С любовью получится родина, без любви это просто земля

— Это очевидно: людям нужна любовь. Почему они делают вид, что это не так? За открытым окном дул свежий весенний ветер. На улице было не так холодно, чтобы утепляться зимними куртками, и не так по-душному жарко, чтобы сезонные напитки перешли на летние. Кавех сидел на подоконнике в домашней одежде, держа в руках остывающий домашний кофе. До него доносился свежий запах айвы, которая уже начала цветение: волшебные плоды свисали над корпящими над книжками студентами. Со второго этажа было не видно их лиц, но даже так безразличие и отвращение достигало Кавеха. — Деньги закончатся, власть заберут, — шёпот губ засквозил сожалением. — А любовь — неразменный пятак. Дверь позади скрипнула, и Кавех уже не чувствовал себя так одиноко. На плечи опустилось одеяло, на висок — невесомый поцелуй. А на сердце — «Не замëрз?» В свои студенческие годы их не волновали ни деньги, ни власть. Они глубоко наполнялись самым сильным чувством, которое им, к счастью, довелось испытать. Учёба и проекты, дружба и отношения были пропитаны любовью. Аль-Хайтам посмотрел в то же окно, увидел ту же картину и пришёл к тем же мыслям. Но не к тем же эмоциям. — Человечество — не средство для получения знаний, — спокойно говорит Аль-Хайтам. — А знания — не главная цель человечества. В отличии от Кавеха, который, заметив, что кто-то несчастлив, бросал все дела и бежал его спасать, Аль-Хайтам, в первую очередь, задавал себе вопрос — «А не личный ли выбор этого кого-то быть несчастным?» Во вторую очередь он спрашивал себя — «А несчастлив ли этот кто-то, если в моём понимании этот кто-то несчастен?» И в третью — «Может, то, что в моём понимании несчастье, для него и есть счастье?» — Сумеру — практичная страна, — продолжал Аль-Хайтам. — Неудивительно, что многие идут в Академию не из интереса к учёбе, а из желания получить выгоду, — он невесомо повёл рукой в воздухе, обводя силуэты студентов. Это ранило Кавеха особенно, с этим Кавех меньше всего желал мириться. Любимый Кшахревар теперь заполняли люди, не связанные с архитектурой. Направления выбирали не из интереса и страсти, а из расчётливости и прагматики. Раны на сердце в очередной раз затрещали — не болезненно, а, скорее, печально. Кавех с усиленной тоской наблюдал за сквозящими безразличием учениками. — Не объясняй мне, я не пойму, — выдох Кавеха был достаточно тяжёлым, чтобы передать колющее непонимание и душащее разочарование. — Зачем им страна без любви? Аль-Хайтам не сочёл нужным отвечать словами. Казалось, в комнате станет душно, если закрыть окно. Но Аль-Хайтам закрыл — и стало гораздо свежее: Кавех перевёл внимание на любимого, отвлекаясь от расстраивающих студентов. Его лицо оказалось в мягких, тёплых руках. Они сели визави и посмотрели глаза в глаза. Кавех обращал слишком много внимания на других, совершенно забывая о себе. Он предавался воспоминаниям о своих счастливых студенческих глазах — он продолжал пропитываться атмосферой юности и сейчас. Аль-Хайтам же знал, что сейчас то, что происходило за окном, было не важно. Только здесь, в их доме, закрытая от посторонних глаз, могла цвести любовь, по которой успел затосковать Кавех. Он так проникся печалью и сожалением к студентам, что забыл про чувства, хранящиеся внутри. Аль-Хайтам начал первым: — Тренируй любовь, повторяй за мной и считай, что ты спасён. Они шептали губы в губы, сохраняя тёплый зрительный контакт, слова, которые говорили друг другу не каждый день: — Я люблю тебя. Я ценю тебя. Я прощаю тебя за всё. — Прямо так своему отражению каждый день по сто раз говори. — кивнул Аль-Хайтам, удовлетворённый полным вниманием Кавеха. Тот смотрел прямо на него и прислушивался, принимая сказанное прямиком в сердце, которое затрепетало ещё сильнее — и уже не опечаленно. Не нужно было сворачивать горы и сломя голову бросаться помогать незнакомым студентам. Достаточно дарить любовь себе и близким. Аль-Хайтам наконец позволил себе прикоснуться губами к губам. В его взгляде на мгновение промелькнула грусть, будто через этот поцелуй он забрал какую-то часть эмоций Кавеха. Его голос стал тише, он вложил в свои слова поддержку и надежду, в которых Кавех сейчас нуждался. — И, может, тогда в нашей стране станет чуть, — Аль-Хайтам растянул это слово в улыбке. — больше любви.