Свет утренней зари

Бомгю сидел на общей кухне, залитой искрящимся светом апрельского утра. И сам светился. Любовью, счастьем, мечтой. Жизнью. Светилась сахарная кожа изящной шеи и аккуратных рук, державших вовсе не аккуратный сэндвич — с щедрым слоем мёда. На радость Ёнджуну. Бомгю жадно вгрызался в хлеб жемчужными зубами, желая восполнить потраченные силы. На радость Ёнджуну. Светились длинные, спутанные с ночи волосы медного цвета, блестевшие золотом. Светилась белая, с родного плеча рубашка, едва державшаяся на покатых плечах. Мятая, большая. В самый раз. И даже синеватые пятна на теле Бомгю казались бликами света. Света было так много, что было невероятно хорошо… И немного больно. «Стоит признать, мы все немного влюбились в Бомгю», — однажды сокрушался Субин. Стены были, конечно, тонкие, да. Но именно поэтому все знали, что их не услышат. Субин был прав. Все они влюбились в Бомгю. — Чего застыл? На моего Боми засмотрелся? — Ёнджун говорил сонно, дерзко, гордо, восхищённо. Темные глаза светлыми бликами отражали Бомгю. Свет утренней зари. И лили свой — яркий, огненный, жгучий. Свет костра в тёмной ночи. Он исходил от страстных губ, изогнувшихся в довольной усмешке. От горячих накачанных рук, поставленных на пояс в уверенном жесте. От чёрной, угольной майки. От царапин, языками пламени отпечатавшихся на плечах и шее. Огнём обжигали и точные слова Ёнджуна. Бомгю и Ёнджун светили рядом, и в преломлениях и бликах — пересечениях взглядов, улыбок, подмигиваний — осознавалось, какими они всё-таки были похожими. Какими похожими противоположностями… И от этого было невероятно хорошо. Субин был прав. Все они влюбились в Бомгю. И все прекрасно понимали, с кем ему будет лучше.