. Магия как была упрямой сучкой, так и осталась, несмотря на все попытки в медитацию, поиск внутреннего стержня и золотого ядра даосов. Она не работала ни через раз, ни с пятого на десятое, а как будто бы вообще. Эван знал, что был магом, знал, что может устроить что-нибудь эдакое, прилипнуть к стене как Человек-паук или перекрасить всю мебель в ядовито-зеленый. Но сколько бы ни пыжился, ничего внутри не отзывалось и не теплело. Ждать до Хогвартса со всей этой дурью было дурью ещё большей, ощущать себя беспомощнее новорожденного котенка было отвратительно, но что делать нужно и что он делал не так – информации не было. Эван даже в библиотеку решил сунуться, плюнув на свои более ранние опасения об излишнем внимании, но ничего не нашёл, кроме пространных советов. То ли искал не там, то ли все более серьезные трактаты по теме обретались где-то ещё, то ли маги были свято уверены, что исследовать это дело просто не нужно. Раз колдуется, значит колдуется, а на нет и суда нет, что ли? В итоге постановив, что фиг с тобой, золотая рыбка, Эван успокоился ровно до того момента, как Гельф за неделю до дня рождения не вспомнил, что ему обещали уроки с волшебной палочкой. Он ныл об этом до еды, после еды и во время еды, отчего Эван начинал даже сочувствовать Ивонн, ровно как и восхищаться её запасом терпения каждый раз со спокойной улыбкой пояснять, что заниматься магией ему разрешат на следующий день после десятилетия и ни днём раньше. Чем были обусловлены именно такие сроки, Эван понимал слабо, даже месье Этьен не мог толком объяснить, почему именно так. Просто так поступали в древности, значит и мы будем так делать, а какие там причины были у предков – поди ещё разбери, но наверняка это было чем-то важным, правильно? Консерваторы, м-мать их Моргану. Праздник прошел спокойно, насколько это возможно в таком окружении, Гельф даже забыл на денёк о своем обычае всё свободное от уроков время посвящать нытью. Гостей было не слишком много, друзья семьи и малышня дошкольного возраста, каждого из которых Эван уже знал в лицо, так что даже его несколько асоциальная душонка на празднике присутствовала и только изредка порывалась напомнить, как хорошо им было вдвоем, в тишине библиотеки или на улице, только он и шизофрения, бывшая самым понимающим собеседником. Эван эти позывы мужественно терпел и сидел вместе со всеми за круглым столом. Было их, конечно, не двенадцать, но играть в плюй-камни это не мешало, даже не особо портило настроение то, что пару раз его облило противным липким соком какого-то растения. На следующий же день вся семья собралась в кабинете дедушки, а он сам откуда-то приманил сундучок и водрузил его на стол, после чего взмахнул палочкой. Сундучок тут же увеличился, по размерам больше напоминая теперь неплохой чемодан, и самостоятельно раскрылся, являя миру свою вельветовую обивку, разумеется, насыщенного зеленого цвета. Эван не стал даже закатывать глаза на эту одержимость цветами Слизерина практически всех чистокровных магов, которых он знал. В конце концов, ну нравился людям зеленый, ему вот печеночные котлеты нравились и манная каша, что уж поделать, глазам хотя бы не больно. Вместо этого он сунул нос в содержимое сундука и и осторожно достал весьма широкую, но невысокую коробочку, как из-под дорогих шоколадных конфет с алкогольной начинкой, которые маме пару раз дарили на новогодних корпоративах. Под коробкой обнаружилась ещё одна такая, потом ещё и ещё, но особого удивления никто не выказывал, остальные домочадцы явно уже были свидетелями этой картины. — Что это? — ошарашенно поинтересовался он, когда по меньшей мере с десяток таких коробок расположились на дедушкином рабочем столе, с которого по такому важному случаю исчезли не только рабочие бумаги, но даже чернильница и лампа в виде дракона. Хотя, возможно, это было просто ради их собственной сохранности. — Наследие рода, — ответил на удивление мирно Феликс, открывая одну из коробок и позволяя ему заглянуть внутрь. На таких же зеленых бархатных подушечках лежали в ряд пять волшебных палочек, неодинаковых, но неуловимо похожих. Феликс коснулся пальцами рукоятки светлой, довольно длинной палочки, немного её погладил и слабо улыбнулся. — Эта принадлежала твоей бабушке. Снизу под каждой палочкой была крохотная серебряная табличка, и присмотревшись, Эван различил надпись: «Геката Розье. 1915-1952». Надо же, бабушка умерла совсем молодой по меркам волшебников, даже сорока не исполнилось, и всего через год после рождения Максимилиано. Тогда же, по обмолвкам деда, был изгнан Гобфрид, и Эвану как-то не очень хотелось узнавать, связаны ли эти события одной историей. Каждая коробка содержала в себе палочки умерших членов рода. Это вызывало какие-то смешанные эмоции, Эвану вроде было и интересно рассматривать их, как экспонаты в музее, и в голове было приятно-пусто от знания, что он касался истории чего-то древнего, а вроде и жутко, потому что в музее вещи обычно были весьма обезличенными, даже если принадлежали когда-то людям. Глядя же на палочки, почему-то сразу становилось ясно, что эта вещь кем-то неоднократно была использована, и хозяин её – покойник. Так что от коробок Эван невольно отошёл, успокаивая себя тем, что у него со смертью были просто очень странные отношения, развивать которые не было никакого желания. Никто другой таких эмоций не испытывал, Гельф так и вовсе едва ли не подпрыгивал на месте от нетерпения. Когда дед закончил водить палочкой над коробками, что-то бормоча под нос, и кивнул ему, Гельф молниеносно выхватил первую попавшуюся палочку и взмахнул ей. Под потолком тут же возникла тёмная грозовая тучка, но вместо дождя из неё полились червяки. Скривившаяся Ивонн развеяла чары и отобрала палочку, возвращая её в футляр. Ничуть не расстроенный этим демаршем собственной магии сразу же Гельф ухватился за следующую. Через четверть часа, когда кабинет выглядел больше как локальный апокалипсис, а не рабочая зона, Гельфу подошла волшебная палочка какой-то его пра-прабабки, жившей в начале семнадцатого века. Выглядела она не лучшим образом, дерево потемнело от времени, а рукоятка вся была в сколах и зазубринах, но обычно довольно брезгливый Гельф был рад этой палочке по щенячьего визга, и Эван ему невольно завидовал. Пусть эта палочка была всего на год, до покупки его собственной, это всё равно была настоящая волшебная палочка для настоящей магии. Взяв с Гельфа обещание колдовать только под присмотром взрослых, иначе палочку у него отберут, дед принялся складывать футляры обратно в сундук. Сам Гельф, ухватив Ивонн за руку, умчался из кабинета, и Эван последовал за ними, ведь было ясно, что убежали они колдовать. Ничего особенного, впрочем, у Гельфа не получилось, даже Люмос зажечь не вышло, а палочка через раз плевалась цветными искрами, но его настроение в тот день не могло испортить вообще ничего. После этого расписание уроков изменилось. Месье Этьен по паре часов в день занимался с Гельфом теорией заклинаний, Эван же был перепоручен той самой старушке, обучавшей танцам, фехтованию и премудростям жизни. Выглядела она действительно дряхлой, будто вот-вот песок начнёт сыпаться, но по уровне энергичности давала фору даже его личному шилу в заднице, помноженному на маленький вечный двигатель детского организма. Эван был таким поворотом событий не очень доволен и все пытался напроситься с Гельфом на уроки колдовства, но даже дедушка сказал, что он узнает всё в своё время, как и остальные дети, так что пришлось смириться. Миссис Вейн была довольно строгой учительницей, но Эван особо не роптал, убеждая себя, что это всё для благого дела, и старался стараться. Машиной для убийств он себя всё равно не ощущал, но тело постепенно становилось крепче, росли мышцы, а ещё после особо выматывающих тренировок он мог лечь спать, пропустив ужин, и за всю ночь проснуться лишь раз или два, что было очень приятным побочным эффектом. К тому же, ни к классической музыке, ни к классическим танцам он никогда не тяготел, но оказался таким голодным до обычной музыки, что даже не задумывался о прогулах. К июню Эван окончательно перестал напоминать бледную моль и чувствовать себя зомби не первой свежести поднятия время от времени, так что, когда они снова отправились во Францию, даже нашёл в себе силы присоединиться к возне кузенов. Он бегал вместе со всеми то к морю, то смотреть как самые старшие играли в квиддич или выделывали трюки на личных мётлах, то возиться с жеребятами гранианских коней, разведением которых занималась семья. Один раз они сбежали на маггловский пляж, даже не по его собственной инициативе, и пусть довольно быстро их вернули домой и лишили всю честную компанию сладкого на несколько дней, Эван был откровенно доволен. Старшие мальчишки от маггловской моды явно остались под впечатлением, и со своим уже не таким куцым французским Эван только посмеивался над этими викторианскими нравами. Во Франции, конечно, не было такой повальной моды закрывать вообще всё тело кроме лица, но девицы, щеголявшие в ультра-коротких платьицах-купальниках, а то и вовсе, в топах и шортиках, для магов были практически голыми. Максимилиано поздравляли с помолвкой и снова косились на Гельфа, всё ещё не сговоренного, несколько раз Эван замечал Феликса за долгой беседой со старшими представителями французской ветви, и уже с этими данными можно было полагать, что решение уже принято. После летних каникул началась учёба, ему начали ставить руку для работы с ингредиентами, а чем ближе становился день прошлогодних событий, тем сильнее его стали мучать вернувшиеся кошмары. Так что из общественной жизни Эван выпал до середины ноября, когда обострение ПТСР или собственной паранойи пошло на спад и он больше не шугался собственной тени. Невесту Гельфу действительно нашли во Франции, какую-то весьма родовитую особу, наследницу рода, а поскольку иных детей не предвиделось, из рода Гельф будет должен уйти, став консортом. Руководствовался ли Феликс тем, что теперь для Розье Гельф был бесполезен как актив, или решение было продиктовано чем-то иным, Эван не знал, всё это прошло мимо него, однако теперь вместо традиционного поступления в Хогвартс учиться Гельф должен был тоже во Франции, поближе к семье будущей жены, в каком-то Бобатоне, который Эван, поскрипев мозгами, опознал как «Шармбатон». Чертов перевод Росмэн слишком плотно сидел в голове, иногда мешая восприятию мира даже спустя столько лет. В Бобатоне учеба шла в шестидневном формате, в отличие от пятидневного Хогвартса, зато на выходных дети могли возвращаться домой, так что полноценным интернатом школу назвать было сложно. Но из-за этого проживать Гельф будет у всё тех же французских родственников, домой возвращаясь только на зимние и летние каникулы, примерно совпадавшие по датам с Хогвартскими. Эван не знал, действительно ли он был рад таким изменениям: отношения с Гельфом у них были всё ещё крайне натянутые, тот продолжал винить его и в травмах Перигл, которая теперь рычала на любого человека выше десятилетнего ребенка, и в том, что он, иносказательно выражаясь, затмил собой его достижения. Так что не видеть его по половине года с одной стороны было весьма неплохим улучшением, отпадала вынужденная торопливость за едой, чтобы не проводить время с кем-то, у кого аура обиды и злости была настолько плотной, что, казалось, её можно было действительно потрогать. С другой стороны, человек тварь такая, что привыкает ко всему, и Эван тоже привык. И к непонятному отношению, и к паршивому большую часть времени характеру, и к постоянному нытью, которое уже воспринималось как фоновый шум. Он не сказал бы, что вдруг воспылал к брату внеземной любовью, но где-то приноровился сам, где-то они притёрлись острыми гранями и сточили их друг об друга. Эвану скорее не нравились перемены, связанные с отъездом Гельфа, он привык к своему небольшому болотцу с размеренным темпом жизни. Сова прилетела как раз к обеду, и очень настойчиво стучалась в окно, которое даже не открывалось. Пришлось звать Ферри, который очень осторожно подхватил возмущенно ухнувшую сову, а затем перенёс её внутрь. Сова тут же была накормлена мясом и куда более благосклонно протянула лапку с письмом. На толстом и очень плотном конверте рядом с восковой печатью в виде эмблемы Бобатона красовались оттиски французского и британского Министерств, а также переливающийся радугой оттиск МКМ, через которую, видимо, и осуществлялись все международные переписки, по крайней мере, на таком официальном уровне. Закупаться учебниками и всем необходимым было решено уже летом во Франции, а вот всякие расходники вроде писчих принадлежностей и, разумеется, палочка приобретались в Косом, вот такой вот патриотизм. За время отсутствия Переулок никак не поменялся, был всё таким же шумным и цветастым, пусть и не слишком людным, если сравнивать с августом. Дети были в школе, так что по немного извилистой улочке ходили лишь взрослые да бегали стайки детей от трех до десяти. За палочкой пошли, разумеется, к Олливандеру, а на вопрос, почему нельзя заглянуть к Кидделу, маман поморщилась и сообщила, что туда пусть ходят грязнокровки. Из этого можно было сделать вывод, что относительно новый товар на рынке ценился меньше, традиции, чтоб их, и у «высшего сорта» считалось, что только Гаррик способен подобрать нужную палочку. Эван только кивнул, но, отвернувшись, скривился. История Гриндевальда и Гитлера будто бы ничему местных буржуев не научила, и подобные высказывания всякий раз было довольно мерзко слушать. Новым покупателям Оливандер был рад и с энтузиазмом принялся подбирать палочку. Это обещало затянуться надолго, после первых десяти минут Эван уже откровенно скучал и с очень жалобным видом отпросился хотя бы к Фортескью, куда остальные должны были подойти позже. Не то чтобы ему действительно хотелось мороженого или чего-то ещё, хотя десерт лишним никогда не бывает, но наблюдать уже во второй раз за подбором палочки было не так захватывающе. Мороженое оказалось выше всяких похвал, некоторые вкусы совершенно ни о чём не говорили, так что выбрав наугад шарики с летникой и маркотом, Эван просто плюхнулся на столик за окном, чтобы иметь обзор на улицу. Летника на вкус оказалась как что-то ягодное, похожее одновременно на малину и крыжовник, а маркот был какой-то смесью из лепестков розы и граната, то есть чего-то крайне несочетаемого, но волшебным образом крайне вкусного. Пообещав себе в следующий раз попробовать мороженое, про которое продавец сообщил «когда ешь, прямо паришь», то есть отличный рекламный слоган, Эван успел закончить оба шарика и попросить булочку с ванилью, когда Ивонн вошла в помещение, практически таща за собой Гельфа. Тот был настолько увлечён разглядыванием собственной палочки, что не замечал ничего и никого, если бы не крепкая хватка — он бы пропахал носом пол, запнувшись о порожек на входе. — Десять с четвертью, ясень и волос единорога. Мастер сказал, палочка для великих действий, очень решительная, — поделилась крайне довольная этой характеристикой Ивонн, сделав заказ и опустившись рядом. Эван мог бы поспорить, что про великие свершения мастер Олливандер говорит любому покупателю, чтобы замотивировать детишек, но не стал. Портить такой знаменательный момент не хотелось даже своим ехидством и комментариями, что у Гельфа и того единорога из общего была не решительность, а упёртость и поганость характера, которой единороги были знамениты. — Почти у всех Розье были из ясеня, — вместо этого сообщил он, важно кивнув. Именно поэтому все те палочки в хранилище казались похожими, с общей аурой. С новой палочкой Гельф не расставался ни на секунду, везде таская с собой, старая же вернулась в сундучок, ждать следующего раза, который мог никогда не наступить, но Эван считал, что это и к лучшему. Сам он продолжал учиться заготовке ингредиентов и их теории совместимости, до варки зелий его пока не допускали, зато месье Этьен наконец согласился помимо латыни начать заниматься с ним староанглийским и прочими разновидностями местных языков, что открывало ещё более широкий ассортимент книг в библиотеке поместья. Макс отказался ехать летом во Францию, аргументировав это тем, что хотел провести больше времени с Вереной и её семьей, отдыхая после СОВ не в такой шумной компании. Феликс на это похмыкал, а дед лишь качнул головой, прежде чем дать добро, и сказал «без глупостей» с точно такой же интонацией, как говорила мама всякий раз, когда Эван упрашивал отпустить его на ночёвку к другу и клятвенно уверял, что никаких девочек там не будет. Девочки, конечно были, как и алкоголь с сигаретами, но Эван в тот момент был заинтересован в самом друге гораздо больше, чем во всём перечисленном, так что мама бабушкой в свои сиятельные слегка за сорок не стала. Сейчас же Эван начинал подозревать какой-то всемирный заговор, ведь где-то же все эти родители учились так говорить? Заранее собравший вещи Гельф после окончания так называемого отпуска остался во Франции вместе с Ивонн, которая хотела помочь ему с подготовкой к школе, и дом опустел совершенно. Феликс перестал появляться даже на завтраке, пропадая Мордред знает где, Перигл была тоже в Париже, поскольку Бобатон не ограничивал учеников в выборе привозимых питомцев. Во всём поместье был только сам Эван, дедушка, месье Этьен и приходящие учителя в количестве одной штуки, даже не четырёх, как было до поступления Гельфа. Это немного угнетало, Эван привык читать у окна и слышать заливистый лай, привык обедать под мурлыканье колдорадио, привык к открывающимся-закрывающимся дверям и бубнежу разговоров на грани слышимости. Дом плотным пологом окутала тишина, которую было никак не стряхнуть, и он ловил себя за тем, что даже в библиотеку стал наведываться реже, хотя казалось бы, вот она, идеальная возможность читать что вздумается, не опасаясь, что кто-то сунет нос в его дела. Вместо этого, если Эван был не занят уроками, он просиживал часы в кабинете дедушки, читая чью-нибудь монографию или делая уроки, а когда от скуки уже хотелось выть и стоять на голове, перемещался к Блэкам. Регулуса он уже воспринимал действительно как брата, куда как более близкого, чем Гельф или Макс. Сириус его обожал за, вот ужас, тёмное чувство юмора и величал почетным Блэком каждый раз, когда в ответ на фразу «ты серьёзно» Эван отвечал «нет, я Эван». Вальбурга на разного рода шалости смотрела сквозь пальцы и не ругалась ни на случайно разбитые вазы, которые тут же чинились бурчащим Кричером, ни на взорванный котёл, когда они втроём, с посильной, но не слишком добровольной помощью Нарциссы, пробрались в зельеварню и захотели сварить что-нибудь эдакое. Поначалу всё шло хорошо, но затем Регулус отвлекся и вместо одного хвоста хитиновой змеерыбы сыпанул добрую дюжину. Из задымлённого помещения их выволокли буквально за шкирки, но, видимо, имели они вид настолько испуганный и виноватый, что Вальбурга с Орионом переглянулись и решили, что лучше уж они будут зельеварничать под присмотром. Так Эван наконец получил доступ к котлам и жалящим по заднице, потому что Вальбурга, конечно, не ругалась, но за нарушение порядка наказание было положено. Обычно он был против всех физических наказаний как таковых, но тут честно признавал, что заслужил, потому что не удержал детское буйство энергии и шило в той самой пострадавшей части тела. Ивонн вернулась только в декабре, оправдываясь, что просто скучала по семье, но Эван полагал, что это было от нежелания возвращаться в дом, где её ждал только холодный муж, деспотичный, по её мнению, отец и нелюбимый ребёнок, а также почти полное отсутствие досуга, только посещение каких-то приёмов и чаепитий таких же скучающих аристократок. Рождественский ужин прошёл шумной компанией, Макс появился в компании Верены, Гельф взял с собой Перигл, которая Эвану была крайне рада и всё норовила встать на него передними лапами, в такой позе доставая уже до плеча. На следующий день был традиционный прием у Малфоев, к чьей пафосности Эван никак не мог привыкнуть, а затем нечто вроде пикника в зимнем саду Эйвери, куда согнали всю детвору примерно одного возраста. Малыши поначалу были словно замороженные, чопорные лица и вежливые разговоры о погоде, слушать которые было ну просто смешно. Однако спустя полчаса после начала Сириус подрался с Амикусом Кэрроу, успешно победил и так же успешно помирился, провозгласив их друзьями на века. Рассматривая упитанного крепыша с тёмно-серыми глазами и отсутствующим передним зубом, Эван мог только нервно улыбнуться. Друзья навеки, как же, до первой Распределительной Шляпы. В то, что Сириус попадёт на Гриффиндор, он ни капли не сомневался. В отличие от Регулуса, которому больше пошёл бы черно-желтый галстук, Сириусу была дорога только к ало-золотым. После такого эпохального события остальные личинки снобиков начали несмело улыбаться, уже больше походя на живых детей, и всё прошло относительно неплохо. С подачи всё того же Сириуса и опыта дворовых игр самого Эвана они успешно прятались от дракона, бегали от мантикор, не позволяя себя запятнать, перекидывали так называемый квоффл, то есть обычный мяч, который по просьбам был трансфигурирован чьей-то матерью. Было весело, а даже если кто-то падал и ранился, или рвал одежду, всё решалось парой взмахов палочки, пусть леди и были не слишком довольны внешним видом своих чад. Эван старательно отвлекал всех от маски аристократов, но скорее – самого себя от мысли, какая судьба ожидала всю эту визжаще-пищащую гурьбу. Раз он был перерожденцем, должен был предотвратить, наверное, все мировые катаклизмы, используя своё предзнание, но каким-то героем или великим волшебником, о котором слагали бы легенды, Эван себя не ощущал. Глядя на детей, он был согласен менять мир только для того, чтобы никто из этих розовощёких мажат не сошёл с ума, не был отправлен в Азкабан или полюбил убивать и пытать так, как иные люди любят вкусно поесть. Он не был готов решать судьбу мира, но, пожалуй, он был готов на неё повлиять.