14 дней

Ши Цинсюань терпеть не мог Сиань первые двадцать лет жизни. Тесный, маленький городок, где делят пространство между собой двенадцать миллионов жителей. Историческая архитектура режет по сетчатке — многовековые дворцы выбиваются среди усеянных свечками новостроек. Городская стена с правления Мин выглядит насмешкой, отделяя новые жилые комплексы от течения времени, которое словно замерло в утробе самой истории, и является, разве что, зеленым флагом для туристов, а там, где они — деньги. Цитата брата намертво въелась в подкорку мозга, сильнее отвращая от родных краев. Все меняется, когда тот отправляется на первую производственную практику; еще неоперенный самонадеянный юнец, с четким осознанием познания этого мира, и глубоко уверенный в своих умственных способностях. Цинсюаню тогда казалось, что его уже ничего не удивит, только он сможет удивлять всех вокруг своим нерушимым оптимизмом и созданием настроения в этом унылом, застарелом городке, но представление рушится о скептицизм незнакомого хирурга, а затем и новое отстроенное понимание — все не то, чем кажется. Сиань не так уж плох. Некогда спертый пыльный воздух очищался при виде хмурого лица, а стены древней постройки стали казаться необыкновенно прекрасными во время ночных прогулок, когда тот неловко касался плечом руки Хэ. Этот город можно любить, хотя бы за то, что он может просыпаться по утрам в объятьях возлюбленного. Смотреть в окно на дворцы, пока кофемашина наливает его любимый латте, и слышать сонное «хм» в затылок. — Проснулся? — Ши Цинсюань ласково улыбается, повернувшись к рассвету спиной, так естественно обнимает за талию и тянется губами в яремную впадину, будто эта привычка была выработана годами, — Сегодня наша очередь весь день быть на вызовах. Как думаешь, кто из водителей нам достался? Хэ Сюань неохотно разлепляет веки, глядит на сияющее лицо с тенью усталости и едва видной нежностью, которую заметить может только Цинсюань — тот улыбается от этого ярче, захватывая поле зрение, заполняет собой. — Ци Жун, — тонкие уста кривит однобокая улыбка, — чую нутром, он. Мозги нам сделает знатно. Цинсюань забавно морщит нос. Он напоминает Хэ Сюаню пушистого зверька, который пролезет в любую щель, оставит следы мягких лапок на светлой коже, зацепится коготками и не отпустит, будет держаться рядом, тушуя краски одиночества. Ши Цинсюань кормит тактильного монстра Хэ Сюаня — и это становится точкой невозврата, в которой не было «до» и «после». Были лишь «они» и «вместе» — и что-то менять не было надобности. — Только не он, Хэ-сюн! — восклицает Цинсюань, — я помню, как в нашу первую совместную смену, Ци Жун спутал меня с девушкой и пытался флиртовать! Он так разочаровался, когда услышал мой голос… С кровати вставать тяжело. Хэ Сюаню, который имел проблемы со сном, а точнее, с принятием нормального режима по велению руки Цинсюаня, не желавшего оставлять возлюбленного одного в бессонные ночи — тем более. Мужчина жмурит глаза, в слизистой которых ощущает эфемерное присутствие песчаных крошек — желание вставать опустилось на самое дно лишь сильнее, и мрак души захватил бы его, не чувствуя он влияние солнечной улыбки на всем своем нутре. Тяжелым свинцом Сюань опускает ноги на пол, надевая пушистые тапочки с зайчиками — подарок на день возлюбленных, — и топает шаркающими шагами навстречу аромату кофейных зерен, тепла, коротко говоря — смысла жить. Хэ Сюань убирает темные пряди волос Цинсюаня с лица, пытается пригладить, но короткие волоски, подстриженные до подбородка, были слишком упрямыми и непослушными, такими же вредными, как их обладатель. К этому стоило привыкнуть за период совместной жизни, но Хэ Сюань не хотел — это было отдельным удовольствием, которое он ни с кем не делил, жадно присваивая в свои руки. — Мне было бы его жаль. Важная частица «бы» — мне его не жаль. Но не переживай, он снова будет покрывать грязью других водителей и пытаться срезать там, где любой другой попал бы в аварию… -… кроме него самого! — Со смехом заканчивает Цинсюань, коротко целуя в щеку, — Нам пора собираться. Утренняя рутина занимает без малого около часа, и то, большую часть времени были страданиями Цинсюаня у зеркала, где яркими оттенками играло недовольство в виде «мне нечего надеть», а Хэ Сюань неизменно тонул в черной рубашке и таких же черных брюках, пока неотъемлемая часть его жизни устраивало дефиле по комнате. — Ну как, хорошо сидит? — Ши завязывает теплый джемпер у горла, скорее как аксессуар, чем из предусмотрительности, что ему может стать холодно. Светло-синие джинсы не являлись практичными для смены в скорой помощи, по мнению Хэ, как и белая футболка с каким-то незамысловатым принтом, но вместо критики, он только улыбается. — Ты прекрасен, — Цинсюань, словно ребенок, получивший похвалу, довольно хлопает в ладоши и пару раз крутится на месте, осматривая свой вид, пока Сюань не добавляет, — но ты же все равно скроешь это под халатом, какой прок? — Не будь занудой, — дуется мужчина, кидая в руки возлюбленного ключи от своего автомобиля, — я же для тебя стараюсь! Ты, кстати, ведешь! Хэ Сюань качает головой, не решаясь спорить. Последнее, на что он смотрит — так это на одежду, ведь само существование анестезиолога для него уже является главным подарком судьбы. День обещал быть самым обыкновенным, как сотни других, прожитых вместе. Солнечные лучи пыльного города слепили глаза, Хэ Сюань опускает козырек напротив Цинсюаня, а сам надевает солнцезащитные очки, заводя автомобиль. Они выезжают раньше нужного, но это не спасает от пробок на дороге, что, в общем-то, были привычными. Давно пройденный этап, но именно сегодня пробки оказались более спокойными и быстро проходимыми. Это было первым звоночком для беспокойства Цинсюаня. Тот нервно теребил рукава джемпера и жевал губы, медленно, но верно, Хэ Сюань стал постукивать пальцем по рулю, косясь в сторону. — Что-то случилось? — Не выдержав, спрашивает Хэ Сюань. Цинсюань вздрагивает и широко улыбается, смотря открыто и миролюбиво, только по сжатым кулакам можно было понять, что все это — образ, созданный для того, чтобы не вызывать вопросов. Что не работало на Хэ Сюане. — Нет, что ты! Я… Я просто! — Ты «просто» — что? — Предчувствие дурное. Резкий поворот и вот, они паркуются напротив больницы, возле станции оказания экстренной помощи. Оба сидят в автомобиле, смотрят вперед и молчат — Цинсюань, потому что комок из желчи, застрявший в горле, мутил. Появившись внезапно и в один момент, он только нарастал, становясь гуще, плотнее. Хэ Сюань мог погрузить ладошку туда и нащупать все неровности, почувствовать то, как сильно Цинсюань впутался в столь редкое для него состояние. В последний раз это произошло тогда, когда его старшего брата резанули в сонную артерию — тому повезло тогда, что Цинсюань был рядом и смог оказать первую помощь. Человек, попытавшийся убить Ши Уду, случайно оказался пойман на видеонаблюдении камеры, обычный бездомный, у которого развился тяжелый психоз — шума было много, но все обошлось относительно хорошо. — Я рядом, — Хэ Сюань сжимает чужое колено, а потом поглаживает. Его голос — низкий, но всегда спокойный, отражающий флегматизм натуры, помогал Цинсюаню выбраться из болота, — не брошу и помогу. Хорошо? — Мужчина выпячивает мизинец и едва улыбается, приподняв уголки губ. Цинсюань, фыркнув от подобного детского жеста, кивает, и переплетает свой мизинец с мизинцем напротив, на какой-то миг выныривая из темного дна. — А теперь, печать, — улыбается так широко, словно это не он минутой назад сидел темнее тучи. Соприкасается подушечкой пальца с чужой, напоследок целуя свой ноготь, ожидая, что Сюань последует его примеру, но тот лишь вопросительно выгибает бровь, а затем сдержанно кивает проходящему по парковке коллеге. — Не здесь, — коротко резюмирует хирург, снимая с себя солнечные очки и осторожно кладя на панель автомобиля, — потерпи до конца смены, хорошо? Не хочется потом выслушивать тирады от твоего старшего братца. Ши Цинсюань вздыхает как можно громче, стараясь разыграть настоящий театр, где примой являлась королева драмы в его лице. По дороге к больнице он проверяет в пакете их обеды, глаженные чистые халаты, бутылки с водой и всякие мелочи, которые, казалось, держались на его плечах, ведь Хэ это все почему-то не волнует: поесть можно и в столовой, халат одолжить у коллег или надеть старый, а воды в автоматах полно. — Кстати, не забудь после смены собрать одежду из наших шкафчиков, ее тоже нужно постирать, — едва ли не шепотом напоминает Цинсюань, осторожно мазнув пальцами по внутренней стороне ладони, привлекая внимание возлюбленного. Хэ кивает, а затем провожает взглядом молодого человека, проносящегося подобно ветру, дабы поздороваться с каждым из коллег. Для многих это обычное поведение, немного навязчивое, но в целом привычное. Хэ Сюань же видит, как тревожность стараются прогнать поганой метлой, примеряют одну из масок, чтобы скрыть неловкость и нерешительность. Ему становится страшно, собственная интуиция пугала пуще любых кошмаров, а сердце заходилось как загнанный зверь. Хэ Сюаня нельзя назвать человеком, который умеет переживать за того, кем дорожит. Человеком, который имеет близких людей — отчужденный и не желающий переходить грани «коллег» на работе, его окружению странно видеть, как такой «он» в тот же миг расслабляется с веселым вихрем из воздушности и грации — Ши Цинсюанем. Хирург и анестезиолог — тандем всем привычный на операционном столе, но столь чудной и… Правильный в обычной жизни. Их начали тайком называть «парными Сюанями». Цинсюань, узнавший про это, расцвел нежными пионами и дергал Хэ Сюаня за рукава, улыбаясь своей неизменной улыбкой, в которой находился весь мир скептически настроенного хирурга. Но сейчас тревога ураганом смывала все спокойствие, оставляя за собой разруху и жухлость некогда ярких трав. Они не часто ездили на вызова. В обычное время, в специализированной бригаде нуждалось не так много людей. ДТП, насильственный характер причинения ущерба, хирургическая патология органов сердечно-сосудистой системы или желудочно-кишечного тракта. Иногда и гинекология, если установить точный диагноз не было возможным — тогда приходилось подключать к делу Юйши Хуан, которая требовала заранее приготовленный протокол УЗИ, а это становилось проблематичным по… Многим причинам. Сегодняшний день стал исключением. «Рвота цвета кофейной гущи», «сатурация 89», «сердцебиение 48», «кашель с мокротой ржавого цвета» — нонсенс, который происходит раз в три года, и то — максимум. Несколько человек с одного места пребывания, важные люди высших слоев общества. Хэ Сюань смотрит на планшет, пытается анализировать — найти причину того, почему такое произошло и что способствовало. «Супер-инфекция? Неврологическая патология, затрагивающая несколько систем сразу? Ядовитый газ, не имеющий цвета, запаха и вкуса?» — Один — предположительно в клинической, Хэ-сюн, — острый подбородок Цинсюаня отрезвляет, и он смыкает крепче челюсть, — Они из разных уголков мира, собрались вместе в одном месте. Похоже на инфекцию. Кто-то притащил, распространение происходит быстро, нам нужно… Хэ Сюань заканчивает мрачным выводом: — Нам нужно привлечь Ши Уду и выпросить больше людей. Ши Цинсюань, на лице котором отражалась легкая улыбка, нервно кусал губы и впивался ногтями в кожу ладони. — Ты же знаешь моего брата, — виновато лепечет и отводит глаза. Хэ Сюань знал лучше любого другого в главной больнице при университете Сианя. Конфликты между хирургом и главным врачом обсуждались не хуже сплетен, некоторые даже осмеливались ставили ставки на того, за кем по итогу будет «правда», но ему было глубоко плевать на то, кто из них прав, лишь бы чужая жизнь из-за бюджета не унеслась на небеса или пучины ада. Ши Уду же старался балансировать на краю, где пропастью были выделенные на год суммы, а с другой стороны коллеги и пациенты. По мнению Цинсюаня — ему удавалось. — Вы там долго титьки мять будете или поедем, — выкрикнул Ци Жун у входа, пока оба проверяли свои сумки с медикаментами, которые, по мнению обоих, могут понадобиться. Ши Цинсюань морщится от используемого словосочетания, а Хэ Сюань попросту игнорирует. Они не успевают занять свои места в салоне для транспортировки пациентов, как их водитель срывается с места, заставив Ши потерять равновесие, но крепкие руки его вовремя обхватили за плечи, удерживая на месте. — Поосторожнее, а то далеко не уедем, — громче обычного говорит Хэ Сюань, стараясь сохранять безразличный тон, и только по крепко вцепившимся пальцам Цинсюаню удается понять, что он тоже волнуется. — Хэ-сюн, все в порядке, — подает голос анестезиолог, убирая одну из ладоней, и усаживается на сиденье, потянув за собой, в который раз пролистывая страницы на планшете. Данные, собранные в нем, почему-то до мурашек пугали младшего Ши, словно он что-то упускает, например, попытку сбежать. — Будем в этой сральне говно топтать, нихера не успеем, господин Хэ! — Задорный голос Ци Жуна ядовитыми и насмешливыми нотками прорывает их тревожность. Он смеется над ними, не боясь того, что получит по самое не хочу — по сравнению с Ши Уду, именно Ци Жуну удавалось сохранять золотую середину, где матерые фразы умело сочетались с его навыками. Водитель никогда не попадал в аварии, доставлял их ровно в срок и каким-то волшебством, свойственным только его сменам, умел избегать злосчастные пробки, отчего Хэ Сюань, пусть и не испытывающий к Ци Жуну симпатию, все-таки уважал их «чудо в перьях», позволяя себе осаживать водителя только в моменты перегиба ситуации — те имелись, но затрагивали они в большей степени лишь других водителей. — Вот же макака необразованная! Господин Хэ, вы прикиньте, эта скотобаза нас подрезать хотела! Ну я его!.. — Ци Жун, спокойнее! — Лицо Ши Цинсюаня от быстроты езды казалось зеленым: он крепко держал Хэ Сюаня за руку, глядя широко распахнутыми глазами вперед. Его зрачки казались расширенными, и если бы не то, что они вместе живут и долго друг друга знают, он бы решил, что Ши Цинсюань принимал кокаин, — Давай без ссор! Я прошу тебя! Мужчина за рулем цокает и закатывает глаза, хмыкая, но все-таки прислушивается, резко сворачивая направо, минуя яркие вывески и светофоры. Чемоданы у их ног подбрасывает, отчего они сжимают лодыжками те крепче, слыша, как звякают внутри ампулы. Будет плохо, если адреналин в них разобьется — одними объяснительными и отчетами перед Ши Уду не отобьешься. — Через две минуты приедем, ребят! Только осторожнее! Сейчас будет ниху… — Ци Жун одергивает себя, услышав «кхм» Хэ Сюаня, — нефиговый такой спуск! Ну-ка, ручки все вместе, ха-ха! Что-то безумное было в поведении их водителя. Что-то, да вот тесты на проверку бед с головой он проходил успешно, придраться было не к чему. И все же… Дорога уходит вниз и дух пассажиров захватывает за крючок. Ши Цинсюань издает задушенный писк, прячет лицо в груди Хэ Сюаня, крепко жмурясь. Хирургу не остается ничего другого, кроме как успокаивающе гладить Цинсюаня по спине — лучше так, чем никак, думает он. И все становится спокойнее, стоит машине припарковаться возле эпатажного здания. Спокойнее в обстановке, но не самочувствии. — Приехали, спасители и губители жизней! Можете поднимать свои зады! А я перекурю. Ци Жун не стал ожидать, когда бригада из двух человек выберется первыми, бесцеремонно спрыгивая на тротуар со своего сиденья и закуривая какую-то дрянь. Цинсюань терпеть не мог запах сигарет, даже находился в нескольких метрах от источника вони, поэтому, как бы сильно его не мутило, он поспешил убраться отсюда поскорее, бросив виноватую улыбку на хирурга. Стыд острыми когтями впивается в нутро, напевая мантры о его беззащитности, отчего близкие люди вечно переживают за него. — Не торопись, — ласково просит Хэ Сюань, забирая из рук чемоданчик с медикаментами, не давая тому тащить тяжести. Ши Цинсюань набирает побольше свежего, пусть и пыльного, воздуха в легкие перед тем, как надеть маску на лицо. Они заходят в бизнес-центр минуя холл быстрым шагом. Их никто не встречал, не ждал, здание словно замерло в ожидании приезда скорой помощи, даже люди не мельтешили перед глазами. Дорога до самого верхнего этажа занимает немного времени, но даже этого хватает, чтобы гулкий стук сердца начал отдавать в ушах анестезиолога. Чтобы отвлечься, он возвращает свою поклажу, прежде, чем двери открылись и они нырнули в окружающий хаос. Хэ Сюань обводит огромный зал взглядом: некоторые фуршетные столы были перевернуты, скорее всего из-за паники, а большинство людей держались подальше от тех, кто чувствовал себя хуже. Ши Цинсюань показал больничный пропуск для охраны, что оцепила выход в сторону лифтов, у запасного выхода точно так же стояли люди, не давая выскользнуть даже мыши. Скорее всего, просьба старшего брата, чтобы исключить вариант распространения инфекции. — Вы быстро, — удивлённо лепечет мужчина с первыми сединами на висках, ткнув пальцем в подмостки, что заменили сцену на благотворительной встрече, — там мужчина, ему больше всех хреново. Мужчина, оказавшийся в критическом состоянии, был тучного телосложения и среднего роста. Бледная кожа на вид казалась липкой — Хэ Сюань касается лица и подтверждает мысль. Глаза прикрыты, грудная клетка не двигалась — двумя парами рук, он и Цинсюань, передвигают больного в центр помещения. — Сознания нет, дыхания нет, пульса нет, — резюмирует Цинсюань и приступает к реанимации, освобождая грудь от мокрой рубашки и доставая мешок Амбу, который перехватывает Хэ Сюань, накрывая им лицо мужчины. Действия Цинсюаня — ритмичные и четкие. Трех этапов «1-10» вполне хватает, как оказалось, и мелкие глазенки, похожие на черный бисер, открываются. Он хватает пухлыми губами воздух, но словно не может захватить достаточное количество, маслянистая кожа активно пытается поймать нужную часть кислорода, он хрипит громко — слышится бульканье, которое кажется Хэ Сюаню ненормальным. Даже не кажется — кричит, вопит в сирену, сообщая о том, что перед ним — отек легких. Головка фонендоскопа проходится по точкам аускультации — очередная мысль находит свое подтверждение. Сатурация показывает критические цифры, и он, понимая, к чему это может привести, кричит, словно в замедленной съемке: — Скальпель, спирт, перчатки, вводи обезбол, дальше знаешь. Цинсюань, глядевший на него во все глаза, выполняет все действия с ловкостью дирижера, пусть и видно было, что внутри него — паника и холодная ясность — боролись за преобладание. И, кажется, второе держало стабильно вверх. Хэ Сюань, обработавший спиртом скальпель, руки и перчатки, смотрит за тем, как Цинсюань вводит обезболивающее, приподнимает голову пострадавшего, устанавливая нужное положение так, чтобы голова слегка запрокинулась назад. Антисептическим раствором мужчина обрабатывает кожу передней стороны шеи, они дожидаются установленного времени и Хэ Сюань, моргнув, продолжает. Он рассекает кожу и трахейные кольца, в разрез помещает расширитель, в который вставляет канюлю. Действия выполняются достаточно быстро, набитая рука помогает сделать свое дело на нужном уровне — он накладывает швы, и только после этого, как только пациент, пришедший в себя, начинает дышать, успокаивается. — Медикаменты? — Ввел, — кивает Цинсюань. — Сейчас не сможем доставить, — ему кивают в ответ повторно, — пока что он в стабильном состоянии, надо осмотреть остальных. И картина, представившаяся им, была печальной. Рвота, кровь, похожая ситуация с первым пациентом — они пытались сделать все возможное, но этого не хватало — оно было видно на лицо. Один из пациентов оставляет кровавый след во время кашля на шее Цинсюаня — тот, не моргнув, тянет руку к мокрому ощущению, но тут же одергивает, встречаясь со встревоженными глазами Хэ Сюаня. Анестезиологу хочется броситься в туалет, чтобы отмыть мерзкую жидкость, что частично коснулась кожи; та медленно прокладывает себе дорогу к ключицам под белоснежным халатом, впитываясь в хлопковую ткань. Он выдыхает шумно через нос, стараясь успокоить нарастающую панику, и тянется к влажным салфеткам, стирая то, до чего дотянулась рука, брезгливо бросая на пол к себе под ноги. — Я звоню Ши Уду, — дрожащим голосом резюмирует Цинсюань, зная, что Хэ явно не захочет сейчас с ним разговаривать. Он решает отойти подальше, к окнам, где нет поблизости людей, чтобы его разговор не услышали, пока Хэ Сюань продолжает осмотр людей, которым помощь (пока что) еще не требовалась, обильно поливая спиртом перчатки после каждого. Младший член семьи Ши достает мобильный телефон из кармана джинс, зажимая на циферблате цифру «2», чтобы не искать брата в бесконечном списке своих контактов, слушая мерные гудки из динамика. — Все настолько плохо, что мне необходимо отослать еще бригаду? — Без приветствий отвечает на звонок главный врач, но в ответ слышит затяжное молчание, из-за чего Ши Уду заметно напрягся, — Цинсюсань? — Людей не надо, — он облокачивается лбом на холодное стекло, чтобы отвлечься от роящихся в голове мыслей, — я думаю, что это инфекция, точнее мы, — он подчеркивает, что Хэ Сюань с ним согласен, — думаем, что это инфекция. — Можешь дать краткий анамнез заболевания, — голос кажется бесцветным, он явно напрягся и начинает переживать за него, из-за чего Цинсюань хмурится, собирая в кучку замеченные им общие сведения. — У всех зараженных наблюдается рвота, кашель с кровью, некоторых приходится оперировать прямо на месте, так как кровь скапливается в легких, одного из пациентов достали с того света. На той стороне незримого провода повисло тяжелое молчание, после чего он неожиданно спрашивает, заставляя вздрогнуть Ши Цинсюаня. — Как передается инфекция? — Мы не знаем. — Понял, будь осторожен, я придумаю, как тебя оттуда достать, чтобы не доставить шума, — от этих слов Ши Цинсюань весь подбирается от возмущения, едва сдерживая желание повысить тон. — И оставить Хэ-сюна одного вариться в этом безумии? А если я заразен? Не неси чепухи, — цокает, как можно громче, чтобы звук уловил микрофон, — ты знаешь, что делать, а мы тут разберемся и что-нибудь придумаем, — после чего сбрасывает телефон, возвращаясь к Хэ Сюаню, осторожно положив руку на надплечье, чтобы сообщить о своем присутствии. Хэ Сюань жалеет о том, что не взял одноразовые сменные комбинезоны, интуиция еще в самом начале подсказывала ему, что стоило быть более решительным и осмотрительным: взять больше запасов медикаментов и уходовых средств, но нет, он понадеялся на удачу и вот, чем это обернулось. Четыре тяжелых состояния, один — крайне-тяжелый, требующий не поддерживающей терапии, а хирургического вмешательства более глубокого, да и искусственной вентиляции легких, чего греха таить — они в полном дерьме, в котором надеяться остается только на себя. — Сказал, что «что-нибудь» придумает? — Прямо спрашивает мужчина у Цинсюаня, дергая подбородком в его сторону. Он кивает и его губы образуют тонкую полоску, решая промолчать на тему чего он собирался думать. — Понял. Тогда приступаем к экстренным мерам. Извещение составил, Ци Жуну передал. Пусть Ши Уду хоть говна обожрется, но людям умереть не дадим. Цинсюаню подобное наблюдать было тяжело. В его жизни были лишь два самых близких человека — брат и возлюбленный, и по иронии судьбы, именно эти двое умудрились вцепиться зубами в плешь, не сходясь во взглядах друг с другом. — Первый этаж — больные. Второй — те, кто контактировал с больными. Третий — все здоровые и не контактные. Соберем как можно больше диванов, кушеток, столов, пледов, покрывал, не знаю. У нас нет капельниц, без них будет тяжело, пока гуманитарку не пришлют. Главное, чтобы твой братец не жадничал, впрочем… Цинсюань вспыхивает и восклицает: — Он не жадничает! Он!.. Хэ Сюань иронично приподнимает бровь, утверждая с толикой насмешки, утонувшей в усталости: — Старается как лучше, помню. Цинсюаню на это нечего было отвечать. Отведя взгляд, он тяжело дышит, подобно попавшемуся в ловушку зверю. Выхода не было, кругом — стены, белые, давящие, убивающие желание на встречу с будущим, которое посылало только неизвестность. Он отходит в сторону, смотрит впритык в пол. — Я начну людей делить по этажам. Ты займешься остальным? Хэ Сюань кивает, глядя на то, как зарядка на планшете показывает «15%». Все было не в их пользу. Продолжать споры, разводя в их отношениях смуту — не к месту, но на сердце было тягостно. Ощущалось это так, словно к органу подвесили парочку грузов, что бились о грудную клетку, намереваясь проломить хрупкие ребра. Ши Цинсюань уходит, не сказав ни слова, зная, что в голове Хэ вырисовывается четкий план действий, и помочь в претворении в жизнь — обязанность. Выполняет действия он на автопилоте: бесцветно спрашивает о диспетчерской бизнес-центра у охраны, без интереса спускается по лестнице, чтобы не разносить заразу по лифту, спокойно вещает людям через микрофон положение нынешних дел. Он смотрит за всеми через десятки камер, цепляясь взором за залы и кабинеты, где нарастала паника. — Прошу вас, — вздыхает Цинсюань, — сохраняйте спокойствие! Те, кто не контактировал с людьми на последнем этаже, прошу пройти на третий этаж. Позже мы всех осмотрим, — он немного сомневается в том, что будет в их числе, но качает головой, отгоняя непрошенные мысли, — те, кто чувствует такие симптомы, как: апатия, усталость или тошноту, включая обыденные простудные — на второй. Позже мы отберем людей, чтобы спустить все более менее подходящее для спальных мест, если у кого-то есть пледы или подушки, на рабочих местах, можете брать с собой. Хэ Сюань поднимает голову, глядя в угол зала, где через оповещатель струится родной ему голос, стряхивая с себя ненужное наваждение. — Так, те кто чувствует себя хорошо, осмотрите подсобки, столы и другие места, чтобы взять их с собой. Скатерти со столов тоже можно брать с собой, если не будет покрывал — сгодится. — Мы? — Удивленно хлопает глазами женщина, стараясь напомнить из какого они класса и сколько денежных средств покоится у них на банковский счетах. — Ну не я же, — пожимает плечами Хэ Сюань. Люди, стоящие выше по статусу — отдельная мигрень Хэ Сюаня. Любители вызывать по каждому случаю, они, безусловно, платили большие деньги за оказанную помощь, но дальше носа не видели, переживая за честь и образ на людях. Женщина окидывает презрительным взглядом следы крови на белом халате — морщины на тусклом лице, которые пытались замаскировать под слоем тонального крема, выделялись из-за того, как она скорчила лицо. Губы женщины немо бормочут ругательства, глазенки бегают по помещению, стараются зацепиться за что-то, что стало бы аргументом, но видя изможденные лица больных, она опускает взгляд в пол, издавая что-то вроде фырканья и недоуменного возгласа. — Я это просто так не оставлю, — разбирается из нечленораздельного бубнежа, после которого она, решительно цокая на каблуках, направляется в сторону кладовки, отпихивая плечом молодую девушку. — Охотно верю, — вполголоса провожает Хэ Сюань. Первый день тянулся долго. Ближе к девяти часам вечера, он и Ши Цинсюань соорудили подобие лазарета: расставив «койки» и обработав те, они разделили их между пострадавшими подобиями ширм. Их помощи критически не хватало, чтобы облегчить симптомы — без взятия крови на хотя бы на ту же элементарную серологию, им придется бухтеть в этом болоте по меньшей мере два дня, пока Ши Уду, собирающий им гуманитарку, не решится связаться с инфекционистом. Хэ Сюань был уверен, что до первой смерти дальше гуманитарки они не уйдут — брата Цинсюаня мало что интересовало в жизни, кроме выгоды и самого Цинсюаня, поэтому он до максимума будет надеяться на силы хирурга и анестезиолога, коих тут даже быть не должно. И как Ши Уду только занесло в медицину… — Хэ-сюн, — рядом с ним появляется Цинсюань, слегка подрагивающими руками обхватывая ладошки Хэ Сюаня, — я закончил. Мы можем присесть? Я нашел нам пару лепешек и риса. Давай покушаем? С самого утра даже крупинки риса во рту не было… Только сейчас Хэ Сюань понимает, как сильно устал за день. Тяжелая громада из физической и эмоциональной усталости падает на плечи, сжимая его до хруста в костях — еще немного и кажется, что он подавится, задохнется, словно его лишили воздуха. Живот громко урчит — стоит только подумать о еде, как тот просыпается вслед за хозяином. Ши Цинсюань на это неловко смеется, улыбаясь по-теплому с любовью. На миг Сюань забывает о том, что произошло — показалось, что они снова дома, вместе ужинают и пьют горячий зеленый чай с цитрусом. На душе становится так тоскливо, что волки выть начинают — быстро отгоняя мысли, он кивает Цинсюаню. — Я буду дежурить до 4 утра, а ты поспи, хорошо? Ты выглядишь уставшим, — хмуро говорит Хэ Сюань, отмечая темные круги под глазами Цинсюаня и бледность кожи, которой не было с утра. Тот мнет затекшую шею, стараясь придумать более менее правдоподобную отговорку, чтобы не заставлять Хэ Сюаня переживать раньше времени. Кусает губы, — если человек хорошо его знает, поймет, — судорожно соображая, а затем нарочито, словно ничего серьезного не происходит, пожимает плечами. — Просто устал, — по итогу выпаливает Цинсюань, усаживаясь рядом с ним и ставя найденные продукты перед ними, кладя голову на чужое плечо, и томно вздыхает. Он и правда был вымотан, веки, казалось, слипнутся в любую минуту и есть, если честно, совершенно не хотелось. Ши понимал, что надо, чтобы у организма были силы бороться и лениво отрывает от лепешки кусочек, кладя себе в рот. — Ты выглядишь не лучше, кстати, — посмеивается Цинсюань, прожевывая скудный ужин, — уверен, что не хочешь первым отдохнуть? Его смиряют многозначительным взглядом, что анестезиолог понимает — не хочет. Старается не касаться горячим лбом участков чужой кожи, акцентируясь на своих симптомах, строя догадки насчет того, какого вида этот вирус или инфекция. В голове мелькает мысль о том, что путь передачи может быть фекально-оральным — вдруг капли крови и есть причина ухудшения его состояния. Осознание не заставляет себя ждать, и Цинсюань отпрянул от Хэ Сюаня, как от огня, решив не касаться того лишний раз, чтобы не заразить и его. Если они оба заболеют, то с людьми, за которые они ответственны, будет покончено. Действия не остаются незамеченными, заставляя хирурга резко обхватить чужие щеки и прислониться своим лбом ко лбу возлюбленного, заглядывая прямо в глаза, тот анализирует сразу же: тяжелое дыхание, температура, плохой аппетит, бледность кожи, темные круги под глазами — заражен. Этот итог выбивает почву из-под ног, заставляет тонкие губы дрогнуть, настроение учитывалось в мелких деталях: бегающий взгляд по малочисленным медикаментам, поджатые губы до белизны, едва заметно дрожащие руки. Они настолько друг друга хорошо изучили, что тягостное молчание говорило намного больше. — Тошнит? — Обеспокоенно спрашивает Хэ Сюань, лицо в его руках отрицательно качает головой. Еще не все потеряно. Кусочек лепешки отрывается, крошится на пол — это не кажется чем-то важным, не заставляет думать о том, что надо соблюдать некий порядок. Порядки умерли в тот момент, когда нулевой пациент оказался причиной заражения, а спокойный уклад жизней пошел по краху из их самобытности. Хэ Сюань не был таким же активным человеком, как Цинсюань, его сложно было утащить на любого вида мероприятие, но если пытался «утащить» Цинсюань, то в случае 99,9% Хэ Сюань уже надевал галстук, перед этим выгладив черную рубашку, вздыхая при этом так тяжело, что Цинсюань смеялся звонко, искренне улыбаясь. Улыбался не так фальшиво, как пытался сейчас, стараясь внушить спокойствие и беззаботность. — Ешь, — Хэ Сюань тыкает кусочек хлеба в губы Цинсюаня, смотрит настойчиво, как бы говорит, что другого варианта не будет, — иначе на дам тебе вообще заменять меня. Вздернутый носик морщится, а шоколадно-ореховые глаза закатывают, выражая тем самым все свое мнение. Раздается тихий и возмущенный бубнеж, Хэ Сюаню дают понять, что его услышали, но положительно ответ не восприняли. Цинсюань неохотно съедает безвкусный хлеб, вяло пережевывая, после чего ему тыкают еще один кусочек, но уже с рисом внутри. — Тебе нужны углеводы. Ты выглядишь больным, — в голосе слышны нотки усталости и едва проклевывающегося волнения. Если дело касается Цинсюаня — Хэ Сюань сдает эмоционально быстрее обычного. Это трогало Цинсюаня, но заставляло переживать за моральное самочувствие возлюбленного сильнее. Он съедает этот кусок только ради Хэ Сюаня. — Хэ-сюн, я люблю тебя, — фыркает мужчина, ласково посмеиваясь. — Дурак, — отвечают ему не менее тепло, щелкая по носу. Они умело игнорировали тот факт, что сидят на полу, а не на любимом диване в гостинной, что перед ними не экран электронного камина, а люди, лежащие беспорядочно на кафельном полу или на диванах. Кому-то даже удалось найти раскладушку в одном из офисов. Цинсюань же не претендовал на удобство, стараясь распределять самые лучшие места для детей или женщин, некоторым особо больным. Число людей в тяжелом состоянии к ночи возросло, дежурство, как не посмотри, было обязательным фактором и Ши сомневался, что застанет первого оперированного пациента в живых к четырем утра. — Разбуди, как понадобится помощь, — устало вздыхает анестезиолог, надеясь, что забота не перейдет границы логики, и Хэ Сюань поднимет его, не пытаясь преодолеть все в одиночку. Цинсюань недолго держится за край белоснежного рукава чужого халата, а затем отпускает, пересиливая себя, чтобы не коснуться ладоней. — Набирайся сил, — едва слышно шепчет Сюань, поправляя локоны каштановых волос, когда возлюбленный улегся рядом с ним на собранных со столов скатертях, укрываясь чудом найденным длинным палантином, что заменил бы целый плед. Хирург замирает рядом, пока дыхание не становится едва слышным, но довольно тяжелым из-за чего тот с пару минут смотрел на безмятежное бледное лицо. Выводы делать рано, поэтому он тешит себя чем-то вроде убеждений: «сон — лучший лекарь». Хэ Сюань за время, пока Цинсюань спит, успевает обойти первый и второй этаж, не рискуя подниматься на третий, чтобы не разнести вирус; делает пометки стабильно наблюдающихся симптомов у каждого зараженного, и к трем часам ночи отсылает на почту Ши Уду полученную информацию в виде отчета, избегая лишний раз личного контакта, даже посредством звонка. Он уже спускался обратно, поглядывая на наручные часы; яркий свет электронного циферблата ослепляет в темноте, выжигая на сетчатке «3:42», собираясь пойти будить возлюбленного, уделяя пару минут перед своим сном его состоянию, но вздрагивает, когда мужской истошный крик разносится по холлу. Мужчина бьется о прозрачное стекло в попытках разбить его и выйти наружу. Охрана пытается его оттащить, чтобы обеспечить сохранность изоляции. — Выпустите, я не хочу тут умирать, — больной через слово сбивается на кашель, сдерживая рвоту, вырываясь из крепких рук. Ши Цинсюань просыпается не из-за него, а из-за маленькой девочки, что со страху вцепилась в предплечье мужчины; его дневная солнечная улыбка крепко засела в мозгу, словно это могло спасти от любых бед. В то время, пока Хэ Сюань старался угомонить мужчину, впавшего в состояние безумия, Цинсюань смотрел в большие темные глаза маленькой девочки. На ее лице имелись высыпания, маленькие гнойнички распространялись от подбородка до лба, опускались на шею. Бледная кожа была покрыта потом: Цинсюань хорошо помнил ее. Заспанный, он не сразу реагирует, единственное, что к улыбке он добавляет, так это поглаживание по пушистой макушке, словно на автомате. — Дяденька, — спокойным и осознанным голосом бормочет девочка, пока в глазах плескался страх, — он умрет? Мы все умрем? Сердце Цинсюаня ухает к пяткам. Кисть замирает на прядях волос, а улыбка дрожит, затушенная в остатках угольков. — Ну что ты говоришь, Сюэ-эр, вы будете жить! — Протестующе восклицает Цинсюань, сразу вспоминая имя малышки — та ему сразу запомнилась, — Ты будешь жить! Обязательно выздоровеешь и вырастешь! А потом найдешь любимого человечка и пригласишь старину Ши на свадьбу, хорошо? Ты должна мне пообещать, слышишь? В больших глазах неверие плещется вместе с надеждой. Она с минуту топчется на месте, приминается с ноги на ногу, сжимая подол белого платьица в маленьких ладошках. Снова встречается взглядом с мужчиной — и кивает. Несмело, робко, но с трогательной улыбкой на губах. — Гэ обещает прийти с тем темным дядей? — Конечно! Мы оба придем! Хэ Сюань, только закончивший уводить мужчину, которому вколол успокоительного, возвращается к Цинсюаню, но замирает в трех метрах, с необъяснимой тоской глядя на две фигуры в темени. Что-то больно колет в груди, но что именно, он не понимает до конца. Это чувство пожирает каждую клеточку его организма, точно вирус, одолевающий Ши Цинсюаня. Ранее, пару часов назад, это проигнорировать удалось, но даже сон не смог смыть следы развивающейся болезни: круги под глазами стали темнее, губы потрескались, словно организм уже страдает от обезвоживания, а кожа на лице, под тусклым светом казалась едва ли не прозрачной. Хэ протягивает рядом стоящую воду на автомате, тыкая донышком в щеку анестезиолога. — Секреты от меня? — Сохранять невозмутимость, глуша тревогу сложно, но он старается, присаживаясь на корточки перед ребенком, визуально оценивая состояние той. Она резко закачала головой как болванчик от плеча к плечу. — У меня нет от секретов от вас, — беззубая улыбка, а затем ручки тянутся, чтобы приобнять Хэ Сюаня за шею, — спасибо, что заботитесь о маме и обо мне. — Это наша работа, — отвечает вместо Хэ Сюаня Цинсюань, слабо улыбаясь на проявление нежности со стороны незнакомого им маленького человека. Хирург неловко, даже растерянно, хлопает по хрупкой спинке, взглядом спрашивая «что мне делать?», когда в ответ ему пожимают плечами. Когда Сюэ уносится обратно, усаживаясь на диванчик рядом с больной матерью, они молчат с минуту, прежде, чем перейти к разговору, который ни один из них начинать не хотел. — Ты заразился. — Думаю, что я заболел. Оба переглядываются и фыркают, пряча губы в вороте медицинских халатов. Цинсюаню нравились маленькие совпадения, из которых сотканы их жизни: начиная от одинаковых иероглифов до мыслей, витающих в их головах. С того момента время стало тянуться дольше, словно передернутое замедленной съемкой. Одна за другой, сцена сменяла другую, заменяя собой нечто тускло-серое на более темное, неотвратимо приближающее к своей отвратительной фазе, имя которой — будущее. Состояние Ши Цинсюаня становилось только хуже, а поддерживающая терапия оказывала лишь минимальный эффект. В конце концов, Хэ Сюань едва заставил возлюбленного лечь на подобие «койки», отказавшись от работы. И чем хуже становилось Цинсюаню, тем бледнее была Сюэ. Маленькая девочка становилась все тише и апатичнее, после потери аппетита, она молча лежала на кровати все время, отказываясь от любой еды. Хэ Сюань не знал, что с этим делать — в очередной раз позвонив Ши Уду, ему ответил голос, напряженный и не свойственный этому павлину, обычно держащему планку на уровне «идеальное спокойствие» и «сдержанность». Но тот дал окончательную дату прибытия гуманитарной помощи — через три дня. Хэ Сюаню оставалось только ждать. — Не дай Цинсюаню пропасть. Пожалуйста, Хэ, — в некогда отчужденном голосе мужчина впервые слышит мольбу. Просьбу такую искреннюю, что то ли смеяться хочется громко, до боли в ребрах, то ли рыдать, бившись головой о твердый мрамор пола. Ши Уду, кажется, специально заменил «умереть» на «пропасть». Хэ Сюань это прекрасно понимал. Попытка избежать страшного итога даже на словах — это уже толика спокойствия. Бесполезная, ничего не дающая, но иллюзия обмана на то и иллюзия — хочется верить. — Никогда, Уду. Он будет жить. В ответ только выдох шумный раздался. — Я рад, что доверился тебе. Гудки. Три дня не успели пройти, как мужчина, которому Хэ Сюань проделал трахеостому, умер. Он ушел из жизни ночью, пока спал — если бы у них были диагностические аппараты, если бы Хэ Сюаня не мутило ночью от нехватки сна, и он не уснул, пока сидел возле кровати Цинсюаня, если бы… Если бы только они могли помочь. Он не умер бы. Но было уже слишком поздно. Решение умолчать о первой смерти от Цинсюаня было самым логичным вариантом из тех, что перебирались в голове. Пока тот спал, он спустил труп с одним из охранников, державшихся лучше других, в подвальное помещение, накрыв того тем, что нашлось — мусорными пакетами. Когда смотришь на это со стороны, то все кажется чем-то неправильным. Словно он находится в долгом беспробудном кошмаре и совсем скоро его разбудит звук кофемашины, что перемалывает зерна, пока любимый тихонько посмеивается с коротких роликов в интернете, но вместо желанного он получает ворох вопросов со стороны мужчины, спустившимся с ним вниз, касающихся его личного здоровья. Сюань отмахивается на железобетонный иммунитет, надеясь, что ему поверят и перестанут обращать внимание на пролегающие круги под глазами и нездоровую бледность, будто бы он из числа зараженных, но это скорее утомление играет с ним злую шутку. Хирург спешит наверх, посматривая на часы — страх оставить Ши одного после потери одного из пациентов приобретает какой-то новый оттенок — алый, до ряби в глазах и нарастающей паники, словно по его следу идет сама смерть. Его дыхание часто сбивается, так, будто он задыхается за кого-то другого, заняв чужое место. Возможно, что психосоматика играет злую шутку, пытаясь забрать часть симптомов самого близкого ему человека, не считая родных. Вереница дел, течение времени, абсолютно все вокруг играет треклятую злую шутку — он не успевает уследить за каждым. Пока он поднимался на второй этаж, чтобы проверить ситуацию, узнать о симптомах, передать продукты, собранные Ци Жуном, которые тот оставлял каждый день на рассвете у входных дверей в бизнес-центр, и забрать часть зараженных, вниз на первый — умирает мать Сюэ. Девочка даже не замечает этого, продолжая дальше цепляться в крепком сне за постепенно остывающее тело женщины. Хэ Сюань поджимает губы и записывает в планшете короткую заметку — вторая смерть во сне, имя, дата и время, моля всех небожителей разом, чтобы там не оказалось одно единственное имя. Он чувствовал на своих руках кровь. Она была везде: на нем самом, полу, стенах — лица больных, тошнотный запах рвоты, внутривенные инъекции, среди которых были и бесполезные — вены настолько пропали, что кожа, бледной, едва ли не трупной окоченелой плетью висела вдоль тела, пока больные тяжело дышали, глядя пустыми глазами в потолок. У них оставалось мало времени — Хэ Сюань это чувствовал, он это видел, касался прохладными ладонями, перебирая мелкие частички, похожие на песчаные, которые сыпались, подобно тем, что в часах — быстро, неумолимо, приближаясь к своей печальной концовке. Ноги шаркают о грязный ковер, который некогда был чистым и богатым на вид. Проведя слишком мало в этом месте времени, ощущение того, что это не так, что все это — только иллюзия, игра больного разума, обманывало слишком хорошо, давя на жилу в сердце. Минуты длились, словно часы. Часы — днями. Какофония ощущений прерывалась во время действий, заканчивались действия — появлялись мысли, страх и беспокойство. Водопадом рушилось на некогда, как думал Хэ Сюань, крепкие плечи, ломая и превращая в хрупкую труху. «Лучше бы я заболел» — думает Хэ Сюань, и отгоняет от себя. Не лучше. Ши Цинсюань не вынес бы его утраты. Хэ Сюань не вынесет утраты Ши Цинсюаня. И это был замкнутый круг, кусающий себя за хвост Уроборос — бегать устанешь, приходя только к одному результату. И Хэ Сюань устал. Устал от ответственности, работы и несправедливости. Мысли прогрызают череп пуще термитов, вгрызаясь в его извилины до белых вспышек перед глазами. Ему хочется истошно кричать, когда Цинсюань перестает бодрствовать больше трех часов в день, едва покормить удается. Удивительная вещь — наблюдать, как твой мир сужается до бизнес-центра в Сиане. Тут тебе столовая, дом, больница, магазин, где важны вовсе не деньги, а как в старые добрые — обмен. И даже морг, от которого у Хэ бегут мурашки вдоль позвонка. Первая смерть не подготовила к тому, что будет дальше, и вряд ли бы смогла. Прощаться с жизнями тех, кого не спас — больно, и за эти пять суток побьют его рекорд едва ли не за всю карьеру. На исходе обещанного Ши Уду третьего дня перед главным входом паркуется многотонная фура. Хирург в этот момент прокусывает губу, накрывая очередное лицо подобием покрывала из шторы. Ему хочется выйти, забрать Ши Цинсюаня и сбежать. Спрятаться, и пусть зараза выйдет наружу и все в этом маленьком тщедушном городке мрут как мухи, но вместо этого он подходит к главному входу, глядя через огромные стекла на то, как медики в противоинфекционных костюмах выгружают их спасение. Коробку за коробкой, очень аккуратно, словно там хранится фарфор династии Мин. Хэ Сюань вздрагивает от сообщения, быстро пробегая взглядом по строчкам: «не дай братьям увидеться». Пэй Мин немногословен, но предельно краток и ясен. Кому, как не им, лучше всех знать, что у обоих сорвет крышу: одному предписано защищать, другому прятаться под крылом брата, кажется, что до конца жизни. Сюань не против, просто чертовски надоело. Он сам набирает номер главного врача, слушая мерные гудки, но прежде, чем тот взял трубку, подошел к главному входу, чтобы вести диалог глаза в глаза, когда за его спиной стоял вышеупомянутый Пэй. Все трое друг другу сухо кивают, после чего Уду нажимает «принять вызов». — Ты приготовил ампулы с кровью всех зараженных? — Приготовил. Ши Уду и Ши Цинсюань — два брата. Родные кровные родственники, такие разные характером, такие схожие внешне — Хэ Сюань это замечал не один раз, но иногда и в характере можно было заметить точки соприкосновения. Рука, воспитавшая Цинсюаня, была слишком отчётливо видимой. Они совпадали в слишком мелких деталях, но не понять Сюань не мог: как во время спора Цинсюань держится крепко и приводит весомые аргументы, как он хмурится почти точно так же, как Уду сейчас напротив него — он ненавидел это в Уду, но обожал в Цинсюане. И какая тоска в глазах обоих была, когда они переживали друг за друга. Хэ Сюань не мог описать словами: это видеть надо, чтобы осознать и принять, что такое — оно существует, оно рядом. Лицо Уду исхудало. И без того острые черты стали опасными, словно лезвия — дотронься и палец отрежет, если не руку. Тёмные круги залегли под пустым взглядом с оттенком синевы глубокого океана. Он не сидел без дела — понимает Хэ Сюань. — Хорошо, — шелестит пергаментной бумагой голос Ши Уду, а затем молчит, прежде чем оглянуться по сторонам. Напряжение на его лице стало проступать отчётливее с каждым мигом, не находя глазами то, что так хотелось, и, словно терпение решило сдать, в конце концов выдает резче, чем Уду, видимо, ожидал от себя, судя по его кислому лицу: — Где Цинсюань? — Помогает больным. Тонкие губы Уду сжимаются и разжимаются. Он кривит их в усмешке, выдающей горечь. — Врешь. Руки в карманах спрятал, глаза отводишь. Ты мне врешь, Хэ Сюань. Ши Уду резко приближается к стеклу, прижимает телефон крепко к уху, его вены на ладонях отчетливо проступают — ткни иголкой и лопнут. Пэй Мин, стоящий все это время позади, кидается в его сторону, но не трогает — пока что. — Что с Цинсюанем? Покажи мне его! — Так, тише, — слышится приглушенно в трубке голос Пэй Мина, а на лице Уду отражается улыбка — едва ли не безумная, отражающая бессонные ночи этих пяти дней. — Уйди! Что с моим братом? Ты его не уберег? Я тебя из-под земли достану, Хэ Сюань! Ши Уду бьет кулаком по стеклу один, два, третий раз не дает Пэй Мин. Всегда спокойный и собранный, скрывающий свои эмоции, дающий уверенность сотрудникам твёрдой волей, он треснул, как могло треснуть стекло под рукой. Хэ Сюаню тяжело — впервые он видит его таким, впервые понимает и полностью разделяет все те эмоции, что ему — им — приходится разделить по не воле. Из рук мужчины Пэй Мин вырывает телефон, он пытается оттащить от стекла — тот не даётся, рвется вперед, царапает стекло длинными бескровными пальцами, что-то говорит, кричит, бормочет, пока Пэй не уводит его, едва ли не забирая на руках. До последнего сражается за желание убедиться в том, что брат жив — и проигрывает. Проигрывает и Хэ Сюань. Мужчина долго смотрит на удаляющиеся фигуры, чтобы убедиться, когда те покинут территорию бизнес центра на внедорожнике. Выжидает, прежде, чем дать охране отмашку — отворить панорамные двери-стекла. Ему чертовски не хватает воздуха в этом душном помещении, поэтому он едва ли не жаждет, когда в лицо подует ветерок с частичками городской пыли. Ши Цинсюань любит «дыхание природы» — на периферии понимает Хэ, поэтому удаляется обратно в полумрак первого этажа, к возлюбленному. Хэ Сюань со всей нежностью заворачивает его в подобие покрывала и на руках несет к углу у двери, чтобы тот немного проветрился. — Гуманитарная помощь? — Вяло уточняет Цинсюань, даже не разлепив тяжелых век. Он не тревожится, не пытается обхватить хирурга за шею, чтобы не упасть, просто продолжает дремать на руках Хэ, чувствуя каждой частичкой тела чужие шаги. — Угу, — краткий ответ, после чего Сюань уткнулся кончиком носа в грязные сальные каштановые волосы, без брезгливости, с читаемой явной нежностью, — пока мы будем заносить медикаменты, продукты и многое другое, подыши немного свежим воздухом. Постарайся не дремать. — Брат уже уехал? — Да. — Даже не попросил повидаться со мной? — Глаза, принявшие под светом цвет гречишного меда распахиваются, заглядывая прямиком в душу Хэ, он не отворачивается, впитывает. За последние дни он соскучился по этим мягким солнечным оттенкам. — Я не стал будить тебя, извини, — Ши Цинсюань чувствует, что от него что-то скрывают, слабо растягивает обезвоженные губы в полуулыбке. Хэ не нужно ничего говорить, о настоящей причине догадались. — Должно быть, братец как всегда наговорил тебе всяких глупостей, — анестезиолог покрепче запахивает подобие простыни на груди, когда его усаживают на поставленный предварительно пуфик из холла, — не обращай на это внимания, он излишне беспокоится обо мне. Хэ Сюань поджимает губы, чтобы проглотить непрошенные слова. Вовсе не излишни эти переживания. Перед ним будто тлела свеча. Ши Цинсюань угасал не по дням, а по часам, и он понимал, что скоро наступит решающий момент, когда давление начнет падать, и он либо выкарабкается из лап смерти, либо… О втором варианте он предпочитал не думать. Случаи, когда эпицентр болезни сходил на нет — был; в тошнотворных стенах находится девушка, что едва не погибла парой часами ранее, но смогла каким-то образом справиться и к ней уже постепенно возвращался аппетит. Возможно, что болезнь дает осложнения на хронические заболевания, поэтому остальным труднее, но у него нет амбулаторной карты, компьютера перед глазами, чтобы проверить все истории болезней своих пациентов, и он вовсе не терапевт. Ши Цинсюань вяло наблюдает за тем, как ветви гнутся под напором ветра, откидывая голову назад к стене, чтобы не тратить силы. Хэ Сюань усаживается на корточки, ладонями поворачивая лицо к себе: — Я люблю тебя, — голос кажется надорванным, слегка дрожащим, но другого момента для очевидных и знакомых слов он найти бы не смог. Если не сейчас, то может вообще не успеет. Ши Цинсюань смотрит на него широко распахнутыми глазами: они большие, ясные и всепоглощающие. В них находится все и одновременно ничего, ибо в случае, когда худоба Ши Уду — кусачая, острая, то потерявший в весе Цинсюань кажется призраком, перышком на ветру, которое сдунуть легче, чем соринку или кроху пыли на гладкой поверхности. Хэ Сюань под покрывалом чувствует его ребра, а под бледной кожей виднелись тонкие нити вен. Они были видимы так, словно кожа лица Цинсюаня была прозрачной, подобно воде в самом чистом источнике. Мужчина вздыхает, опускает взгляд ниже и хмурится — тот, словно видя все беспокойства и переживания Сюаня, оставляет нежный поцелуй на щеке и лбу. Звенит хрупкий колокольчик — это Цинсюань смеется, растягивая сухие, еще более потрескавшиеся, чем обычно, губы. — Мой Хэ-сюн самый лучший, как его не любить в ответ? И Хэ Сюаню кажется, что все вернулось обратно. Что они не были здесь. Что они не видели кошмара, окружающего их — они счастливы, здоровы, лежат вместе на кровати, переплетая пальцы и шепча разные глупости, содержание которых неважно, важны — они, а все остальное подождет. А потом он видит, как Цинсюань торопливо вытирает кровавую дорожку из носа и улыбается шире, издает хриплый смешок, кашляет. Сердце разбивается, трещит, ломается. Хэ Сюань ломается. Цинсюань сломался. Он сжимает хрупкое существо, торопливо шепчет, бормочет сумбурно: — Все будет хорошо, Цинсюань, слышишь? Ты будешь здоров, мы снова будем у себя дома, все… Все мы сможем, понимаешь? Ты только не сдавайся. Карабкайся, Цинсюань, прошу. Будь со мной. Не бросай меня. — Я не брошу, — приглушенно, прижавшись лицом к груди Хэ Сюаня, издает, — я всегда буду с тобой, Хэ-сюн. Он верил. Не мог не верить. В отличии от Цинсюаня. Его слова не кажутся пустым звуком, но что-то в них было натужное, с крапинкой грусти. Ши не был провидцем и не мог знать заранее, как он будет — «всегда»: в сердце или как обычно, до решающего дня, когда они приняли вызов. Хэ Сюань оставляет его, чтобы попросить открыть двери, пропуская прохладный воздух в душное помещение, даже кондиционер не станет заменой того, что человеку необходимо — солнечный свет, природа, в идеале — прогулка. Как бы кому-то из них не хотелось — они не смогут выйти, пока карантин не окончится или вирус не распознают, решая дальнейшую их судьбу. Хирург просит быть аккуратнее с коробками, помеченными знаком, предупреждающим о хрупкости предметов внутри. За тяжелой работой время идет незаметно, и как бы ему не хотелось, он не сможет остаться среди коробок на ближайший день. Хэ Сюань помогает лишь на началах, проверяя содержимое, а спальные мешки и продукты занесут уже без него. Он выдает комбинезоны нескольким людям, что помогали ему на первом этаже, чтобы они могли передавать вещи второму и третьему этажу, сбавив с него часть нагрузки. Они не против. Хэ возвращает после пары часов Цинюсаня на место, падая в круговорот проверок. Сначала тяжелобольных, где, к сожалению, и был его возлюбленный. Едва ли не в первой десятке тем, кому угрожает летальный исход. На первом месте — ребенок. Глядя на нее, внутри все переворачивается, слабеет, заставляет ноги подкашиваться. Дитя, потерявшее мать, даже до конца не осознает этого, находясь в бреду из-за высокой температуры. Он ставит ей капельницу, чтобы хоть как-то сгладить обезвоживание в организме, даже фонендоскоп прикладывать не нужно, чтобы услышать страшные хрипы, режущие по его чуткому слуху. Он решает не будить Сюэ. Если умирать, то во сне. За калейдоскопом моментов, Хэ Сюань теряется в том, какой сегодня день, час. Он чувствует себя пропитавшимся больницей, лекарствами и пациентами: руки автоматически вводят иглы, которые когда-то вводила медсестра, помогающая ему. Пожилая женщина часто смеялась, приговаривая что-то вроде: «Вам, врачам, учиться надо попадать в вену. Что делать будете без нас, медсестер, когда окажетесь в ситуации, в которой придется вводить иглу самому? Совсем же потеряетесь!». Хэ Сюань не боялся этого. В конце концов, с ним рядом всегда был Цинсюань — его правая рука на операциях, его правая рука во время вызовов, которые поручали в нечастые моменты им, вместо фельдшеров, которых надо было подменить, помочь в критической ситуации. В таких ситуациях, как эта. Мужчина тупым взглядом завис на стене, слушая то, как сердце стучит в висках. Он научился быстро ставить внутривенно: по-другому и не получится, когда перед тобой — тоненькая ручка маленькой девочки. Он научился выполнять процедуры средних медицинских специалистов, когда раньше, как и любой врач его уровня, кичился и говорил, что такое ему не понадобится. Он научился вновь испытывать горечь при смерти пациентов. Вновь чувствовать то, что откинул лет пять? Шесть назад? Хэ Сюань уже и не вспомнит, когда в первый раз ощутил опустошение и безразличие к потере пациента — возможно, это никогда и не было безразличием. Возможно, это всегда было сожаление, которое он прятал за тысячами замков. Но баррикада разрушилась, сломалась, и вот он — слабый человек, раб человеческого организма, сидит на коленях и пытается понять, как долго ему придется терпеть все это. Как долго ему придется… Придется ждать знака свыше. За окном что-то белое упало на тротуарную дорогу. Приглядевшись, он отмечает: снег. Маленькие снежинки, крохотные, едва отличимые уставшим после бессонных ночей взглядом — они опускаются так медленно и плавно, что в душу Хэ Сюаня впервые закрадывается спокойствие. Пока он не слышит крик Ши Цинсюаня. Дорога от панорамных окон с другого конца окон в любой другой день не казалась бы такой далекой, как сейчас. Хэ Сюаню не удается встать с первой попытки на ноги, из-за нервов он валится обратно на колени. Мысли самые жуткие, отягчающие, рушат его спокойствие, которое он с таким трудом поймал «до». Если кричит, значит есть силы — шальная и пугающая мысль пролетает в мозгу, он едва удерживается от пощечины. Врач таким быть не должен. Он не Ши Уду, который поступится всем миром ради брата, но и терять Цинсюаня в схватке между пациентами и им не собирался. Попытка усидеть на двух стульях, сохраняя остатки чести. На ватных ногах, быстрым шагом, он добирается до возлюбленного, который отчаянно пытается завести замершее маленькое сердце. Как он ранее подумал, Сюэ умерла во сне; тихо и спокойно, возможно, видя во сне драгоценное лицо матери или свою будущую жизнь, если бы она не пришла сюда. Если бы осталась дома. Хэ Сюань старался уберечь хрупкую психику Ши, пряча от него хладные тела, словно те были чумными. Перетаскивал их в подвальное помещение, где кондиционеры работали на полную мощь, стараясь сохранить хоть какую-то прохладу. Ши Цинсюань, будто заведенный, продолжает отсчитывать тридцать нажатий, затем два вдоха. По исхудавшему лицу катятся крупные слезы, глаза застекленевшие — безумные. Хэ мягко убирает его руки, проверяет на всякий случай пульс двумя пальцами на шее и качает головой. Это можно было понять и по уже посиневшим губам, неживому цвету лица, закостеневшим пальцам девочки. — Бесполезно, — шепчет хирург в чужое ухо, беря дрожащие ладони в свои, — она умерла. Мутный взор упирается в него, в медовых глазах начинает плескаться страх и боль, перекрывая ему доступ к дыханию. Цинсюань сбивчиво хрипит, пытаясь подобрать нужные слова, но по итогу захлебывается в новом страшном крике. Так проходят следующие пять минут, пока Хэ его похлопывает по спине, шепча успокаивающие мантры. Лоб Ши опирается в плечо, слезы уже давно высохли, он молча продолжает кусать губы, понимая, что не хочет умирать. Что ему еще так же рано, как и этому ребенку. — Хэ-сюн, — хирург вздрагивает, но промычал, подавая знак, что слушает, — мне страшно. Я не хочу умирать. — Ты будешь жить, слышишь меня? — Голос стальной, уверенный, будто другого исхода не существует. Слово «умирать» меняется на «жить», ведь по отношению к нему он не может произносить что-то настолько страшное. — Я же вижу, как поредел первый этаж, — качает тот головой, — я не могу уследить за ходом времени, количеством тех, кого ты потерял, один, без меня, но вижу… Хэ-сюн, я вижу, что их много и малышка не стала исключением. Спина подается дрожью — снова заплакал, понимает Хэ. Ему хочется успокоить хрупкое тело, заверить, что это — последний раз, что еще пару дней, и лаборанты определят возбудитель заболевания, подберут лучший антибиотик, лечение и все оставшиеся выжившие оправятся, забудут все произошедшее, словно то — страшный сон. И они забудут. И все. Все… Будет хорошо. Хэ Сюань безумно хотел заверить в этом Ши Цинсюаня. Но как он мог его заверить в том, в чем сам не был уверен? Он не понимал. Мужчина растерял всю веру в себя, все желание убеждать, искать позитив, который померк на фоне гниения подвальных трупов, которые он только недавно смог спрятать в новоприобретенные черные мешки. От них пахло смертью. Тошнотворный и сладкий запах, который забивался и захватывал все помещение, он проникал на первые этажи. Хэ Сюань знал, что долго таить не сможет. Он понимал, что тот узнает. Но он не хотел, чтобы это произошло настолько быстро. — Я понимаю, — хрипло выдает Хэ Сюань и слабеет всем телом, — я тоже боюсь. Так не хочу тебя терять. Цинсюань. Я так люблю тебя. Ты мне нужен. Признаваться в своей слабости — значило признавать конец. Ши Цинсюань громче всхлипывает в его объятиях, сжимает ткани в слабых худых ладошках. Его слезы делают мокрой мятую грязную одежду Хэ Сюаня, он ощущает горячую влагу, проникающую к коже. Пара слезинок скатываются по сухой коже щек мужчины, но он не издает ни звука — кто-то должен оставаться сильным и вести за собой. Кто-то должен сохранять хотя бы жалкие крупицы самообладания. — Хэ-сюн, — шепчет почти неслышно Цинсюань, — Хэ-сюн, будь со мной побольше. Пожалуйста. — Хорошо. И все. Цинсюань прозрачной тенью волочился в лучшем своем состоянии за Хэ Сюанем, помогал ему, как мог, а когда отлеживался, мужчина старался быть рядом с ним все время, пока он не засыпал. И все по кругу. Работа, Цинсюань, звонки с Уду, который после истерики разговаривал с ним еще более сухо, но проведя долгое время во время разговора с Цинсюанем, когда тот выпросил, стал явно спокойнее. Однако работа кипела. Хэ Сюань пересобрал все варианты, пока не пришел к рифампицину — антибиотику, про который вспомнил лишь после того, когда понял, что он отсутствует в посылках, и что нужно было пустить его по венам, у многих из пациентов, которые уже были по несколько раз использованы. Однако оставались ИВЛ — во многом им крупно помогли аппараты искусственной вентиляции легких — до лабораторных подтверждений люди выживали только благодаря ним, пока драгоценные ампулы с антибиотиком не доставили. Но погибших меньше не становилось. Все сверялись с календарем, мечтая об одном — конце карантина; о времени, когда о них снова вспомнят и появится слабая надежда на возвращение, если не домой, то в мир, где больше врачей, а не один бедный хирург, спящий не более четырех часов в сутки. Его никто не винил, а те скандалисты уже давно почили. Хэ Сюань, как и остальные, надеялся на самый лучший исход, что уже через пару дней у них снова возьмут кровь, проверят состояние здоровья и дадут согласие на то, чтобы покинуть осторчертелое место. Кошмары тем, кто выживет, явно будут сниться долго. Пустые койки на первом этаже постепенно занимают люди со второго этажа, когда, казалось бы, соблюдали все меры предостережения, озвученные Хэ. Он уже привык к адскому ритму, научился в суматохе уделять любимому больше своего времени, да и никто не возражал, видя, что ему не лучше, чем другим, если не хуже. К исходу девятого карантинного дня у Ши Цинсюаня началась горячка. Тогда-то он понял, что все, что было в прошлом — цветочки. Он едва не горел, метался на раскладушке, постоянно вырывая иглу с капельницей. Он практически не говорил, просто звал попеременно, едва не скуля: то Уду, то Хэ Сюаня, заставляя сердце хирурга сжиматься в разы сильнее. Его старший брат звонил едва ли не каждые двадцать минут, заставляя нервничать куда больше. Главный врач Сиань в эти разы не говорил грубых слов, не цеплялся по пустякам, лишь просил показывать через камеру телефона, как чужая грудь вздымается, или трепещут ресницы. Пару раз даже сам Цинсюань просил позвонить ему, едва ли не прощаясь по телефону, вспоминая какие-то фрагменты из их прошлого: как первый раз обжёгся, их лабрадора — Ральфа, первую отрицательную отметку в школе, и много из того, что Хэ Сюань знал не хуже самого Уду. Личный армагеддон из страданий возлюбленного окончился к пяти утрам. Жар отступил, как и бред, который срывался с его губ. Пару раз он даже пугался, так как тот открывал веки и говорил с Сюэ, той, что умерла несколькими днями ранее. Хэ Сюань не знал кого благодарить — малышку за то, что не забрала его или богов, что дали им еще один шанс. — Как он, — голос Уду, такой же измученный, как у Сюаня; тот не смыкал век, ожидая звонка. — Стабильно. — Хвала богам… Хэ Сюань, спасибо, — коротко и ясно, он вешает трубку, пока на его голову не посыпались новые вопросы: когда вы приедете взять новые образцы крови, что говорит правительство на ситуацию в целом, выпустят ли нас. Бегство от проблем у Ши в крови. Остальные дни проходят в спокойствии, которое не снилось Хэ Сюаню уже долгое, по ощущениям, время. Он даже может проспать ту норму часов, о которой мечтал, и лишь небожители могли понять, насколько счастливым он был к утру, видя Цинсюаня, дышавшего равномерно, спокойно и без хрипов. Он мог смело отбросить прошлое назад, оставить его там и никогда не вспоминать, но понимал, что это не выйдет сразу. Теплая, родная и живая ладонь Цинсюаня ощущается так правильно, что он не может не сжать ту, коснувшись губами тыльной стороны. Ощутив ответное сжатие, он улыбается и приоткрывает глаза, встречаясь с лаской и той любовью, которую до сего момента заполняла паника и страх. Страх за будущее, за людей, за себя и за них самих. — Последний обход, — шепчет Хэ Сюань, — ты еще лежи, спи. Я приду. Ши Цинсюань коротко кивает и позволяет ему уйти. Оставшиеся люди смотрят на Хэ Сюаня с благодарностью. Видеть на изможденных лицах радость и слышать смех в стенах, в которых уже отвык замечать что-то радостное — вот оно, удовольствие, которое раньше могло им только сниться. После того, как каждых больных по маленькими группами увозят на машинах до больницы, в здание запускают специальный отряд зачистки, судебных медицинских экспертов и полицию для сбора информации. Хэ Сюань знал, что в скором времени им предстоит заполнить кучу нудных бумажек и ответить на не менее нудные вопросы по несколько раз, от разных людей, но пока что решил, что может и хочет позволить себе и Цинсюаню покой и короткое умиротворение. Выбив специальную вип-палату на двоих, Хэ Сюань и Цинсюань смотрели телевизор, проводя третий день в больнице. Исхудавшие щеки Цинсюаня вновь приобрели приятный розовый оттенок и даже слегка округлились. Чистый и опрятный, он снова походил на прежнего себя. Надломанная улыбка иногда очерчивала приятный изгиб пухлых губ, но в глазах, когда-то сияющих блеском, появилась тусклость, избавиться от которой будет непросто — Хэ Сюань уже позаботился об этом, записав их обоих на совместные курсы психотерапии у хорошего специалиста. С экрана телевизора раздавался гулкий сухой голос Ши Уду, отчего Цинсюань встрепенулся, подобно птенцу от первой утренней росы, и привстал, воскликнув радостное: — Братик! Ши Уду, волосы которого были собраны в низкий зализанный хвост, орлиным взглядом смотрел в объектив камеры, отражая синеву глаз и их опустошенность. — Он в галстуке! Помнишь, тот, который мы с тобой часа два выбирали в магазине? — Как же, — мрачно буркает Хэ Сюань, — эта сволочь слишком привередлива даже в одежде. Цинсюань прикрывает рот ладошкой, скрывая шальную улыбку. — Это правда, что вы могли обеспечить больным доступ к больнице в первые дни? — Спрашивает молоденькая журналистка провоцирующим тоном. Ши Уду, не дернувший бровью, отвечает сразу: — Правда, — не поморщившийся от шквала новых вопросов, он трескучим голосом продолжает, повышая его, — но я не мог позволить этого. Мы потеряли тринадцать людей из шестидесяти. Сколько же мы бы потеряли людей из нескольких тысяч больных в стенах больницы, привезя всех? Везде будут жертвы, без них никак, но мы свели возможное число до самого минимума, устроив карантин там, где была первая вспышка. Еще точно неизвестно, что стало причиной, кто является нулевым пациентом, но принято считать, что нулевым пациентом стала пациентка по имени Сюэ Юн, в крови которой обнаружилось самое большое число патогенных микроорганизмов. Было установлено, что она и ее мать проживали в неблагополучном по экологии районе: в реке, из которой добывали пропитание в виде рыбы, с недавнего времени начали сливать промышленные отходы. Можно установить сей факт, и то, что возбудитель заболевания также является клеткой, которая подверглась мутации, в большом проценте ее можно связать с составом тех же отходов. Еще точно не установлено, но вероятность слишком высока. Новая волна шума — Ши Уду, лицо которого перекосило, покидает сцену, потирая скрытую воротником шею. Цинсюань, утирая слезы, шепчет: «у него голова заболела», и на нее поднимаются Линвэнь и Пей Мин. Женщина в деловом костюме приветливо улыбается и продолжает незавершенную речь Ши Уду, пока мужчина, стоявший позади, прищуром осматривал каждого из присутствующих. — Было установлено, что из шестидесяти находящихся в здании заражены были двадцать пять человек. Погибли тринадцать. Из-за нехватки персонала нам пришлось направить дежурных врачей экстренной помощи — хирурга и анестезиолога, они сделали все возможное, но один из них сам стал жертвой болезни — Ши Цинсюань, младший брат нашего заведующего. В этот момент мы все оказались в критическом положении: поиски возбудителя и лечения заняли непозволительно много времени в наших условиях, и… Дальше они уже ничего не слышали: Хэ Сюань выключил телевизор в момент, когда Цинсюань спрятал лицо, залитое слезами, у него в груди. Он медленно поглаживал возлюбленного по голове, перебирая его волнистые волосы — мягкие и пушистые, они с трепетом согревали в его душе все самое дорогое. Возможно, только сейчас Хэ Сюань окончательно понял, насколько дорога человеческая жизнь. Короткая, она может прерваться от единственного касания человека, которому пришлось стать жертвой того, кого видно только под микроскопом. Эту жизнь могли забрать у тебя, ее могли забрать у твоего брата, у твоего ребенка, у твоей матери. Даже животное могло пострадать — никто от нее не сможет спастись, и даже медицина, которая развивается не одно столетие, пала жертвой перед страхом раннего разоблачения, оставив все самое сложное двум врачам, оказавшихся не в том месте, не в то время. Врачам, чье призвание — спасать жизни, даже если одна из них — твоя собственная.