Наглый Святой своего Божества.

      Существует поверье, что среди верующих есть те, чья сила сопоставима с дарами Божьими, такие зовутся Святыми.       Не каждое столетие рождаются те, что слышат глас Божий, а те, кто проявлял способности, приставляются к Храмам и отдают остаток своих дней спасению чужих жизней.       — Да благословит Генерал Наньян одинокую душу, да вознаградит сильным сыном и мудрою головою, — видя слезы на женских щеках через белоснежную пелену и держа хрупкие руки в собственных, прикрыл глаза и прошептал. — Да будьте плодовиты Вы и Ваш муж.       Женщина рассыпается в благодарностях, обещается приходить и молится за его здоровье каждый день в церковь, расцеловывает руки и сбегает, пряча алые щеки от слез.       — Святой Цин, прошу Вас, выслушайте мою просьбу.       — Да на все воля Нашего Генерала, — кривя губы в улыбке, понимая, что это уже восьмая женщина за первую палочку благовония, подает руки и держит ее, сжимает и обещает помочь. — Что же заставило Вас обратится к своему Богу?       Святой улыбается все шире, когда видит вновь краснеющие щеки и тихий шепот у плеча, что просил подарить мужу немалую силу и умение ею воспользоваться в правильное время, да не стремить перед другими девками.       — Ваша просьба обязательно достигнет Нашего Цзюйяна.       Девушка вновь кивает, явно пытаясь скрыть свой стыд, слегка не рассчитала поворот и запнулась о собственный подол платья. Падая прямо на Святого, слыша громкие шаги Святейшества, чуть ли не подпрыгивает, когда понимает, что схватилась за покрывало и долго извинялась.       — Да будет вам известно, что лика Святого не увидит ни один смертный, — замечая толпу, тяжко вздыхая, даже не думал уходить, лишь поправил полотно на собственной голове. — Одному лишь Богу можно видеть своего Посланника.       Святой Цин не прочь провести остаток своих дней во служении, если бы это не означало, что он должен каждый день держать чужие руки и говорить заученные фразы из церковных заветов.       — Святой Цин, Святой Цин.       Стоило только Святейшеству сказать об окончании молитвенного часа, как через толпу пробрался один из помощников Святого Цина, что тут же продрог перед высоким чином и несколько замолк, точно желая сбежать, но не мог, ведь уже был замечен своим наставником.       — Отдышись, Послушник Яо, — замечая то, как юноша в белоснежных одеждах кивнул, лишь повернулся к статуи Божества. — Это один из главных Храмов Генерала Цзюйяна, потому не стоит бегать и гневить его. Возможно, он сейчас смотрит на нас.       — Извините, Святой Цин, к Вам пришел гость, — кивая в сторону двери, где расположилась знакомая фигура, только глупо улыбнулся. — Он хочет помолиться перед дальней дорогой.

«Помолится перед дальней дорогой значит?»

      Святой Цин кивает и просит Послушника сходить и все подготовить для вечерней мольбы в одиночной комнате, пока ноги сами находят путь к страннику, что повадился ходить к ним уже порядка последних десятки лет.       —… Вы правы, Святейшество, неизвестно, когда вновь увижу стены Храма и смогу ли вознести молитву за своих товарищей на поле боя.       Подходя достаточно незаметно к белоснежной фигуре, что кивала на каждое слово путника, точно думая, будто ему и впрямь нужна помощь Святого, быстро извинился и ушел к другим прихожанам.       Они не переговариваются, только переглядываются с несколько секунд, пока не слышится из-под вуали тихое «Пройдемте», а во рту не пересыхало от чужого присутствия и близости к одиночной комнате, где на алтаре благовония и подношения, а совсем рядом откровенные разговоры.       — Не желаете покаяться?       Двери за ними закрываются на ключ и остаются в замочной скважине, а свечи медленно зажигаются с помощью ци, только неизвестно чей, пока в приятном полумраке стоят двое и с интересом разглядывают друг друга через белоснежную пелену.       Рука странника касается края белоснежной пелены, что отделяет от взора чистой красоты, но останавливается, когда слышится лаконичное покашливание.       — Господин, Вы должны знать, — наклоняясь чуть ближе, точно пугая, чувствуя собственной грудью чужой жар, с легким придыханием мягко продолжил. — Смертным запрещено смотреть на Посланника Небес, только одному Богу известен мой лик без покрова.       Странник странно усмехается и стаскивает пелену с темных глаз, столь же хитрых, как и прекрасных, заглядывается, перебирает в руках тонкую ткань и касается кончиками пальцев нефритовой кожи щеки.       Святой Цин перебрал несколько тысяч рук, но еще ни от одной не веяло жаром и мягкостью, всепоглощающим и жадным, тем, что даже в теплую погоду желал пригреть и притянуть к себе ближе.       — Расскажи, Му Цин, кто еще тебя касался также, как твой бог?       Святой рад, что больше не было никаких церемоний, играючи выскальзывает из рук мужчины и спешит к алтарю, где тут же скидывает подношения на пол и убирает благовония на другой столик, пока то самое божество наблюдает за тем, как руки в темных перчатках вновь оскверняют его.       — Обязательно быть таким невежественным мальчишкой?       Мальчишка молчит, только резко поворачивается и усаживается на самый край алтаря, лукаво смотрит на свое божество и подзывает к себе пальчиком, разрешая смотреть на себя сколько тому вздумается.       — Не вижу смысла быть вежливым с Вами, — поднимая руку и чувствуя восторг, когда Его божество касается губами указательного пальца, точно целуя, медленно стаскивая зубами перчатку и перебирается ближе к основании ладони, точно желая обжечь. — Генерал Цзюйян.       Темная радужка становится золотистой, а губы вновь растянулись в опасливой улыбке, стоило только напомнить богу о втором прозвище. Усмехаясь, чувствуя превосходство над своим господином, резко замолкает, когда чувствует хватку на собственном колене, что резво потянул на себя и уложил на алтарь.       — Вы оскверняете собственный Храм, Генерал, — не сопротивляясь, чувствуя, как горячие пальцы медленно продвигались выше, лишь тяжко вздыхает и резко прикладывает колено к откровенному месту бога, что становилось все больше. — Пожалуй, Вы это сделали больше восьми лет назад, когда решили взять мальчишку в одном из темных коридоров Храма Наньяна.       — Этот мальчишка только за один час кролика мог послать свое Божество в одно неприличное место больше дюжины раз, — убирая колено от собственного паха и резко разводя ноги мальчишки, точно видя в потемневшем взоре собственное желание, наклоняется достаточно близко к уху, чтобы почувствовать то, как сильно заводился собственный верующий. — Знал бы, что в одном из моих Храмов под личиной Святого скрывается Демон, то пришел бы раньше и покарал.       Му Цин догадывается, что именно имеет в виду Его божество под «карой», потому вовсе не сопротивляется, когда мозолистые ладони оказываются под белоснежной рясой и начинают медленно поглаживать чувствительные бедра.       В золотистых глазах читается удивления, пока в чужих крайнее веселье, ведь забыть накинуть нижние одеяния на послеобеденную молитву было таким же грехом, как и соблазнять собственного бога.       — Всегда интересовал вопрос, — давая полное право любоваться собственным телом, чувствуя жадный взгляд на собственных ногах, лишь томно выдохнул, когда почувствовал хватку на собственной ступне, что пожелали поднять выше и совершить то, чего никогда не сделают нечестивые во снах Послушников, — чувственно касаться губами щиколотки. — Могу ли я считаться Святым, если отдаюсь своему Богу без остатка?       Красноречивый взгляд становится ответом, неизвестно каким, а губы медленно пересыхают, когда он вновь, столь откровенно, касается языком косточки на щиколотке, слишком медленно поднимается выше и заставляет вздрагивать от каждого касания.

«И кто из них еще нечестивец?»

      — Имя.       — Не понимаю о чем Вы, господин.       Его Божество каждый раз требует, чтобы дрожащий голос называл по имени, просил быть быстрее и еще откровеннее, пока доводил до пелены перед глазами от одних только мучительных ласк.       Он и вправду делает вид, будто не понимает, что хочет бессмертный, но ровно до того момента, пока ладонь не скользит к внутренней стороне бёдер, сжимает, выводит на приглушенные вздохи, заставляет вновь выгибаться дугой и шепотом просить не быть «такой сукой».       — Давай, ты же хороший мальчик, — отпуская его, чувствуя дрожь в чужой ноге, желая получить чуть больше, касается костяшками пальцев щеки и с улыбкой заставляет смотреть в глаза. — Назови мое имя, Цин.       Он точно не его, лишь свой собственный, но тело от такого только вздрагивает, а попытка держать собственные мысли в узде оказались тщетными и стали волной распространяться по телу.       — Фэн.       — Я просил имя.       Му Цин просил его не доводить, но и тут был послан чужой рукой, что любовно поглаживала сокральное место, то приближаясь ближе, то вовсе оказываясь слишком далеко.

Его Божество подлец.

      — Фэн Синь.       Замечая то, как сильно начинает хмурится Его Божество, а пальцы проникать достаточно глубоко, чтобы коснуться корня Ян, что давно расцветал только на его глазах, лишь глупо похлопал ресницами, когда не заметил знакомого силуэта перед собой, а внизу почувствовал горячее дыхание.

Черт.</center>       Ловя бедрами чужую голову, пытаясь предотвратить непоправимое, с мольбой разглядывал спокойное лицо своего Божества и пытался не поддаваться, даже сейчас, когда его пытались коснуться столь откровенно и помочь расслабиться.       — Я буду кричать.       Его Божество не верит, только ловит кисти, что оказываются в опасной близости от волос, вырывает еще один спешный вздох и помогает погрузиться во влажную негу, точно прикрывая глаза и усмехаясь, пока язык оказывался достаточно близко к острию меча и точно желая приблизить к желаемой разрядке быстрее, чем хотелось бы. <center>«Что же… Что же… Что же ты там хотел?»

      Му Цин уже давно не мальчишка, но тело реагирует слишком откровенно на столь обещающие движения губ, то отпуская, то вновь принимаясь, доводя до молитв ему самому же во время столь будоражащих сознания откровенных звуков, что доносилось с самых глубин бессмертной души.       Откровенно путаясь, чувствуя, что еще немного и пошатнется алтарь, медленно приподнимается на локтях и пытается почувствовать холод фрески, чтобы привести свои мысли в порядок. Загнанно дышит, распаляясь сильнее, медленно тянется подрагивающими пальцами к каштановым прядям, что манили коснуться, мягко пробираясь к самым корням и опасливо сжимает, точно желая оторвать, стоило чему-то внутри скрутиться сильнее, когда что-то длинное коснулось основания корня Ян и пыталось захватить в свой плен так же, как и его мысли.       — Повтори.       — Прекрати... С...Синь, пожалуйста…       Никогда наглый Святой не просил кого-то дрожащим голос о чем-то, всегда лишь в настоятельном тоне и с надменным взором, но сейчас, стоило скользнуть взглядом ниже, чуть не захлебываясь в собственном дыхании, был готов пересилить себя, ведь Его Божество слишком откровенно скользило от самого основания корня Ян к ее острию, смотрело прямо в глаза и точно пыталось довести только золотистыми искрами до исступления.       Содрогнувшись в последним раз всем телом, чувствуя то, как становится слишком легко, будто и сам смог оказаться на Небесах, резко поднял голову к потолку и прикрыл глаза, чтобы не видеть то, как оскверняет собственного бога своей несдержанностью.       — Выглядишь как девица из Богадельни, а не Святой при служении.       Его Божество ведет нечестную игру, — говорит то, что не сможет опровергнуть Святой в течении нескольких минут. Он и не вспомнит об этом, ведь память стирает слова, но еще долго будет припоминать холодными ночами нежные объятия, что всегда казались хрупкими, и мягкие поглаживания по голове с тихими, почти любовными, утешениями, будто дитя пришла в постель к матери с рассказами о самом страшном сне.       — Ненавижу.       Му Цин ненавидит это всепоглощающие чувство чужой нежности, будто и вовсе отвергает всем своим существованием, но молчаливо укладывает голову на грудь и просит пару минут на передохнуть.       Божество молчит, продолжает перебирать взмокшие темные пряди и терпеливо ждет того, кого все же смог проучить за долгие годы издевательств, тянет ладонь к бедру и чувствует то, как её с легкостью перехватывают и убирают от себя, даже не думая продолжать посягательства.       Святой вздрагивает, когда чувствует разливающиеся тепло у своего затылка, явно не желая ощущать благословение собственного бога в столь откровенный момент, но с благодарностью наклоняется ближе и опаляет ушную раковину горячим дыханием, пока тот замирает и глупо смотрит на собственное отражение в холодной фреске.       — Расскажите, генерал Наньян, — слегка наклоняя голову, точно приходя в себя и откровенно облизывая губы, ловит на себе цепкое желание, когда чужие становятся ближе, лишь усмехается и уклоняется вновь. — Сколько верующих удостоились той же чести, что и Ваш Главный Святой?       Му Цин позволяет подойти ему достаточно близко, чтобы почувствовать на собственных губах горячий шепот и крайне тешущие его великое эго твердое «Никто», усмехается и разрешает упасть на собственный алтарь грудью с тихим ругательством.       — Всегда считал ироничным то, что моя сила обязывает каждый день стоять на коленях и дрожать от каждого слова своего Божества, — резко выворачивая руку за спину и заставляя тяжело выдохнуть бессмертного, пока колено находило твёрдую опору между ног в виде алтаря, а ладонь оказалась на талии и резко усадила на бедро с тихим поскуливанием своего единственного бога. — А в наши встречи добровольно на коленях оказывается только Вы, господин.       — Имя.       Его Божество раздражается, когда слышит в момент откровенности о своей божественной сути, пытается уйти от всепоглащающих ласк, тихо вздрагивает и сжимает ладони в кулаках, когда чувствует подобное, но терпит, словно хороший мальчик, чтобы получить долгожданную награду.       Му Цин ее обещает, но вспоминает божественные писания и напоминает о том, что путь к желаемому тернист, потому опускается всем телом на спину господина, слегка прикрывает глаза и опаляет горячим шепотом ушную раковину.       — Синь, мой дорогой Синь, я хочу, чтобы ты знал, — шепот горячий, обманчиво ласковый и мягкий, вновь заставляет позабыть о том, как дышать, заставляя дернуться на встречу и просить большего. — В моих мыслях только ты. Всегда будешь и был, до скончания моего часа.       И этого хватает, чтобы почувствовать через ткань то, как тяжелеет чужое естество, а что-то липкое просачивается через ткань штанов и липнет к бедру.       — Настолько сильно хотели услышать это, что измарали собственные штаны?       — Заткнись.       Му Цин замолкает, как ему и приказывают, медленно приподнимается и опускает ладонь на позвоночник, точно чувствуя то, как напряглись мышцы, а попытки освободиться были провальными с самого начала.

Глупо пытаться, ведь Святой Цин достаточно силен, чтобы удержать собственное Божество.

      Конечно, если бы он хотел, то давно бы освободился от его хватки, ведь смертный не ровня божеству, но иногда, когда Святой дает волю своим мыслям, точно боясь быть застуканным за ними, подозревал, что будь они оба бессмертными, то были равны во многих направлениях.       Жаль только, что то, чему в большинстве случаев поклоняются прихожане, не столь внушительно, лишь было большим, а не гигантским, как любили рассказывать девицы, пряча свои краснеющие личики, стоило только за столь откровенными речами застукать одному из служителей Храма.       — Вы долго терпели, Генерал, позвольте исполнить Ваше желание.       Ловко избавляясь от ткани и спуская штаны с ног, снова слушая тихие ругательства и резко пройдясь ладонью по ягодице, тут же чувствует, как сильно сжалось Его Божество и пыталось снова прильнуть всем телом. Тихо цокая и шепча о том, что тот слишком торопится, подхватывает за коленку и помогает уложить ее на алтарь, пока сам искал в собственных рукавах то, без чего никогда не выходил из своей комнаты, — ароматное масло с резким запахом, что ни раз приводило в чувство послушников, которые до сих пор не привыкли к некоторым постам в Храме и падали в голодные обмороки.       — Цин.       — Не торопи, — закатывая глаза, чувствуя, что то, как Божество снова окрепло внизу, тяжко вздыхает и снова наклоняется, чтобы оставить мягкое касание губ на загривке. — И не стони громко, иначе услышат.       Му Цин давно обучен сдержанности, потому и добиться чего-то большего, чем громкий вздох не получится, а вот разгоряченному Божеству нужно не многое, чтобы стать постыдливее, чем девица в Весенних Домах в руках искусного любовника.       Масло оказывается достаточно, чтобы пальцы покрывал плотный слой жидкости, резко прижав к алтарю, слыша приглушенный вздох, остановился на полпути и опасливо посмотрел на двери, — где-то там, не так далеко, Фу Яо подготавливает комнату для вечерной мольбы, потому нужно быть тише.       — Синь тише, будь тише.       Тихо шикая на того, кто от легкого поглаживая стал громче его, резко закрыл ладонью рот и помог опереться о плечо, пока сам сильнее прижимался к его щеке и шептал о тишине, точно доводя своими выходками до очередного…       —… скоро Святой Цин придет, пожалуйста, давайте уйдем.       За дверью слышится голос одного из послушников, а после разносятся громкие возгласы, если он не ошибается, то это был один из аристократов, который являлся в воскресные дни и просил Благословения, ведь отправлялся к дочери на другую сторону света.       — Ты хорошо держишься, умничка.       — Вы не понимаете, мы должны уехать уже сейчас!       Глаза божества медленно закатываются, только вводя палец достаточно глубоко и начиная в нем двигаться, а стоило опустить взгляд ниже, как в полумраке оказался еле видный силуэт корня Ян, что при каждом повышенном голосе за дверью начинал вздрагивать и сочится белесой жидкостью.       — Мечтаешь быть застуканным, Генерал Наньян?       Золотистый взор приоткрывается, а кадык вновь заходится ходуном, когда вопрос, что некогда вертелся на языке, оказался озвученным шепотом, точно в тот момент, когда за дверью резко замолчали, будто пытаясь прислушаться к тому, что происходит здесь.       Му Цин соврет, если скажет, что никогда не думал об этом, как и о желании, но слышит тихую усмешку и понимает, — он и сам не лучше, а собственный позор упирается в бедро Божества, пока внутри оказывается второй палец.       — Давайте подождем, совсем скоро они выйдут и Вы сможете увидеться со Святым Цином.       — К черту вас! — грубый голос в коридоре комнат и попытка толкнуть дверь заставила резко вздрогнуть обоих. — Я подожду, но поторопите их.       Никто торопить не будет, но думать обратное было волнующие, как и слышать то, как тяжело вздыхает за дверью послушник и легкой поступью уходит, позволяя убрать ладонь от губ божества и посмеяться с его глупого вида.       — Весело тебе, да.       Замечая обидчивый золотистый взор на себе, тихо кивая и помогая повернуться лицом к себе, наклоняется достаточно близко, чтобы осуществить желание божества и мягко коснуться своими губами чужих.       Его Божество разочаровывается, когда вновь не может задержаться на желанных устах чуть дольше обычного, но с предвкушением усаживается на алтарь, когда замечает в полумраке чужое желание, прикрывает глаза и цепляется за плечи Святого.       — Будь ти-       — Тише, да, я понял, вставь уже, — он не обещает этого, но уже достаточно давно находится в подвешенном состоянии и желает продолжения того, что происходит сейчас. — И не думай спрашивать каждые две минуты о моем самочувствии.       Му Цин и не собирался, точно нет, но исполняет чужое желание и помогает почувствовать себя полностью за раз, ведь так захотело Его Божеству, подхватывает за ягодицы, чувствуя, что тот достаточно крепко сидит на его бедрах, слегка подбрасывает и слышит громкий стон над ухом.

Точно издевается.

      Хмуро смотря в золотистые глаза, что выглядели виновато, все же опускает вновь на алтарь и с тяжелым вздохом копошится с собственными одеждами, открывает плечо и приглашающим жестом помогает найти губами нефритовую кожу ключицы, которую обещают истерзать до синяков и крови.       Прикрывая глаза, пытаясь держать не только Божество, но и себя самого, нещадно краснея от слишком откровенных шлепков, впиваясь ногтями в ягодицы бессмертного любовника и с тяжелыми вздохами пытался запомнить желаемое чувство.       С каждым толчком Святой был все дальше от своего непорочного пути, а с желаемыми стонами под ухом, которые не могли скрыть даже покусывания, заставляли думать, что он и вправду самый особенный из всех слышащих божий глас.       Ему нравится чувствовать то, как Его Божество награждает за каждое слово, сжимает в стертых границах между сном и явью, пытается точно порвать на спине одежды и впиться сильнее зубами, оставить свои следы и еще долго вздрагивать, шепча о том, что он лучший.       — Цин… Я… Поч-       Целуя в шею, шепча о том, что можно, чувствует резкий запах крахмала, будто снова помогал на кухне чистить картошку, усаживает на алтарь и пытается уйти, но сдерживается чужими бедрами и глупо заканчивает внутрь.       — Ты н-       — Заткнись.       Святой замолкает, обнимает за талию и чувствует взаимность, укладывается щекой на чужое плечо и прикрывает глаза, — кажется, что он устал сегодня намного больше, чем обычно.       Расцепляются они только тогда, когда палочка благовония, точно зажженая в их приход, наконец-то догорает до конца, хотя, возможно, та уже давно это сделала, а они просто не заметили, лениво одеваются и помогают друг другу прибраться, при этом пытаясь привести комнату в божеский вид.       — Собирают Святых со всего Юго-Востока на войну с Западной Цзинь, — голос, что некогда охрипши шептал о любви, стал грубее, а стоило повернуться и заметить упрямый золотистый взор, как тут же кивнул. — Ты же пойдешь, так?       — Я должен защищать чужие жизни до конца своих дней, — не видя в этом ничего плохого, открывая двери, пропускает первым господина, чьи глаза снова потемнели, только кивнул. — Давал обещание.       Закрывая двери с другой стороны, замечая, что никого в коридоре не нет, усмехнулся и вновь накинул на голову белоснежную пелену, но стоило повернуться, как Его Божество резко прижимает к стене и тяжело вздыхает, когда вновь не видит всей картины.       — Есть много других Святых, не стоит Храмам лишаться сразу всех.       — Господин Нань.       — Святой Цин, я прошу Вас, — замечая, что тот пытается освободиться от его хватки, резко опускается к лицу Святого и пытается высмотреть хоть что-то, кроме долга. — Берегите себя и дождитесь следующей Весны.       Му Цин не обещает, что доживет до следующей встречи, но позволяет коснуться собственных губ через белоснежную пелену, почувствовать преграду в виде струящейся ткани сотканной из тонкой нити между ними, и еще долго держать за руку, что боялся отпустить с самого их выхода из комнаты.       — Господин Нань, — улыбаясь, чувствуя некую горечь, подает ладонь и чувствует чужую, все так же горячую, в своих. — Я благословляю вас на дальнюю дорогу. Не забудьте возложить почести Генералу Наньяну.       Серебристый свет, что струится из рук Святого, резко прекращается, а чужие губы касаются покрытой темной тканью костяшек пальцев и клянутся повторится вновь.       — Я буду молится за Вас, Святой Цин, Всем Богам, которых знаю, — останавливаясь чуть дольше, желая быть рядом не жалкие полчаса, поднимает голову на Святого и обещает. — Да прибудет с Вами удача Генерала Наньяна и присмотрит за Вашим состоянием.       Му Цин пытается выглядеть спокойнее, когда замечает в проходе Фу Яо, что тут же склоняется перед гостем, объявляет о готовой комнате своему наставнику и неловко улыбается, когда замечает чужие сцепленные руки.

И он уходит.

      Снова уходит на сезон, чтобы вернуться с Небес и продлить их время на час, но время наглого Святого не пожалеет, и об этом знают оба.       — Вы, кажется, влюблены в этого господина?       — Послушник Яо, запомни это раз и навсегда, — замечая то, как смутился помощник, все же помотал головой и опустил ладонь на плечо. — Мы желаем непостижимого, но, как бы мы не пытались стать к этому ближе, оно останется таковым. Пойдем на ужин, Яо.       Фу Яо не поймет его слов, ведь не знает о Божественной сути постоянного гостя, никто, кроме Его Святого.       Пожалуй, когда-нибудь и его не станет, не важно как, тогда на его придет кто-то другой и это будет нормально, но пока придется заниматься делами Храма.