за деньги — да.

Нилу охуеть как сильно нужны деньги. Ну, деньги в этом мире нужны всем. Просто превалирующая часть населения не провела три четвертых жизни в бегах от мафии, не получив образования и не имея теперь возможности устроиться на работу. В смысле, нормальную работу, где зарплаты хватало бы и на еду, и на оплату жилья. Фишка в том, что Нилу денег не хватает ни на то, ни на другое. Так что он уже до неприличия долго кантуется в холостяцкой однушке у Мэтта (как бездомный блохастый кот на передержке — лишь бы снова не угодить в лапы живодерам, ей-богу, блять) — друга по работе (уже прошлой, потому что Нила оттуда турнули за острый язык, и никакие красивые глазки и даже блошки не спасли), по совместительству самого доброго и высокого человека в Нью-Йорке, — питается сухой лапшой за полдоллара а-ля «заворот кишок» и вообще не шибко-то понимает, какой был смысл выживать столько лет в бегах, чтобы потом… ну, чтобы сидеть голодным с трясущимися руками, зато с «настоящим» паспортом. Паспорт, конечно, это хорошо, но он стал бы еще лучше, начни из него сыпаться деньги сами по себе. Или, как минимум, диплом об образовании. Проблема не в том, что Нил не хочет учиться. У него элементарно нет времени между тремя ежедневными подработками — на полноценные работы его попросту не берут без корочки. У него есть корочки от царапин на руках. О, еще есть кора головного мозга. И коры он тоже мочить умеет. Ну, короче. — «Буду пить вашу кровь раз в неделю, плачу пятьсот долларов за каждую встречу»… — читает Нил вслух. — «Предпочитаю вторую положительную, не переношу первую отрицательную». Мэтт делает очень сложное выражение лица. — Типа, извращуга какой-то? — он щурится в разбитый экранчик старого бэушного смартфончика, который Нил откопал на блошином (слишком много блох за одну страницу, у Нила начинает зудеть где-то над затылком) рынке в том году. — Звучит так, как будто он хочет снять проститутку. Только у него еще какой-то очень странный блад-кинк. Нил вспоминает, как Лола резала ему руки сантиметр за сантиметром, вспоминает, как много крови потерял, когда ему пытались подрезать сухожилия тупым ржавым тесаком, вспоминает, сколько пережил и выжил. За бесплатно, блять. — Он будет отваливать мне полтысячи баксов, Мэтти, — Нил сильно трет глаза ладонью, до искорок; голова пульсирует от недосыпа после ночной смены в общепите. — Я таких денег в руках не держал с последней покупки поддельных водительских. А это, на минуточку, было три года назад. — Он будет платить тебе полтысячи, чтобы… — Мэтт тушуется, — блять, даже придумать не могу. Может, он будет протыкать тебе руку иголочками. — Ого, прям как врачи в больницах. — Кактусами?.. — Откуда у человека дома кактус с иглами такого размера, чтобы можно было пустить кровь? — Не знаю, — Мэтт разводит руками. Ебать. Как Статуя Христа-Искупителя. — Но учитывая, что он готов платить две тысячи долларов в месяц кому угодно, у меня есть ощущение, что там не только кактус, там кусок Сахары где-то валяется. — Я скажу, чтобы он оплачивал мне такси туда и обратно. — Может, это будут не иголки, а ножи? Нил выразительно выгибает бровь на свои голые предплечья, виднеющиеся из-под футболки с короткими рукавами. — Блин, — Мэтт стенает. — Ну она же не сосала твою кровь. Только если я чего-то не знаю? — Почему ты решил, что он будет ее сосать? — Нил потирает зудящий шрам на шее. — Может, просто в баночку капать… Это будет как донорство. Только не чистосердечное и не из жеста доброй воли. — Нил, ты поразительный человек, — Мэтт ухмыляется. — Читай дальше. — «Ищу человека без вредных привычек, не курящего, не употребляющего алкоголь и наркотики, без ЗППП», — продолжает Нил. — А паранойя считается за вредную привычку? — А она передается половым путем? — Только в моем случае, — Нил дохленько приваливается к боку Мэтта, уставший так, что сидеть прямо не может. — Хорошо, что я эйс. Ноги ноют в местах шрамов под коленями; так всегда бывает, если стоять целый день почти без движения, просто за кассой. Нил ненавидит стоять за блядской кассой. Лучше бы ему поручили доставлять заказы, не то чтобы доставщикам нужно образование, чтобы ходить. — Короче, — Нил вздыхает. — Я ему позвоню. Буду надеяться, что меня не попытаются вывезти в лес и убить. Снова. Мэтт роняет голову на стол. Нил тоже, потому что сил держать ее уже просто нет. — Возьми с собой перцовку, — говорит Мэтт. — А она у нас есть? — Нет, вроде. — Ну вот, — Нил кое-как пожимает плечами на чистом упорстве. — А у меня нет денег, чтобы ее купить. — Нож? — Кухонный, что ли? Куда мне его спрятать? — А куда бы ты спрятал перцовку? Нил ничего не отвечает. На сегодня силы у него закончились.

***

— Какой у тебя вес? — спрашивает голос по ту сторону звонка сразу на ты. После первого — вполне себе, кстати, приличного и полного уважения-я-хочу-полтыщи-баксов — «здрасьте». Нил замирает с открытым ртом. Что за херня. Каким должен быть ответ? Ему нравятся худые? Он как раз кожа да кости. Полные? Ну, с этим проблема, но после первой же зарплаты можно исправить за недельку. Или его реально собираются сдать на мясо? — Э. Соответствующий моему росту, — расплывчато отвечает Нил в конце концов. Язык, говорят, до Киева доведет. В его случае — до могилы. И увольнения. Голос цокает и надрывно вздыхает. Потом говорит: — А в цифрах можно? — Сорок восемь, — тем же тоном говорит Нил, потому что он хитрый и до сих пор живой уебок. — А рост? Тоже в цифрах, — отвечает вздыхающий-голос, потому что по ту сторону, судя по ощущениям, тоже сидит уебок. Только не хитрый. Просто уебок. Ладно. Зато при бабках. — Сто шестьдесят два, — Нил недовольно кривит губы. Деньги. Надо думать о деньгах. О собственной квартире. О еде. Нормальной. — В сантиметрах. — Уж надеюсь, что не в дюймах, — голос ерничает, но выходит сухо и тупо. Сухой и тупой вздыхающий-голос будет платить ему по полштуки за кровь. Пиздец. — Как тебя зовут? — Алекс, — отвечает Нил по старой привычке. Потом прикусывает язык. «Жопу на глаз натяну, если представишься чужим именем, Джостен» — слова Браунинга крутятся в мыслях, и Нилу очень не хочется остаться без глаза раньше времени (может, он потом один продаст, не зря же у людей органы парные), потому что Браунинг не шутил. С другой стороны — откуда он узнает? Уж вряд ли федеральный агент мониторит сайты со спорной работой типа курьерства травки по городу или всякой фетишистской херни. — Алекс, значит, — чопорно тянет голос. Блять. Ну сколько еще ему встретится таких мудаков на пути, почему нельзя быть просто… ну, просто быть. Не выделываться. Он же не выделывался, когда пять лямов при себе таскал. А тут за полштуки такой гонор. — В обмороки часто падаешь? — Голодные или вообще? Молчание чуть затягивается. — Ладно, — в конце концов говорит голос, когда Нил зевает, прикрывая динамик рукой. — Начнем со ста миллилитров. Ты внимательно прочитал анкету? — Да-да, — Нил закатывает глаза, жалея, что они с голосом не по видеозвонку. — У меня вторая положительная, не пью, не курю, — ладно, тут чуть-чуть привирает, но пассивное курение не считается курением, он не затягивается самой сигаретой, а просто вдыхает дым. — ЗППП? — такое чувство, что голос поднимает бровь. Нил не может объяснить, откуда у голоса брови, но он ее поднимает, и это точно. — Я девственник. — Похвально, только пока будешь ждать — не забывай, что принцы на конях уже лет сто не ездят. Но это не ответ на мой вопрос. Нил хмурится на секунду. Потом отмахивается: — Не, точно нет. Я анализы сдавал, все нормально было. Ну, это было три года назад, когда ФБР всеми силами пытались впихнуть его в свои ряды как информатора, но тем не менее. Не то чтобы за эти три года у него было время где-то заразиться или заболеть чем-то хуже язвы и диареи. Или и того, и другого в комбо. Но не ЗППП же. Кишечная палочка, максимум. — Завтра в девять на Семьдесят второй, Ай-эн-ди, — говорит голос. — Назови свои отличительные черты. Гений, миллиардер, плейбой, филантроп. Ну, ладно. Из всего только гений. Но этого по лицу не видно. — Рыжие волосы, куча шрамов на лице и руках, — Нил хмыкает. А потом добавляет: — И накачанная задница. — При твоем-то весе? — Вес мешает мне быть рыжим? — елейно спрашивает Нил. Двухсекундная заминка по ту сторону звонка ощущается как маленькая тупая победа. — В девять, Алекс, — чуть хрипло раздается в динамике; Нил списывает хрипотцу на помехи сети или наебнувшуюся звуковую карту. — Рядом с Макдональдсом у выхода со станции. С собой ничего не надо, поедем ко мне, оттуда отвезу тебя, куда скажешь. И прежде, чем Нил успевает уточнить, кого вообще ему там ждать — хотя бы примерно, звонок обрывается гудками.

***

Нилу приходится отпроситься со смены в семь, чтобы с одной пересадкой доехать до нужной станции, а потом еще час шуровать пешком, чтобы сэкономить на еще одной поездке, а заодно проветрить голову и подуспокоиться. Карман куртки оттягивает складной нож — Мэтт сунул утром, сказал, откопал где-то в гараже. Гаража у них нет, но, в общем-то, какая разница, в чьем гараже, правда? Хочешь жить — умей вскрывать замки. И вены. Опять же — неважно чьи. Не то чтобы складной нож был панацеей от паранойи и ПТСР, но у Нила все под контролем. Кроме дрожащих коленок. Но это от усталости, все проблемы от усталости; сегодня он приедет домой, положит под подушку полштуки и поспит так сладко, как не спал с последнего раза, зажав в ладони заряженный Глок. Это пиздец. Его расчленят. Это люди его отца. Это точно люди Натана. Это Ромеро — и насрать, что он уже два года как гниет в тюрячке. Может, это какой-то ебнутый дальний родственник Лолы. Киборг-двойник. Лола-два. Двола. Как Дьявола, реально. Или внебрачный мстительный сын Натана, которого он скрывал ото всех. Охренеть. Его убьют так же, как Брайана в «Декстере». Его убьют. За пятьсот баксов. Это как-то нечестно. За него грызлись ФБР, правительство и мафия — даже две, а теперь он едет — сам, на своих двоих, добровольно — к какому-то кинковому утырку, чтобы отправиться на органы за полтысячи. Мама бы сама его убила. Но ее убили раньше. Так что вместо нее его замочит некий голос под аватаркой с котиком. Ебаный свет. Ебаный свет, его убьет некто, скрывшийся за аватаркой с котиком. Позор. Надо было заломить цену. У него еще вполне здоровые почки (одна чуток отбитая, но ее можно оставить ему, а вырезать здоровую), печень, глаза и даже спинной мозг — да что угодно. Он хороший товар, алло, он не стоит пятьсот долларов. Впрочем, зачем ему деньги, если он будет по кускам лежать в черных контейнерах со льдом. Как мохито. Нет. Кровавая Мэри. Кровавый Нил. Алекс. Твою мать. С чего он вообще решил, что именно на органы? Может, в рабство. Нет, лучше тогда на органы. Ему дадут право выбирать? Громадная «М» бьет желтым светом в лицо; Нил становится к ней спиной, чувствуя, как от адреналина подрагивают замерзшие пальцы в карманах куртки. Покрепче сжимает нож. Зыркает на каждого прохожего, а это, на минуточку, ебаный Манхэттен, здесь людей как муравьев, и каждый — потенциально торговец органами. Или рабами. К тротуару постоянно подъезжают и уезжают однотипные желтые такси с ромбиками на крышах; Нил осматривает каждого, кто выходит и заходит, но на него внимания не обращает никто. Возможно, это план. Возможно, все эти люди, что идут мимо — это люди Морияма. Блять, да это же якудза. Они могут подкупить половину Мидтауна и всех копов в радиусе сотни миль. Как в ГТА. Нил не играл в ГТА, но звучит пиздец по-ГТАшному. А он, по всем канонам, девочка по вызову. Это все, что он знает о ГТА. Ну нихуя себе. Из дверей Макдака вылетает замыленная дамочка, и Нил хватается за нож на чистом рефлексе, замечая шубу, один в один как ту, что таскала Лола. Такую, типа, сутенерскую — леопардовую. Что-то все возвращается к девочкам по вызову. Ебать. Да что ж такое. Лола ее разве не на заказ себе где-то брала? Не девочку, а шубу. Зачем вообще дамы в таких дорогущих шубах ходят в Макдональдсы? Незаметно проворачивают темные сделки? По продаже органов? Так это наоборот привлекает еще больше внимания, нет? За десять минут к тротуару впервые подъезжает не желтая машина. Глянцево-черная, тонированная, заниженная. Охуенно дорогая. Нил думает: ну все, пиздец. Вот это — это точно что-то Мориямское. Даже уже не ГТАшное. С другой стороны, опять же, неужели все черные машины теперь принадлежат Морияма? Нил жмется поближе ко входу и толпе, толкающей его то локтями, то другими частями тела, наблюдая, как из машины выходит… ну, окей, вряд ли подросток, судя по широченным плечам и крепким бедрам, но и не то чтобы сорокалетний потный мужик. Окей, из машины выходит странного телосложения нескладный блондин. С водительского. Возможно, это водила, а на пассажирском сидит кто-то из шестерок Лорда. Или сам Лорд. Лорд Ичиран Де Морт. Нил хихикает. Это все от нервов. Нет, блять. Ну не мог же Ичиро самолично пригнать к Макдональдсу, чтобы его тут порешить? Правда же? И он бы не стал нанимать в водители коротышку. Или стал бы? Как отвлекающий маневр. Он весь в черном. От берцев до кожаной куртки. Мориямский стиль. Нил представляет лицо Браунинга, когда он узнает, что Натаниэль Веснински, за которого он рвал жопу, так тупо попался людям Ичиро. Ичиро. Ичиро. Блять. Он сдал Ичиро вместе со всей мафией и ветвями три года назад. Ичиро в тюрьме. Империя пала. Им-пала. У Дина была импала, тоже черная. Именно поэтому ему (не Дину) всучили паспорт и разрешили не входить в программу защиты свидетелей — за то, что он все выдал, как миленький. Хочешь жить — умей подставлять задницу. Чужую, в идеале. Опять что-то сутенерское. Тогда, получается, если Ичиро в тюрьме, кто, нахуй, этот в черном, стоящий сейчас прямо перед ним? — Алекс, — говорит этот в черном. Этот, который скрывался за аватаркой с котиком. Этот, который, возможно, отправит его на органы. Пиздец он белый. Нет, европейцы, конечно, белые, да и не сказать, что среди людей Ичиро встречались темнокожие (вот уебки нетолерантные, а?), но этот? Трупак ходячий. — Ты же Алекс, верно? Нил кивает. У него так вспотели ладони, что, если сейчас вынет нож — он выскользнет к херам. К ногам, если по правилам гравитации. Этот в черном реально коротышка. Метр с кепкой, без кепки — меньше метра. — Ну, Алекс, — он чуть щурится, но в остальном у него вообще нет мимики. Ебать. Крипота. — Я тебя надолго не задержу. Не будем терять время? Нил стоит не двигаясь. Еще же не поздно отказаться? Надо было послушать Мэтта. Надо было точно послушать Мэтта. Мэтт всегда прав. Нил уже скучает по Мэтту. Боже, Нил так скучает по Мэтту. Он даже не попрощался утром. Не помыл за собой вилку. Не оставил свою часть оплаты за квартиру. Он ее никогда не оставляет. Надо попросить, чтобы этот в черном потом закинул Мэтту хотя бы пять процентов от продажи его органов. — Что-то не так? — спрашивает этот в черном. Белый в черном на черной тачке на черном рынке. Нил думает: ну, кроме того, что я в ближайший час умру? Или, типа, вообще? — Как тебя зовут? — говорит он вместо этого. — Эндрю, — отвечает… ну, уже Эндрю. Круто. Его убьет Эндрю. У которого бровастый голос, широкие плечи, покер-фейс и дорогая тачка. Мило. — Ага, — Нил кивает. Покрепче сжимает нож в кармане. — Серебряный? — Эндрю прислоняется спиной к ближайшей перепачканной граффити и объявлениями стене, доставая из кожанки сиги и зажигалку (за десять баксов. Эти мажоры ебучие). Нил аж теряется. — Чего? — Нож, говорю, серебряный у тебя? — Эндрю глубоко затягивается — так, что секунды на две даже становится побольше, надуваясь, а потом выдыхает облако дыма, заслуживая косые взгляды идущих вокруг. — Если нет — не поможет. Если да — лучше б не ко мне шел, а сдал в ломбард. — Не понимаю, о чем ты, — Нил стискивает нож так сильно, что немеет рука. Ну не пырять же мужичка при бабках прям посреди Манхэттена, правда же? — Да вас таких, — Эндрю закатывает глаза. — Ты бы знал. Один приперся с отверткой, механик хуев. Еще один — с маникюрными ножничками. И все лезут дрожащими ручонками в карман. Но это дохлый номер. Тут или серебро, или испортишь мне кожанку. А я из зарплаты вычту. Нил сглатывает подступивший к горлу ком. Чего добру зря пропадать? Он эту еду не на помойке нашел. Ладно, почти — их кухня близка к состоянию помойки, номинально. Но все равно. — Поехали, короче, — Эндрю машет ему рукой и, оттолкнувшись от стены, вразвалочку шагает обратно к машине. Нил семенит следом; на пассажирское спереди не залазит, кишка, сука, тонка — помнит, как Лола пристегнула его наручниками по ногам и рукам. Послушно (сам не знает, кого слушает, но выходит послушно) корячится на заднее — специально со стороны этого Эндрю, чтобы придушить его, если что. Или хуйнуть яремную ножичком, не зря же тащил. На каком-то чистом автомате старается не загадить дорогущую обивку. Пиздец, черно, как в склепе, и латексно, как в БДСМ-комнате. БДСМ-склеп. Камбек Чемов не объявляли, случайно? — А можно, — начинает Нил удивительно пискляво, потом откашливается и вжимается в сиденье поглубже. — Без Андреевского креста? — Можно только с Эндрюевским, — говорит Эндрю. Нил напрягается. Ему поржать или не надо? — Ты ебу дал или в апостолы заделался? Давай без нервов, кровь будет кислая от кортизола. — Я не про распятие, — отвечает Нил, а сам не отрывает взгляда от мчащейся дороги и тонированных окон — блять, у этого конченного даже лобовуха тонированная. Это вообще адекватно? — Я про… сессию. — Я похож на препода? Нил подумывает ответить, что он похож на Добби, но Добби — его тотемное животное. «Нил свободен». — Я про БДСМ, — в лоб говорит Нил, потому что обладателем уебского голоса оказывается — та-дам — уебок. — У меня, вроде, высокий болевой порог, но… — «проблемы со сковыванием» решает не озвучивать, чтобы случайненько не дать преимущество. — Но с религией не завязалось. Не завязалось — так свяжут. Эндрю бросает на него взгляд через зеркальце заднего вида, выразительно выгибает бровь и даже поджимает губы. Ура, оно не силиконовое. Просто криповое. Бля, эффект зловещей долины, честное слово. Хотя в черной тонированной машине наедине с незнакомым мужиком зловещим станет даже бублик. Эффект зловещей дырки. Дырки еще от сквозных пулевых бывают. И в задницах. В задницах, по идее, тоже сквозные — только длинные, через рот… — Точно ебу дал, — констатирует Эндрю. — Алекс, я не везу шлепать тебя плеточкой с шипами в подвале, оскорблять чувства верующих, используя религиозный мерч, или что еще ты там себе нафантазировал. Я просто возьму у тебя немного крови и отпущу. С миром. Даже анальгин дам, если захочешь. «Просто». Ага. С шипами? — Это не часть какой-то изощренной пытки? — Нет. — Прям вообще? — Прям вообще. — И не часть хардовой БДСМ-секс-сцены? — Точно девственник. Не спиздел. Не-девственники не такие озабоченные. — И ты не будешь резать меня ножами? — И без ножей прекрасно обхожусь уже лет пятьдесят. — Вообще резать не будешь? — Мне предварительно подкинуть тебя к психотерапевту или уже после? — Я серьезно. Эндрю опять встречается с ним взглядом в зеркале. Свет мой, зеркальце, завали глазенки, блять. — Я тоже. — И зачем тебе… — Нил ерзает на сиденьях, успокаивая себя нагретой сталью ножа в ладони. Вот тебе и экспозиционная терапия. — Кровь? — Чтобы жить. Нил представляет, как кидает в Эндрю монетки (у него на башке по всем канонам дырочка такая продолговатая), крутит вертель — или как он там — вертит крутель — на дозаторе, но вместо цветных жвачек ему вылетают односложные ответы. — В смысле? — Я вампир, — говорит Эндрю. — Р-р-р, трепещи и все такое. Из Нила рвется смешок. Чуток ебнутый. Потом еще один, и еще — уже ближе к истеричному всхлипу. На пятый он зажимает рот ладонью, думает о матери, с детства говорившей ему, что он пизданутый и ему это выйдет боком, потом сипит: — Останови, а. Эндрю молча и плавно выруливает к обочине и останавливается, как было прошено; разблокирует замки на дверях — раздается тихое автоматическое «щелк», почти как у заряженного пистолета, когда его снимают с предохранителя перед выстрелом. Нил кое-как цепляется за ручку и вываливается прям на дорогу — что не очень удобно, потому что им визгливо сигналит весь поток, а они все еще посреди Нью-Йорка, и потому что он ржет, как паскуда, захлебываясь слюнями, и потому что поднимающаяся бурлящая в горле желчь выжигает к хуям пищевод, и потому что его жизнь — это какой-то ебаный пиздец, парад абсурда и реальные упыри два. Эндрю открывает окно — стекло с гадским отполированным скулежом спускается почти на две трети — и выглядывает любопытно: — Трепещешь? — Охуеваю, — выдавливает Нил между приступами лающего смеха и сухих рвотных позывов. Бля, либо Морияма вообще потеряли любое лицо, либо Нил не знает. Вампир. — А ты в зеркале отражаешься? Эндрю многозначительно поднимает взгляд на — ну, предположительно — зеркало заднего вида и говорит самое убедительное, честное, искреннее и серьезное на свете «нет». Нила разрывает. Он хохочет, хохочет, потом еще немного, а потом приваливается бедром к наполированной водительской дверце, чуть наклоняется к открытому окну и говорит деловито: — Слушай, если будешь убивать, две просьбы. Первая — быстро и безболезненно, чтоб не понял. Вторая — отправишь моему соседу по квартире десять, нет, двадцать процентов от стоимости моих органов. У меня всего один контакт в телефоне, не ошибешься. — Нервный срыв объявляется закрытым? — уточняет Эндрю с непроницаемым лицом. Нил вместо ответа залезает туда же, откуда вылез (нет, Мэри, лежи спокойно, не в тебя), и делает то, что отлично делал всю жизнь — терпит. Не терпила, а проработал принятие. Принятие накрывающей паники. Вообще, такое состояние — это как кастрюля. Напяливаешь одну на голову, а потом хуяришь по ней кувалдой, как в гонг. Пинг-понг. Кинг-Конг. Динь-динь-динь. Надо было идти учить детишек психиатрии. Вот он, живой пример запущенного невротика. Пока еще живой. Невротика, так вглазика. Или куда там обычно целятся. Мать учила сначала в плечо, потом в сердце на добивочный. Динь-дон. Эндрю многозначительно молчит. Нил потихоньку искоса зыркает всюду: едут они (судя по спидометру — несутся) девяносто пять в час. Он уже выпрыгивал из машины на ходу — сломал парочку ребер, ободрал полбока, ну, в целом, жить можно. На скорости почти под сотку такое вряд ли провернешь, да и под колеса других тачек на автостраде не шибко чешется, так что надо напрягать котелок (кастрюльку) дальше. Можно будет схватить Эндрю за горло и вырубить секунд за семнадцать. Это если сдавить со всей дури и воспользоваться эффектом неожиданности (зловещая, говорите, долина? Хуйня. О зловещем Ниле слышали?). Этот хоть и плотненький, но все равно, если знать куда жать, преимущество на твоей стороне. А Нил знает. Нил за жизнь столько уебков передушил, что можно медаль профессионального асфексиста выдавать. Нью-Йоркский душитель. Можно, в общем и целом, не изобретать велосипед и просто мило и нежно всадить ножичек под кадык, ах, адамово яблочко. Трехочковый — в яблочко. Хотя наточенный ножик куда угодно войдет мило, можно даже не целиться особо. Там уже, главное, успеть вовремя выхватить руль, а в идеале вообще пихнуть тушку куда-нибудь в свободный полет и самому сесть за педали. Нил умеет водить. Он вообще Шумахер без двух минут. И двух зубов. Ну ладно. Зато пока с двумя почками. Можно воткнуть нож в плечо. В идеале в сухожилие. Или пробить легкое — задеть альвеолы, но так труднее дотянуться. Самый выигрышный вариант… — Планируешь убийство? — говорит Эндрю. Нил аж подлетает. Его однажды так инфаркт хватит — недавно ему кольнуло в сердце, когда у Мэтта поджарился хлеб в тостере. Сука, ну кто это изобрел. Надо было папаше не топорами орудовать, а сделать комнату тостеров. Для невротиков — ад на земле. Как китайская пытка водой, только балтиморская пытка тостерами. Ретеллинг «Техасской резни бензопилой». — Чье? — Нил виртуозно (хочется надеяться) косит под тупого. — Своего будущего работодателя. — У меня уже есть работодатель, — сладко тянет Нил. — Ах, какой мужчина. Заставляет меня стоять по шестнадцать часов в день, не доплачивает сверхурочные и заставляет драить толчки. Его убийство я в красках и высокоорганизованно распланировал еще три месяца назад — все жду подходящего случая. Они сворачивают с главного шоссе на какую-то дорогу, где Нилу раньше бывать не посчастливилось. Мило. Совсем не подозрительно. Вот так за светской беседой его и сдадут на мясцо. Пам-парам. Нью-Йоркская резня мальчиков-сироток. Ретеллинг «смешной нарезки детей». — То есть меня ты убивать не собираешься? — Эндрю уточняет таким обыденным тоном, что Нил чувствует себя как дома — ну, как когда мать тягала его за волосы, выдирая клочками, вместо сказок на ночь объясняла, куда эффективно целиться при стрельбе, а слово «труп» у них звучало чаще «доброго утра». Ностальгия, м-м. Или это жизнь перед глазами проносится перед кончиной. — Зависит от обстоятельств, — отвечает Нил; они еще раз куда-то сворачивают. Сворачивают еще шеи иногда, кстати. — Не склонен убивать тех, кто не пытается убить меня. — Весь мир — пассивная попытка тебя убить, ты знал? Вирусы, курильщики, ученые, выведшие ГМО, Илон Маск, радиоактивное излучение, выхлопы газа, русские, потенциально пьяные водители… — Ну, мне насрать, пока попытка не активная, — перебивает Нил. — А «активная» включает использование в мою сторону ножей, огнестрельного оружия, монтировок, крыс-переносчиков, голодных собак, тесаков, наемников и, м-м… мачете. — Крыс-переносчиков? — Эндрю смотрит в зеркало заднего вида. Они попадают в пробку. — Ай, — Нил отмахивается, — долгая история. Зачем тебе кровь? — У тебя кратковременная амнезия? — Эндрю барабанит пальцами по баранке руля — с выебистыми черными чехлами. Кожаными. Тоже, сука, расист… — Говорю же — чтобы жить. — Ты ее себе переливаешь? — Нил вспоминает, как ему тоже переливали кровь после милого семейного воссоединения с тетушкой Лолой. Бр-р. — Аутоиммунное какое-то? При каком вообще подходят сразу несколько групп крови? По идее, если они ехали с Семьдесят второй и провели в машине уже минут пятнадцать, то с такой скоростью движения, учитывая остановку и два поворота (со Второй авеню), сейчас они где-то… на Уэст стрит, по идее. Хуй его знает. Нил вообще в другой части Нью-Йорка обитает, он же не живая Гугл-карта. Может, не Уэст, а Парк авеню, но это нелогично, потому что тогда бы они просто ебанули круг и поехали, считай, в обратную сторону, а они свернули дважды влево (причем почти за две минуты), и… бля. Нил решает, что они на Уэст стрит. Потому что Канье Уэст крутой (Мэтт его фанатит), а улица Малкольм, на которой они, сейчас, возможно, находятся, пошла нахуй (потому что Лола тоже Малкольм). — Нет, я не болею, — говорит Эндрю, и Нил выныривает из мыслей. Где ж этот утырок живет-то, ну не на Амстердамской же авеню. — Вообще. Я просто питаюсь кровью. Не только, но она — основной компонент. Нил сдерживает нервный смешок. — А человечиной? — А у современной молодежи в поп-культуре вообще различия между вампирами и зомби стерлись? — Эндрю вздыхает. — Ты еще спроси, не вою ли я на луну. — А воешь? — Если и вою, явно не по признаку псинности. Окей. — А тебя не тошнит от крови? — Нил ковыряет тупым ногтем шелушащийся шрам-ожог на костяшке, а локоть прижимает к телу, чтобы еще раз почувствовать нож. Бля, точно экспозиционная терапия. — Обычно желудок ее плохо переваривает — я шарю, сам когда-то наглотался своей, потом блевал. — Спасибо за подробности, но нет. Больше нет. Привык. Ты, я уверен, тоже привык жрать что-то мерзкое, чтоб не сдохнуть. Ты вообще смотрел что-нибудь популярное по теме вампиров? Там, конечно, половина — враки, но для общего развития можно и ознакомиться. И долго этот цирк будет продолжаться? Нилу, так-то, насрать, на что там эта кровь пойдет. Пусть хоть гомункулов выводят, главное, чтоб алименты не запросили. К чему фарс? Ладно, пусть фарс, лишь бы не фарш. И не из него. — Я вообще с культурой не шибко знаком, — Нил цыкает. — По мне не видно, что я был занят чем-то кроме просмотров сопливых фильмов? Ну там, получением шрамов на всю рожу и все такое. — И что, даже «Сумерки» не смотрел? Нил вспоминает, как Мэтт устроил ему вынужденный марафон и заставил за ночь посмотреть все части подряд. — Смотрел, — он признается с неохотой. Лучше бы поспал. — Ну вот, уже что-то. Там же было базовое? Вампирам нужна кровь, чтобы жить. Мы же не мертвые, просто у нас жизнедеятельность замедленная. — Ну и на сколько? — иронично спрашивает Нил. Ладно, если этому так хочется поприкидываться Эдвардом Калленом, он подыграет и побудет Беллой Свон. Полтыщи баксов не пахнут, че ему. Он двадцать два раза притворялся разными людьми за бесплатно (еще и сам бабки отваливал), а тут, раз уж так надо. — Сколько бы ты мне дал? — В бубен? — В рот, — Эндрю закатывает глаза. — Не ерничай. — Ну, где-то между девятью и тридцатью пятью, — не ерничает Нил. — В зависимости от ракурса. — Не попал, — Эндрю хмыкает. — Мне восемьдесят девять. — Мне ментально тоже, — хмыкает Нил в ответ. — Даже, может, седина уже где-то на затылке есть. Между проплешинами. — Ты не веришь? — А от ответа зависит размер моей выплаты? Эндрю выгибает на него бровь. В который раз — левую. Нил делает предположение: у него когда-то был инсульт, ему парализовало правую часть лица и ударило по мозгам. Бедняга. Ну, не бедняга — при бабках. Окей. — Мне, в общем-то, насрать, — Нил пожимает плечами. — Главное, чтоб ты не был наемником. Остальное — разберемся. — Тут я тебя нанимаю. Нил подумывает придушить его нахуй.

***

              Спустя десять минут тачка паркуется на стоянке Сто двенадцатой Уэст-стрит. Нихуя себе. Да тут квартиры стоят дороже, чем все его поддельные удостоверения умноженные на два в квадрате. Эндрю выходит из машины и галантно — опять же, нихуя себе — открывает Нилу пассажирскую дверь. — Ну, Алекс, — он смотрит на Нила сверху вниз (пусть хоть раз насладится, утырок), — пойдем. Если ты не передумал, конечно. Нил вспоминает Мэтта. Потом вспоминает их пустой холодос, чувствует, как в желудке гибнут кто там может погибнуть, и решает, что это, все-таки, не самый его ебнутый поступок. Самым ебнутым было плюнуть в лицо Рико Морияме. Хотя приятно. Эндрю ведет его через ряд стоящих впритык друг к другу двенадцатиэтажек (настолько вопиюще дорогущих, что ему становится некомфортно в потасканных выцветших кедах с отрывающейся подошвой и спизженной у Мэтта гигантской куртке), и они останавливаются у дома номер 310. О. У этого его удостоверения как раз день рождения тридцать первого марта. Мило. Знаки вселенной, не иначе. В сам дом они попадают через симпатичный вход с огромными прозрачными дверями, и Нил на всякий случай кидает взгляд, чтобы убедиться, что Эндрю отражается. И он отражается, да. Какой-то неканоничный вампир. На лифте они поднимаются аж до шестого этажа, и Нил, боящийся замкнутых пространств, успевает ментально состариться еще лет на двадцать. Пиздец, он к Мэтту на седьмой без проблем взбегает за рывок, а тут… Ну, лифт весь застекленный и зеркальный. А еще тут такие лампы, что глаза выжигает. Эндрю в отражении выглядит единственным черным пятном во всем (тесном, сука) пространстве, и Нил занимается его разглядыванием: синяки под глазами (тут мэтч, у самого такие же), почти белые волосы (в платину, что ли, высветляется), бледные веснушки (эта деталь Нилу вообще зачем, алло), глаза светло-карие (точно не линзы), нос с горбинкой, пирсинг губы, брови (той, которую он не поднимает. Удобно) и ушей… — Пялишься, — говорит ему Эндрю, когда лифт тихонько дзынькает и открывается. — А в анкете не было сказано, что слепота обязательна, — отвечает Нил, шагая за ним следом по коридору с номерами квартир на одинаковых дверях. Что правда очень мило, потому что обычно камеры пыток и точки сбыта органов располагаются в куда менее презентабельных местах. — Только про ЗППП. — А еще про вредные привычки, курение, употребление алкоголя и наркотиков, — Эндрю выуживает из кармана ключ-карту, а Нил проверяет в кармане нож. На месте. Родненький. Где-то на том свете одна Лола только что пустила скупую слезу. Эндрю открывает дверь и заходит. Потом высовывает голову: — Ну? Приглашение надо? — Не, приглашение надо только вампирам, — криво лыбится Нил, вспоминая весь фольклор. — Ты поэтому меня к себе привез, а не сам ко мне приехал? Эндрю молчит — снова многозначительно, так что Нил, вздохнув, просто шагает к нему в квартиру, тут же сканируя пространство на все входы, выходы и двери: небольшая прихожая, ведущая в огромную гостиную открытой планировки, непонятная дверь (скорее всего, уборная), кухня, отделенная от гостиной островком, никаких БДСМ-прибабахов (либо за той дверью не уборная), набор ножей в подставке… бля-я. — А куртку не будешь снимать? — спрашивает Эндрю, вешая кожанку на крючок (низкий, очень низкий крючок, явно перевешанный на заказ), и оставаясь в черной водолазке. Нил мнется с ноги на ногу: — Да нет, — он сжимает в ладони нож в кармане. Ну еблан, а. Ну еблан же. Он думал, его прибьют еще до квартиры. Мама бы положила нож еще в носок и трусы. Нет, мама бы ебнула этого Эндрю еще три квартала назад. — Холодно как-то. От нервов, знаешь. Эндрю вздыхает: — Не трись по моей квартире в уличном шмотье, — сноб сраный. — Снимай, я тебе свой дам. Нил теряется. — Кого свой? Шмот? — Алекс, — Эндрю смеряет его взглядом, — нож. Я дам тебе свой, если этот ты хочешь оставить в тайне. Ну нихера ж себе «тайна». Эндрю лезет пальцами под рукав водолазки и достает нож. Ну нихера ж себе тайна. — На, — он протягивает Нилу рукояткой вперед. Черной такой. Дорогущей. — Держи в руках или засунь в карман. Главное — отдай потом, у меня коллекция. И замашки на ОКР. — Пардон, — Нил пятится к двери. И сглатывает. И напрягает икры на ногах, чтоб стартануть, если что. Ну нахуй. — У тебя в рукавах ножи? — А ты думал, в рукавах бывают только козыри? Пиздец. Хорошо Лола до таких разработок не дожила. Ебнулась бы. — Ну так ты брать будешь, нет? — он закатывает глаза и упирает руку — свободную, без ножа — в бок. Это что за позы тут такие непринужденные перед кровавой бойней. А где лихорадочно бордовые щеки? Крейзанутые, блестящие, бегающие глазенки? Что там еще у папаши было… стояк на убийство? А где антураж? Подвал? Каталка железная, как в морге? Не? Нил выхватывает у Эндрю нож за рукоятку и пятится обратно к двери (заблокированной, кстати. А тут шестой этаж), вжимаясь в нее спиной. Этот Эндрю его сантиметров на десять ниже — коротышка натуральный. Крепкий, накачанный, но коротышка. Что не очень удобно, если нужно будет поднырнуть ему под руку, но, в принципе… Нил поплотнее перехватывает рукоять и сухо сглатывает снова поднимающуюся желчь. Эндрю стоит где-то в метре — расслабленный. В своей, сука, стихии. Как рыба в воде. Курва ужик ебаный. Селедка. Еще глаза эти полумертвые, реально как у рыбы дохлой. — Ну, — начинает Эндрю, вздохнув. — Если с прелюдией закончили и никто никого пока убивать не собирается, можешь разуваться и проходить к дивану. Или на кухню. Где тебе будет комфортнее? Где-нибудь, где есть что-то для самообороны. На кухне блок с ножами, а у дивана (охуеть диван. Да у них с Мэттом квартира размером с эту громадину) на столике рядом с милой пачечкой салфеток в цветочек ваза огромная. Вот такой можно черепок спокойно проломить. — Да ты не зыркай, — бросает Эндрю через плечо, сам направляясь на кухню. — Она приклеенная. Прям на супер-клей. А то ее до тебя уже пытались расхерачить об меня. Нил, нахуй, в ужасе. У этого че, глаза на затылке? Гомункулярная камбала. — И как успехи? — он спрашивает, наклоняясь, чтобы разуться. Глаза с Эндрю не сводит и нож держит одной рукой вперед. Носки у него сегодня разного цвета, зато не дырявые и чистые. Даже жаль. Хотя нет. Вдруг у этого еще и какой-нибудь фут-фетиш. Фетишистам обычно нравится все грязное. (Нил знает. Нил на этом на аренду хаты заработал). — Не обнадеживающие, как видишь, — отвечает Эндрю, хлопая шкафчиками (висящими низко. Он тут что, всю хату под свое коротышество переоборудовал? Кощунство. Так от комплекса не избавиться. Проблемы надо осознавать, алло). — Тебе чай или цикорий? Кофе не предлагаю, а то от него давление поднимается и кортизол выбрасывается. А ты и так весь нервный, вообще гадкий будешь на вкус. Нил короткими перебежками добирается до дивана — кожаного, светло-коричневого, ебануто дорогущего. Садится бесшумно, как учили. Нож сжимает так, что костяшки белеют. Пить что-то в чужом доме? Ага, щас. — Ничего не надо, — он поворачивается к Эндрю, возящегося у кухонных стоек. — Э. Спасибо. Типа. — Типа не за что, — Эндрю складывает руки на груди, приваливаясь бедром к стойке. Да ну нахуй. Неужели у него даже стойки на заказ низкие. Повернутый, что ли. Домик лилипута. — Ты от обезвоживания в обморок не свалишься? Не хочу тебя потом реанимировать. При кровопотере надо пить, ты в курсе? Да точно в курсе, по лицу вижу. Шутник ебаный. — Не свалюсь, — Нил щурится. — Ты не увлекайся только. — Да я еще ни одного человека не убил при кормежке, знаешь ли. А вот по тебе видно, что не брезговал глотки вскрывать. Мне, будь добр, целься куда-то подальше от лица. И так пирсинг хреново заживает. Ебанутый. — Так. Еще раз, — Нил вжимается в диван, когда Эндрю подходит и ставит стакан воды на столик. Не теряет, видимо, надежды его травануть. Ну ладно, надежда умирает последней. А самым последним в этой комнате умрет Нил. — Что от меня требуется? — Быть заенькой, не дергаться, не касаться меня руками, получить денежку и свалить. Просто, правда? — А где подвох? — Нил вздрагивает, когда Эндрю садится рядом. Ну, ладно, не рядом, учитывая, что диван метра три в длину. Но все равно. — В твоем генетическом коде. Ни разу не видел рыжих и голубоглазых. Нил делает бомбастик сайд ай. Эндрю расслаблено закидывает ногу на ногу и руку на спинку дивана, как будто на него не наставлен нож. И как будто это все нормально. — В общем, краткий экскурс, — он смотрит Нилу в глаза. — Весь процесс занимает минут пять. Может быть больно, а может нет, тут как захочешь. Мои клыки выделяют обезболивающее, которое, по факту, афродизиак. Я контролирую выработку, так что возбуждение не будет сильным, но сгладит боль от укуса. Если не хочешь — страдай на здоровье, мне насрать, — у Нила с каждым словом вытягивается лицо и расширяются глаза. Эндрю продолжает: — Как я уже сказал, начнем со ста миллилитров, это пять глотков. Я себя прекрасно контролирую, но если что-то пойдет не так, коснись моей руки. Больше нигде и ни при каких других условиях, окей? Я остановлюсь, когда почувствую… Нил моргает. А потом ошарашенно говорит: — Ты что, ебанутый? Эндрю сбивается на полуслове. — Да, но это к делу не относится. Не перебивай, повторять не буду. Так вот. Пять глотков — и едешь домой. Если будет плохо, у меня есть шоколад, гематоген, сладкий чай и вчерашняя еда с доставки. Можешь остаться на час или два, но не дольше, у меня еще конференция по работе. — Ночью? Эндрю закатывает глаза: — Да, Алекс, ночью. Иногда люди работают с другими странами, слышал о таком? Опять перебил. Деньги отдам наличкой. Если сработаемся — встретимся в это же время в следующий вторник. Он смолкает. Нил говорит: — Э. А потом: — И че дальше? — Вампиры предпочитают артериальную кровь, потому что она сильнее обогащена кислородом, так что укус в шею самый целесообразный, наименее эротический, вопреки распространенным заблуждениям, и самый удобный. Не горю желанием пытаться прогрызть тебе бедренную артерию — я же не вою на луну. — Кислородом? — Нил потирает пальцами лезвие ножа, чтобы успокоиться. Где-то одна Мэри вертится в гробу — ее сына успокаивают ножи. — Мы не дышим, — говорит Эндрю. — Получаем кислород, растворенный в гемоглобине, из чужой крови. Наша не растворяет. Не будем есть — задохнемся. Окей. Нил просто спит. Или бредит от голода. Или лихорадки. В бегах такое бывало. И не такое тоже. Однажды ему чудилось, что он выплясывает африканские национальные танцы в юбке из сухоцветов в Зимбабве. — То есть, условно, — он щурится на Эндрю, — если я придушу тебя подушкой — ты не умрешь? — Нет, — Эндрю пожимает плечами. — Мне буквально не нужно дышать. Я вдыхаю, только чтобы разговаривать. Две секунды тишины. Эндрю поворачивается, берет подушку, протягивает Нилу и ложится на спину, закинув руки за голову. — Давай, — он машет рукой, прикрывая глаза. — Вон, там часы на стене. Засекай время. Через сколько люди задыхаются? Две минуты? Души хоть десять. Только давай как-то все это побыстрее, у меня конференция еще. — У тебя кинк на асфиксию? — Нил поднимает брови. Что сегодня за день охуевания-то такой. — Я в этих делах не шибко мастер. Придушу же реально. Эндрю приоткрывает глаз: — Да давай уже. Отпечатки же оттирать умеешь. Нил без прелюдий (не соврал — не мастер) накидывает ему на голову подушку (плотную, диванную. Через такую точно не подышишь) и наваливается двумя руками, не выпуская ножа. Эндрю сначала тихо напевает какую-то мелодию, а потом стихает. Через две минуты у него перестает вздыматься грудь. Еще через минуту он вообще прекращает двигаться. Полностью. Обмякает на диване и лежит. Блять. Проходят пять минут. У Нила реально потеют ладони. И колотится сердце. А нормально будет, если что, этого Эндрю обчистить? Ну, ничего личного. Ему просто реально нужны деньги. Кто вообще заметит пропажу… скажем, плазменного телека. Был — и нет. Все равно же уже смотреть некому будет. Когда проходят десять минут, Нил дрожащими руками убирает подушку. Эндрю каким белым был, таким и остался. Только еще и глаза теперь закрыл. Оба. Нил наклоняется над ним, осторожно, не касаясь тела (биологические улики там, вся херня. Хотя надо будет еще пот стереть с подушки), приближается, чтобы послушать, точно ли не дышит… — Бу, — Эндрю распахивает глаза. — БЛЯТЬ, — Нил с ором отлетает от него и плюхается задницей с дивана. Ну, хоть на ковер. — Сука! Нечисть! Ты почему не сдох! Эндрю поднимается одним плавным движением и потягивается, чуть жмурясь, как будто только проснулся. Зомбарь ебаный. У Нила сердце херачит под сто сорок минимум. Да он его точно должен был придушить. Даже если там поступал воздух, все равно его слишком мало за десять минут. — Я нечисть исключительно с точки зрения религии, — Эндрю переводит на него взгляд сверху вниз. Нил хватается за грудь. У него сейчас будет инфаркт. И ишемия. И отказ почки. А ему ее еще продавать. — Мы же с тобой уже устаканили: никакой религиозной херни. А то знавал я одну такую верующую… — Как ты не задохнулся? — Нил отползает подальше от дивана. Ну нахер. Святой отец, ну ты видел, видел? — Ты не шибко этому рад, я смотрю. — Я душил тебя десять минут. — Целенаправленно? Я думал, мы просто проводим экспериментик. Небольшой. — Ты че, фокусник? — Я же не вытаскивал тебя из шляпы, кролик, — говорит Эндрю сухо. На Нила накатывает вторая истерика. Это какой-то рекорд. — Нет. Я только вампир. Нил обнимает руками колени, утыкается в них лбом и бубнит: — Вампиров не существует. — Ты меня девалидизируешь и газлайтишь, знаешь ли, — цокает Эндрю. — Вампирофоб. Фу таким быть. — Ну и что еще вампиры… могут? — Нил поднимает глаза. Эндрю упирается локтями в бедра и кладет подбородок на руки. — Все, что могут люди. — Как ты вообще… существуешь, типа? — Нил хмурится, пожевывая губу. Перекатывает в ладони нож. Ересь какая-то. Бред полный. Там точно была какая-то наебка с подушкой. Не фокусник, говорит. Амфибия ебаная. Жабрами дышал, точно. — Отлично. Я лично буду еще отличнее, когда поем. — А я что, тоже потом стану вампиром? От укуса? — Дурной? Нет, конечно. Зачем мне тебя обращать? Бессмертие — не бешенство. Через укус не передается. Напоминаю — никакого воя на луну. — А вампиры пьют только кровь девственников? — Как сказал Владислав: «я смотрю на это так: если хочешь съесть бутерброд, то получишь гораздо больше удовольствия, зная, что его никто не трахал». Но нет. Это все лирика. Какая мне разница. — Я, по-твоему, бутерброд? — Нил задыхается от возмущения. — По-моему, ты генератор по производству кортизола и адреналина. Ты знал, что они кислые и с горчинкой? И портят вкус крови. Как подкисшая молочка. Нил делает глубокий вдох. Считает до пяти на русском, итальянском, французском и испанском. Тут, по идее, надо открывать глаза, но он их не закрывал. Надо наблюдать за потенциальной угрозой. Первое правило Бойцовского клуба. Или нет. — Как ты это провернул? — Нил ежится, чувствуя, как по спине бежит крупная дрожь и стекает капля холодного пота. Зато ковер мягкий. Белый. Жалко будет такой кровью залить. Да и труп в такой не замотать. — Что? Не задохнулся? — Эндрю вздыхает. — Я же сказал. Мы не дышим. Нил строит лицо полного отвращения: — Ты только что вздохнул. — Да, но это чисто ради вида. Моя кровь не обогащается кислородом через дыхание. — Ты вздыхаешь, потому что ты просто… сучка? — Мне кажется, будь у тебя язык покороче, может, и шрамов на морде поменьше было бы. — А мне кажется, будь ты подлиннее, не пришлось бы хату на тридцать сантиметров ниже перестраивать. Они уставляются друг на друга. Нил ухмыляется. Это нервное. Сейчас еще ржать начнет. — У меня сердце бьется пять-шесть раз в минуту, — говорит Эндрю в конце концов. Нил, все еще сидящий на полу, вообще по нему растекается. — Можешь послушать. — Я похож на стетоскоп? — Так же, как я на фокусника, — Эндрю кривит губы. — Подойди и приложи ладонь. Нил смотрит на нож в руке, переводит взгляд обратно на Эндрю, снова на нож, потом на плазму (мечтать не вредно) и встает. Садится поближе, чем сидел в прошлый раз. Осторожно протягивает руку. Нож, родненький, оставляет в другой. Эндрю едва заметно дергается, когда Нил кладет руку ему на грудную клетку слева. Но в остальном сидит мирно. И смирно. А еще реально не дышит. Нил считает секунды от первого удара. Второй удар происходит ровно на двенадцати. Эндрю скептично и немигающе смотрит ему ровно в лицо. Третий удар — на двадцати четырех. Четвертый — на тридцати шести. Пятый — на сорока восьми. И ровно на шестидесятой бьется шестой раз. Ебать. Нил поднимает глаза. Да вроде у этого нет никаких особых признаков асфиксии. Ну, только синюшный маленько, а так — вполне живчик. Если игнорировать, что не дышит. — Теперь веришь? — Эндрю клонит голову к плечу. Нил кивает. Не то чтобы верит, просто блять. Чертовщина какая-то. А вдруг среди Мориям тоже вот такие твари неубиваемые были? Не всем же дали пожизненные. С другой стороны, когда они повыходят, его уже самого не будет в живых, так что ладно. — Тогда можешь убрать руку. Нил одергивает ладонь так, словно обжегся. — А как ты… не разлагаешься? — Мы разве не уяснили, что я не зомби? — Эндрю похрустывает шеей. Нил смотрит, достаточно ли естественно она у него гнется. Мало ли. Страшилок много всяких. — Не задавай тупые вопросы. — Я ни разу не видел… — Нил запинается, — другие виды. — Мальчика не водили в зоопарк, — Эндрю карикатурно надувает нижнюю губу. Вкупе с в общем плоской рожей и мертвыми глазами выглядит, мягко и очень мягко говоря, неуютненько. — Короче. Кровь. Ты готов или уходишь? — А пятьсот баксов в силе? — Очевидно. — И я не обращусь? — Очевидно. — И ты меня не сожрешь? — Очевидно? — Ты зомби? Эндрю смеряет его уничижительным взглядом. Нил лыбится. Мило. Он подъебывает бессмертную херабору, питающуюся кровью. Последний раз вот такие подъебки довели его до ножа во рту. Славно, что хоть младшая японская херабора не была бессмертной. — Ты хочешь чувствовать боль? Или мне выпустить гормон? — У меня высокий болевой порог, — Нил отмахивается. С ножом в руке выходит очень театрально. — Переживу. — Как тебе угодно. Помни: коснешься, только если что-то будет не так. Нил кивает. Окей, ладно. Ну, он, по идее, пережил вещи и похуже укуса в шею. Правильно? Правильно. Да и вряд ли что-то сравнится с пулей. Эндрю открывает рот. Нил смотрит, как у него буквально, нахуй, удлиняются клыки. Прям выезжают из десен. Как со спецэффектами. Только нет вот этого мерзкого чавкающего звука рвущейся плоти или как там. — Ты че, — Нил осоловело пялится на него, — не мог сразу начать с ебаных клыков? — С клыков начинают оборотни, — Эндрю облизывает губы и двигает челюстью туда-сюда. Нил уверен, второе — чисто для показухи. — Да и вообще, какое тогда веселье? — Тебе было весело наблюдать за моим нервным срывом? Эндрю пожимает плечами: — Ты хотя бы смешной. До тебя или падали в обмороки, или пытались заблевать мне ковер от страха, или колотились в дверь — варвары, она же ключом-карточкой открывается. — Вампиры вообще должны жить в готических поместьях и играть на оргáнах, — говорит Нил. — А не в центре Нью-Йорка. С ключами-карточками от дверей. — Узко мыслишь, — цыкает Эндрю. — Но я умею играть на укулеле. — Как граф Дракула? — Ты про вампиров только самое тупое смотрел? — А ты не боишься, что тебя сдадут? — Нил отмахивается от ответа про «тупое». Ну и что. Мультики круче «Сумерек». Он себе гештальты детские закрывал. Его реально не водили в зоопарк. Эндрю щурится на Нила так, как его еще даже словесно не унижали. Нил продолжает: — Ну, типа. Экстрасенсу. Прикинь, приходишь домой, а тебя тут ждет Джонни с вилами, кольями и чесноком. У тебя как раз собор какой-то недалеко. — Джонни женился на вампирше, — отвечает Эндрю. — И не какой-то, а четвертый по величине среди всех соборов мира. Вампиры не боятся чеснока. И я умею стирать память. Передумаешь — сотру, и гуляй себе спокойно дальше, не помня ничего из произошедшего. — И много таких до меня было? — Нил опешивает. Нихера себе заявления. Он только свыкся с мыслью о реальности существования одной сказочной хрени, а тут уже новая. — Штук пятнадцать. — Ты людей штуками считаешь? — он морщится. Эндрю разводит руками: — Понимаешь ли, после восьмидесяти лет обычно становится чуть насрать на этикет и все такое. Я вообще уже по всем канонам должен или с палочкой корячиться, или лежать — нефигурально — в гробике. И нет, я не сплю в гробу. И не смей спрашивать, давно ли мне семнадцать лет. Нил, у которого эта хрень вертелась на языке, давится воздухом. — Ты еще и мысли читаешь? — Нет, просто из пятнадцати спросил абсолютно каждый. — И скольким ты стер память? — Десяти. Пиздец. — Пиздец. — У тебя это на лице было написано. Точно мысли читает. — В общем, — Эндрю прохрустывает суставами пальцев. — Садись поудобнее и немного отодвинь ворот футболки. «Открой рот — закрой глаза» на минималках. — Воспитанный вампир не станет пить из горла, ты в курсе? — Нил нервно сглатывает. Эндрю смеряет его таким взглядом, что, будь у Нила совесть, она бы точно засосала его где-то под ложечкой. Или как там. Нил усаживается — насколько может в сложившейся ситуации — удобно. Цепляет подрагивающими пальцами растянутую футболку и отодвигает. С той стороны, где меньше шрамов. Зарубцевавшаяся ткань заживает по ощущениям дольше и дискомфорта приносит больше. До чего дожил, пиздец. Мэтт в жизни не поверит. Эндрю придвигается к нему ползком на коленях и, прежде чем положить руку ему на шею, спрашивает: — Да или нет? Нил ошарашено поворачивает к нему лицо. Когда кто-то вообще спрашивал, можно ли его касаться? — Да или нет, Алекс? — Да, — Нил кивает и жмурится, когда Эндрю неторопливо укладывает руку ему на другую сторону шеи, едва ощутимо сжимая пальцы, заставляя мелко вздрогнуть. Руки у него ледяные. И сильные. Опасные, но не агрессивные. Нил отлично понимает, когда ему хотят причинить боль. Зато не понимает, когда не хотят. Эндрю ведет кончиком носа по яремной венке, и Нил не чувствует его дыхания. Только ощущает, как пульсирующая кожа касается чужой неестественно холодной, как на контрасте бегут мурашки вдоль позвоночника и деревенеет тело от родного до тошноты страха. Столько лет, а «бей или беги» до сих пор не про него в такие моменты. Мило. Он не бежит и не бьет. Застывает только в одной позе и сидит неестественно неподвижно, как в детстве, надеясь, что не увидят. Даже слюну не сглатывает. О-о, а вот и слезливые флешбеки из детства пошли. Все по канонам. Прокалывание кожи чем-то острым — знакомое ощущение. Разрыв тканей верхнего слоя эпидермиса и гиподермы, жгучая пульсирующая боль и электрический разряд адреналина по венам; Нил чувствует момент, когда клыки впиваются в артерию — неторопливо, смакуя, крупно вздрагивает, когда рядомлежащий нерв прошибает тупой резью. Сука. Нил стискивает пальцы до онемения, вдавливает рукоять ножа в ладонь, дышит глубоко — слишком, жмурится до звездочек. И ярко ощущает секунду, когда Эндрю касается шеи рядом обычных — человеческих — зубов и плотно смыкает губы, чуть втягивая кожу. Когда Эндрю делает первый звонкий, жадный глоток, Нилу кажется, что он сейчас к хуям наблюет на ковер. Тот самый белый пушистый, в который жалко было бы завернуть труп. С другой стороны — окей. Пятьсот баксов все еще в силе, так? Он может потерпеть ради бабок. Он за бесплатно терпел и похуже, так-то. Эндрю обводит языком кожу, посылая по телу неприятные мурашки и дрожь — такую, какая бывает только от кататонического, нахуй, страха. В префронтальной коре мозга есть область, отвечающая как раз за тот самый эффект зловещей долины. Честно говоря, Нил в душе не ебет, откуда растут ноги у его страха. Это что-то глубже обычного, старого-доброго страха перед шавками Натана, или преследователями, или любыми другими людьми. Это — какая-то жутчайшая херня. Ужас перед чем-то человекоподобным. Можно ли звать вампиров «человекоподобными»? Откуда Нилу знать. Он вообще поверил (и то — номинально) в существование паранормальной хероты полчаса назад. Эндрю делает второй глоток, мучительно медленный, оглушающе громкий в белом шуме и набате сердцебиения в ушах. Двигает губами, когда сглатывает. Потом третий. На четвертом Нил подумывает воткнуть в него нож. Под кадык. Семьдесят градусов снизу. Как мама учила. Так, мимолетное желание, секундная мысль. (Мертвый — типа, реально мертвый — Эндрю не сможет ему заплатить). По ощущениям, когда Эндрю отрывается от него после пятого глотка, проходит два часа. Световых. Нил хрипло вдыхает и глыкает пересохшим горлом, тут же хватаясь свободной рукой за шею. Больно. Ебать, реально больно. Его, конечно, кусали собаки, но шею? Это какой-то новый уровень. Надо будет как-нибудь сесть на досуге и составить список всей хуйни, которую ему пришлось пережить. «Укус вампира» будет стоять между «отравлением стеклоочистителем» и «пронесенными в аэропорт в заднице патронами для Глока». Эндрю по-снобски промакивает уголки губ теми самыми салфеточками в цветочек у каемки. Потом протягивает Нилу коробку. Нил выдергивает парочку и вытирает сначала подрагивающую ладонь, а потом, плюнув на салфетку (слюна, говорят, обеззараживает полость рта), шею. Хотя не то чтобы из него прям ручьем текло — что удивительно, потому что он себе напредставлял кровавую баню, кишки и агонию (его типичный день лет в двенадцать). А тут пара царапин. Эндрю «задвигает» зубы обратно. Ну и ебань. Может, у него тут накурено. Легалайз, блять. Хрен его знает. Нил принюхивается — попахивает чем-то маслянисто еловым (какой-то дорогущий освежитель. Опять же — ебаные снобы. Кто вообще использует освежитель где-то кроме туалета), по́том (от него. Ну, пардон, он тут единственный стопроцентный безГМОшный человек, а люди потеют) и терпким одеколоном Эндрю. Вроде, никакого запаха травки или яда. Либо это какой-то дорогущий яд. Яд с запахом еловых веточек… — А ты потеешь? — спрашивает Нил первое (почти), что приходит в голову, и, свернув салфетки в комочки, кидает прям на пол. А че ему? У него нож. Ладно, у Эндрю тоже нож. И клыки. Ну, он всегда был плох в объективной оценке сил противника. — Потею. В определенных условиях, — отвечает Эндрю, растекаясь по дивану довольной тушкой и прикрывая глаза. Аж приожил. Простите за плохие каламбуры. У Нила стресс. И обезвоживание. И зарплата на подходе. — Но это надо постараться. — Тебе или другому существу? Эндрю закатывает глаза, если судить по неестественному движению глазных яблок под веками. Тонкими, кстати, почти прозрачными. Венозными еще такими — с тоненькими фиолетовыми прожилками. Бля. Как инжир. Вамжир. Импир. Проходят минуты две. Нил чувствует себя так, словно сидит рядом с трупом, который в любой момент может ожить. Прям глоток свежего воздуха в привычной рутине — с трупами он тусил немало, но пока ни один, к счастью (до сегодняшнего дня, возможно, он бы и мог сказать «к сожалению»), не оживал. — А деньги где? — Нил выдергивает еще одну салфетку (счас он возьмет и все салфетки ему переведет, чтоб неповадно было), скатывает в шарик и кидает в Эндрю. — А ты что такой меркантильный? — Эндрю привстает; шарик с него скатывается (как с гуся вода ((тут точно накурено)). Нилу кажется, что у него даже кожа уже не такая синюшная. Ну, кажется — креститься надо. Не зря говорят. — Так у меня вообще сервис «деньги вперед». Я для тебя, считай, исключение сделал. Эндрю смеряет его скептичным взглядом. Тем самым, бровастым. Про креститься… — А ты икон боишься? Он вспоминает ржавую тарантайку Мэтта (которую Мэтт звал Малышкой. Нил звал ее «драндулетом ебаным» и был полностью объективен). Они иконки на торпеду лепили иногда, чтоб она не развалилась по дороге. — Ну, если в живописи использован эффект Моны Лизы, — отвечает Эндрю. И с каждой секундой звучит все более по-снобски. У него даже слово «эффект» выходит как «эффэхт». Ему ли говорить про живопись. — А экзорцизма? — А я что, одержимый? — Нет, — Нил перекатывает в руке нож и подгибает одну ногу под бедро. Мило. Светские беседы с вампиром. Надо интервью ему устроить, раз ушла зашла речь о поп-культуре. — А святой воды? — Могу ей умыться. — А крестов? Эндрю выгибает бровь: — В задницу могу кому-нибудь засунуть. — А себе можешь? — Могу. Но не хочу. Предупреждая твой дохрена остроумный вопрос. Проходит еще пара минут. Эндрю встает и легкой походкой от бедра шагает к книжному стеллажу у противоположной стены. Нил следит за ним по чистой привычке, а потом опускает взгляд, и. У него носочки с белыми котиками. Черные шерстяные. А котики показывают факи. Тут однозначно чем-то накурено. — Вот, — Эндрю возвращается с пятью хрустящими новенькими бумажечками и протягивает. М-м. Вот такую зелень Нил любит. — Кровно заработанные. Шутник хуев. Нил с благоговением берет баксы и засовывает в задний карман джинсов. В оба. По логике — если будут отбирать, полезут в один карман, во втором, с большей вероятностью, останется. Это Нью-Йорк. Тут ко всему надо быть готовым. Даже к вампирам. — Ну, — он поднимается с дивана; раздается звонкий хруст купюрок и не очень звонкий коленей. Старость. — Я. Эм. Пойду. — Иди. — Иду. Они с Эндрю уставляются друг на друга. — Сейчас уйду. — Окей, — Эндрю протягивает руку. — Э, эй, — Нил делает шаг назад и прижимает ладони к заднице. — Я их кровью и по́том заработал. — Да нож, — Эндрю вздыхает. Со знанием факта, что ему дышать не нужно, получается еще предосудительнее. А. Нил рывком в один прыжок всучает ему нож. Эндрю как ни в чем не бывало ловко сует его под рукав водолазки. — Теперь иди. — Ты обещал меня отвезти, — напоминает Нил в дверях, натягивая кроссы. Прикольно. Он думал, что его убьют, а ему дали полштуки и отпустили с миром. С другой стороны, возможно, это был коварнейший план. И его отдадут на органы на обратном пути. Энергозатратнее, но эффективнее. Жертва уже вся разомлевшая (от салфеточек), охуевшая (от потери крови. Да и по жизни), похорошевшая (от бабла)… таких легче живенькими брать. Тепленькими. Уж Нилу ли не знать. — Надо было тебе из памяти стереть, — бубнит Эндрю, стекая (растекся же) с дивана и плетясь, чтобы обуться. В машину они загружаются тем же составом и едут, вроде как, по тому же маршруту. — Меня туда же, откуда забрал, — уточняет Нил на полпути, когда убеждается, что его не собираются вывозить из города (как минимум не хватит бензина). — Я туда и еду. — Я на всякий случай. — А куда бы я еще тебя повез, вот ты подумай. Нил щурится, задумываясь. — Ну смотри. Например: мясокомбинат — ночью не работает, если есть связи — можно договориться с охранником, тебя впустят на территорию, быстренько вынешь из багажника что — или кого — нужно, занесешь в цех, врубишь станок, а там уже дело за малым. Фаршик, котлетки для бургера, — начинает Нил. Эндрю бросает на него взгляд в зеркало заднего вида. — Или подвал дома в частном секторе. Столик как в морге, кишочки на стенах ака гирлянда, шланг с холодной водичкой, ну курорт, ни дать ни взять. А ферма? Свиная. Ты знал, что свиньи съедают человеческое тело без остатков за пару часов? Прям с костями. Если так подумать, котлетки из свиньи, которая сожрала человека — это косвенно котлеты из человечины. Они несутся по шоссе Уэст стрит, оживленному, шумному и заполненному разношерстными авто вперемешку с однобокими рыжими такси даже ночью. В тонированные окна приятно льется свет пролетающих вывесок и мерцающих лайтбоксов; шум орущих клаксонов сонно глушится обитым салоном и тонет в пространстве между сиденьями. Нилу хочется выскочить из тачки на полном ходу и дать деру к хуям. И сменить имя. И переехать в Аргентину. Или в Ватикан. — Ты не пробовал податься в писатели хоррор-романов? — в конце концов произносит Эндрю монотонно. Нил подпрыгивает, глубоко задумавшийся о жрущих человечину свиньях. Как, блять, вообще можно задать вопрос монотонно. Разве само слово вопрос не предполагает восходящую интонацию? — Это будет не роман, а автобиография. — Из тебя делали котлетку для бургера? — Из меня делали экстра-рэир котлетку с кровью. Вот, полчаса назад. Эндрю молчит всю оставшуюся поездку — и это то ли благословение, то ли проклятие, Нил пока не решил. С одной стороны, его паранойя немножечко дает ебу по достаточно очевидным даже неискушенному обывателю причинам, а тишина никак не помогает не закручиваться в симпатичную фузилльку и мариноваться в собственном соку. С другой — с Эндрю у них как-то диалог не вяжется ни в какое адекватное русло. Когда машина останавливается ровно там же, у той же вывески Мака, Нил на ватных ногах вытекает из авто и с толикой чего-то между благоговением и посыланием нахуй прикрывает дверку с деловитым «бздынь». — Ну, Алекс, — говорит Эндрю из приоткрытого окна. Нил подумывает плюнуть в него. Не какой-то цели ради, а по приколу. Он пережил встречу с вампиром на его территории, типа, что еще может случиться с ним за сегодня? — Захочешь еще полштуки — знаешь, где меня найти. — В склепе? — Нил лыбится в окно, наклоняясь и облокачиваясь на дверцу. — Если моя шикарная квартира — склеп, боюсь спросить, в каком мусорном баке обитаешь ты. Слабенько. Сзади недвусмысленно сигналит чья-то тачка, раздается мат (нечленораздельный, но распознаваемый чисто по интонации), и Нил подпрыгивает от неожиданности, на автомате вытягивая руку со среднем пальцем в — предположительно — нужную сторону. Эндрю закрывает окно и выруливает. Нил остается под гигантской светящейся вывеской и шагает в сторону ближайшего круглосуточного, не шибко осознавая себя в пространстве.

***

— Охуеть, — говорит Мэтт и оказывается совершенно прав. — Ты гонишь. Нил шумно вздыхает и поворачивает голову, плашмя лежа на диване (замызганном и воняющем чем-то, что не хочется конкретизировать от слова нихуя), в его сторону. На кривоватом столике стоят два сета роллов (уже почти доеденных), банка Нутеллы и пара бутылок Колы — Нил закупился по пути. Отдал тридцатку (ебаные роллы), потратил две минуты на микро-паничку и корение себя за необдуманные траты, а потом принес домой и дал Мэтту двести баксов на оплату хаты. Мэтт спросил, не собирается ли он случайно вертеть сальтуху с крыши многоэтажки и в честь чего вообще, собсна, такие преференции. Нил нервно хохотнул и сказал, что он теперь Белла Свон. По масти. Двадцать третий, блять, паспорт. Вот под таким точно не найдут. — Да клянусь, — Нил вздыхает. — Ты посмотри, у меня даже место укуса осталось. Мэтт выразительнейше выгибает бровь и закидывает в рот сразу два ролла. «Калифорнию». А говорят еще, намеков от вселенной не существует. Нил привстает, одергивает футболку и садится к нему боком так, чтобы было видно в красках. Мэтт смотрит, смотрит, еще чуть-чуть смотрит, клонит голову к плечу и говорит: — Ну, короче, я понял. Ты ебанулся. Нил открывает рот и закрывает. Потом изворачивается так, чтобы рассмотреть самому, косит глаза, и только затем понимает, что свою шею, вообще-то, нормальные люди не видят физически. Так что шагает к зеркалу в ванной. Следа от укуса реально нет. М-м. Круто. Ебанулся, воистину. Мэтт появляется в дверях, приваливаясь бедром к потертому дереву проема и потирая переносицу. Нил ошалело переводит взгляд с собственного отражения (ну, круто, отражается — значит, не обратили) на него и говорит: — Да я клянусь. — Да нет, я верю, верю, ты только не переживай… — Ты теперь со мной как с умалишенным будешь разговаривать? Мэтт разводит руками: — А что еще мне делать? Ты приезжаешь весь хрен пойми в каком состоянии, с полштукой баксов и жрачкой — которую, на минуточку, вообще никогда не покупаешь, — говоришь, что тебя укусил вампир-коротышка, у которого дома вся мебель на двадцать сантиметров ниже нормальной, а потом показываешь мне что-то, чего не существует, — он делает глубокий вдох. — Так что тут два варианта: ты либо накурился — во что я в жизни не поверю, потому что травка стоит бабок, а ты жадный до охуевания, либо дал ебу. Нил беспомощно хлопает глазами. Не, ну. Его укусил вампир, он знал, что ему никто не поверит. Он сам-то до сих пор не верит.

***

— Ты меня что, газлайтишь? — говорит Нил, когда по ту сторону снимают трубку спустя три чисто символических гудка. Две секунды царит тишина. — Вы ошиблись номером, всего гадкого. Три секунды тишины. — Эндрю. — Это автоответчик, нажмите «два», чтобы оставить сообщение, нажмите «три», чтобы перейти на голосовую почту… — Куда делись следы от укуса? — Нил чувствует, как начинает подергиваться глаз. Оба. Синхронно. — Моя слюна обладает некоторым заживляющим свойством, — неохотно цедит Эндрю. — Помимо афродизиачного. — Ты не думал открыть клинику? А-ля пластическую, по совместительству — фетишистскую. Будешь нализывать шрамы за деньги, — Нил массирует висок. — Что еще твоя слюна может делать? Как смазку можно использовать? Смотри, как удобно — и смазывает, и заживляет, ну мечта. — У тебя там секс по телефону? — орет Мэтт, с набитым ртом, из кухни. — Тематический секс, уточни, — презрительно отвечает Эндрю, ушастый, сука, когда не надо. — Прелюдия к нему, точнее. — А к убийству? — Я и говорю — тематический. Они молчат с полминуты. Мэтт на фоне гремит какой-то железной посудой, о существовании которой Нил до сегодняшнего дня не знал. — И что, я теперь, получается, никому не смогу ничего доказать? — в конце концов спрашивает Нил, когда отсутствие дыхания в трубку по ту сторону начинает ощущаться уже не просто некомфортно, а натурально до опизденения крипово. — А смысл? — Эндрю, судя по звукам, печатает что-то на очень громко чпокающей клавиатуре, врубив динамик. — В дурку упекут. — Меня Мэтт упечет скорее если не докажу, — Нил вздыхает, на секунду ощущая некоторое удовольствие от самой возможности дышать, какое люди испытывают после неудачного потопления. Разный же, все-таки, у всех экспириенс, а. Кто-то тонет, кто-то с вампирами устраивает секстинг по телефону. — В общем, — Эндрю перестает печатать. — В следующий вторник заезжаю или нет? Нил обдумывает. По идее, если не убили в первый раз — во второй процент возможности снижается. Или, наоборот, это попытка втереться к нему в доверие. Хотя зачем Эндрю убивать именно его? У него буквально ничего нет. Кроме тела. И то — не шибко ходовое как товар, уж он-то в этих делах сведущ прилично. Да и что мешало убить его сегодня? Бред. Мама бы поняла, что делать. Но ее нет, ее больше нет, а Нил слишком заебался драить толчки за пару баксов в день. Он не знает, что делать. Как делать. Она не научила его, как вести себя в таких ситуациях. Она вообще не думала, что он доживет до своих лет. Но он дожил, худо ли бедно, кое-как, но дожил. — Да, — в итоге Нил сдается. Поебать. — Но с тебя что-нибудь на укулеле. — Похоронный марш? — Ты не смешной. — А ты не вкусный, но я что-то не жалуюсь. Нил вздыхает. Эндрю обещает забрать его с того же места в то же время.