Вампирская жатва

      Семья Камо приехала в Париж в 1814 году, не планируя задерживаться надолго. После смерти матери отец, который любил свою жену, от горя погрузился в работу, из-за чего ему потребовалось срочно отправиться в Европу. Для чего — он никогда не говорил. Считал, что детям лезть в это дело ещё рано, и он был прав.       Отец быстро нашёл во Франции замену: роковую женщину двадцати восьми лет по имени Анри. У неё за плечами было два покойных мужа, унёсших, как она сама утверждала, смертельные болезни.       Анри была дочерью одного из богатейших судовладельцев, который имел в собственности и ресторан. Подобные заведения только начали набирать популярность, из-за чего богатство семьи Борель только росло.       Глава семьи Камо и сам был не менее богат. Он был красив и имел азиатские корни. А ещё — густые чёрные волосы; долголетие, из-за которого старость долго не трогала его кожу; отличительный высокий рост и непривычные для европейцев манеры. И это были не все причины, почему Анри вышла замуж за главу семьи Камо. Так они и задержались в Париже ещё на много лет.        Еще одной причиной стали четверо детей Камо. Анри полюбила их всех, а одного даже слишком.       Чосо едва исполнилось четырнадцать, а госпожа Борель уже проявляла к нему настойчивость и излишнее внимание, особенно в отсутствии отца. Чосо был серьёзным старшим братом, которому не хватало родительского тепла. И он, будучи ребёнком, спутал женский интерес с материнской любовью, поэтому не видел ничего подозрительного в поведении Анри.       «Тебе уже нравится какая-нибудь девушка?»       «Наверное, твой отец скоро решит, что тебе пора жениться».       «Как же повезло твоей будущей жене!»       «Женщины очень коварны, особенно если ты богат. Но запомни: я, как твоя мать, буду всегда тебя оберегать!»       «Ты очень красив, красивее своего отца. Словно твоё тело и лицо выточил из мрамора сам Микеланджело».       «Ты становишься мужественным, а твой взгляд взрослее тебя самого. Наверное, девочки от тебя без ума».       Возможно, в этих словах не было чего-то страшного или постыдного, Анри и правда вела себя как любящая мать, стараясь взрастить в Чосо мужество и научить его ценить себя. Если бы только она не касалась его слишком часто. Каждая её подобная лесть, которую Чосо слышал несколько раз в день, сопровождалась прикосновениями. Иногда они были наигранно случайными, иногда нескрываемо намеренными. Анри любила обнимать Чосо, особенно когда он почти достиг её роста.       1815 ГОД, ПАРИЖ       Ему исполнилось пятнадцать. Мальчик стал выше, шире в плечах, но он всё ещё оставался совсем юным. Голос только начал стремительно ломаться, а лицо — приобретать мужественные черты.       — Твой французский стал куда лучше, — похвалил его отец на следующий день после дня рождения, когда им удалось пообщаться больше, чем пятнадцать минут.       С ними тогда была госпожа Борель, поэтому они разговаривали только на её родном языке.       Французскому Чосо учила Анри. В тот вечер, когда отец похвалил его, Чосо пришёл в кабинет. Госпожа Борель ждала его там после ужина почти каждый день, где им никто никогда не мешал.       — Я хочу поговорить с тобой, — она неловко пробежалась взглядом по полу и подошла к Чосо, который сидел за столом и молча выводил французский алфавит каллиграфическим почерком уже в сотый раз.       На нём была его любимая свободная белая рубаха, сшитая из дорогой лёгкой ткани, привезённой специально из Японии для семьи Камо.       — Ты в последнее время сам не свой. Что-то произошло?       — Всё хорошо, госпожа Борель. Я всего лишь устал. Слишком много учусь и слежу за сестрой и братьями. Они порой слишком утомляют.       Анри ушла к своему стулу, взяла его и вернулась к Чосо. Она села напротив, элегантно откинувшись на мягкую спинку.       — Тебе нужно расслабиться. Нельзя напрягаться, это вредно для здоровья. Говорят, что женские ласки помогают успокоить мужчинам нервы.       Чосо знал, что Анри часто говорила странные и глупые вещи. Но от этих слов он дёрнулся на стуле, будто его ударили по щеке, вцепился в подлокотники и широко раскрыл глаза.       — Только не говори об этом отцу. Мы же не хотим, чтобы он сердился? — голос Анри звучал томно, тихо. Чосо неотрывно смотрел на неё.       Да, стоило признаться самому себе, что он часто поглядывал на декольте этой женщины, но только из мальчишеского любопытства. В этом возрасте любое декольте кажется притягательным и любопытным, особенно когда тебе тычут им прямо в лицо уже больше года.       — Можем начать с изучения, как считаешь? — спросила она, пока Чосо молчал и просто наблюдал в изумлении за Анри.       Она наклонилась, спокойно сняла жёлтые туфли на невысоком каблуке и бесстыдно закинула голени на ноги испугавшегося юноши. Она, не стесняясь и словно забыв о своём Боге, подняла юбку непозволительно высоко, выше колен.       Чосо только смотрел на женские ноги, впервые видя их так близко. Но коснуться не решался, хотя Анри этого ждала.       — Не бойся. Нас никто не видит, — госпожа Борель закусила нижнюю губу.       Чосо неуверенно положил руки на утончённые голени, еле касаясь их. А Анри будто наслаждалась его невинностью и растерянностью.       Чосо одной рукой повёл по ноге вверх. Осторожно, плавно, не надавливая на кожу.       — Нравится?       Чосо не отвечал, но всё было видно по его лицу: нравилось. И даже слишком. Он стыдился самого себя. И засмущался ещё больше, когда рука уже забралась выше колена, почти нырнула под юбку. Чосо вздрогнул, словно испугался крика совести, и отпрянул.       — Так нельзя, — прошептал он.       Щёки горели, сердце бешено билось. Чосо снова спутал это внимание с материнской заботой, но теперь он не мог понять, кто ему действительно был нужен: мать или женщина.       Он был слишком молод для неё, к тому же они были связаны как родственники, хоть и не кровные. Анри — жена его отца, которого Чосо уважал сильнее всех на свете. Как он мог…       На глаза впервые за долгое время начали наворачиваться слёзы.       — Нет, нет, нет, — заметив, как у мальчишки заблестели глаза, прошептала Анри. Она бросилась к Чосо, села на колени перед ним. — Ну что ты, мальчик мой? Всё хорошо. Ты ведь любишь меня?       Он кивнул, шмыгнув носом, и отвернулся. Стало стыдно, что вообще посмел заплакать, ещё и перед женщиной. Если бы его увидел отец в таком положении, то наказал бы в полной строгости, как он часто делал, особенно с ним, как со старшим сыном.       — А за любовь не должно быть страшно или стыдно. Любовь — это прекрасное чувство, подаренное нам самим Богом. Если Бог одарил тебя любовью, почему ты должен стыдиться этого? Мы просто будем держать всё втайне, ладно?       Наверное, юношеский интерес всё же победил здравый смысл. Да и тяга к теплу не давала ему покоя. Чосо так и оставил их странные уроки французского языка в тайне от отца и вообще от кого-либо. О них не знал никто.       Госпожа Борель не торопила события, она предпочитала учить юношу медленно и последовательно, словно хотела взрастить себе опытного любовника. Как же она ошибалась, думая, что сможет заставить мальчика полюбить её, как женщину…       Спустя несколько месяцев Анри уже позволяла трогать себя где угодно, учила, как это делать правильно, не стесняясь в словах и выражениях. Она каждый раз заставляла Чосо краснеть, но он начинал привыкать к их странным урокам.       И вскоре Чосо впервые познал женщину полностью.       1821 ГОД, ПАРИЖ       У Чосо была жена, жизнь которой забрала неизвестная никому болезнь. По крайней мере её смерть так выглядела.       Её звали Жизель.       Чосо уважал свою жену, но не любил, потому что брак, как оно повсеместно бывало, заключили только из желания и выбора родителей с обеих сторон. Но на похоронах одну слезу всё же пустил. Скорее из жалости к молодой девушке, ведь тогда, год назад, ему было двадцать, а ей всего шестнадцать. Они уже сухо планировали детей, потому что того требовали родители и традиции.       У его Жизель была не только утончённая красота, но и острый ум. Но её прекрасная внешность в обществе того времени была, к сожалению, высшей ценностью. Никому не нужны были её размышления о прочитанных книгах знаменитых философов или тяга к математическим наукам. Чосо ценил в ней в первую очередь ум, умение красиво говорить и поддержать разговор. Она не должна была умереть так рано.       Анри была счастлива, когда брак Чосо разрушился так быстро. Она этого не могла скрыть, и даже пришла в его комнату в ночь после похорон. Чосо, конечно же, не стал её отталкивать. И всё из-за привычки и желания забыться.       После смерти Жизель Чосо стал более чёрствым, особенно к Анри Борель.       — Ты буквально вырос на моих глазах, стал таким мужественным. Не знай я, кто ты, могла бы подумать, что всю жизнь ты посвящаешь себя военному долгу.       Обнажённая Анри села на бёдра Чосо, выпрямила тонкую спину. Ей было уже тридцать четыре, а она всё ещё не хотела детей. Общество осуждало её, а Анри лишь думала о том, как бы поскорее встретиться с любимым молодым человеком втайне от всех.       — Твои руки, губы, тело, мужское естество — всё в тебе так прекрасно. Я знаю одного художника из Италии, который искусно владеет кистью и создаёт на холстах шедевры масляной краской. Ты же создаёшь невидимые шедевры собственным телом. Всё, что ты делаешь, как ходишь, как говоришь — искусство.       — Госпожа Борель, нам не стоит задерживаться надолго.       Спустя шесть лет его голос совсем огрубел, стал бархатным тенором, который можно было слушать бесконечно, как музыку знаменитых талантливых композиторов. И за шесть лет ему надоела лесть этой женщины, что называла себя наедине его любовью, а в обществе — матерью.       — Госпожа Борель… — промурлыкала эхом женщина, прижимаясь грудью к его обнажённому торсу. Она прикрыла глаза и легонько, словно прикосновением лепестка розы, коснулась его губ. — Каждый раз от своего имени из твоих уст я чувствую дрожь в коленях.       Чосо подозревал, что Анри приложила руку к смерти его жены. Доказательств не было, только доводы, поэтому единственное, что Чосо мог сделать — это охладеть, отстраниться. Да и он никогда не любил её. Сначала это был интерес, потом их отношения переросли в привычку, от которой Чосо не мог отказаться. Уже и отцу смотреть в глаза стало куда проще, чем раньше. Стыд больше не мучил его. Наверное, вместе с голосом погрубела и душа.       — Господин Камо, Вы сегодня слишком сердитый, — госпожа Борель посмеялась, вытянувшись на руках, которыми она прижалась к крепкой мужской груди. — Ты сегодня не в духе?       — Просто устал.       — Я люблю тебя, — прошептала она и легла на его грудь, сложив руки на широкие плечи.       — Знаю, — шепнул он, смотря поверх её макушки, положив руку под голову и неторопливо поглаживая золотистые кудри роковой француженки, которая так отчаянно пыталась занять его сердце собой.       1824 ГОД, ПАРИЖ       На одной из центральных улиц столицы Анри Борель устроила танцы с едой и напитками для гостей, установив на небольшом поле шатры для отдыха. Под ними стояли деревянные лавочки и столы, за которыми можно было отдохнуть.       Были приглашены и гости Камо-старшего. Делегация из пяти человек вместе с толпой личных слуг прибыла во Францию из Японии ещё пару недель назад. Для них было честью побывать на одном из праздников Анри Борель, которая устроила его неизвестно по какой причине. Для всех это оставалось тайной.       Чосо скучал на празднике. Он не любил танцевать, особенно в толпе людей. Да и в целом в последнее время всё, что касалось Анри, начинало его раздражать. Ему было уже двадцать четыре года. Взрослый мужчина, которому хотелось свободы. Мужчина, который был заперт в клетке, и ключи от неё были только у отца и Анри. Он страдал много лет, а выбраться не мог, будто был слабаком без голоса и желаний.       Шестнадцатилетняя сестра Суми кокетничала с долговязым брюнетом, который был старше её лет на десять. Чосо не препятствовал, хоть и злился, глядя на эту картину. Он боялся, что взрослые мужчины испортят однажды его любимую и единственную сестру так же, как это сделала с ним Анри в его пятнадцать лет. Только вот Чосо мужчина, который сможет выбраться из этих колдовских пут рано или поздно, а Суми — юная девушка, которой освободиться самостоятельно уже не удастся. Время и нравы.       Чосо сидел под шатром и пил красное вино, глядя со стороны на дам в пышных платьях и мужчин в шляпах. Они устроили под солнцем настоящий пчелиный гул, только с разговорами, смехом и плясками.       — У меня для тебя замечательная новость! — Анри оттащила Чосо в сторону, пока его отец со своими друзьями из родной Японии стояли подальше от толпы и курили крепкие сигары.       — Вы сама не своя, госпожа Борель. Что случилось?       Они отошли как можно дальше, за кусты и деревья, прячась от гостей у небольшого пруда, на котором плавало около пяти уток.       — Пока расскажу только тебе свою радость. Я беременна, — шепнула Анри и, краснея от счастья, широко улыбнулась. Она спрятала лицо ладонями, словно боялась восторженно закричать, и посмотрела на Чосо.       Сначала он принял её слова за ложь и непонятный шум на фоне шелеста ветра и музыки, которая глухо доносилась до их ушей.       — Беременна? — негромко уточнил Чосо, словно надеясь, что услышал неправильно.       — Я два года этого ждала. Мне много лет, врачи говорят, что опасно так поздно рожать, но у меня крепкий организм, прогнозы на роды хорошие. И это уже точно. Это твой ребёнок, — вдохновлённая Анри словно и не подозревала, в какой опасности они оба оказались. Она взяла Чосо за руки. — Ты не представляешь, как я счастлива! Я хочу развестись с твоим отцом и стать твоей женой.       Лицо Чосо исказилось от отвращения к самому себе. Он мог разрушить их семью, мог заставить отца снова страдать. Внутри вскипела злость.       — Мне нужно подумать об этом.       Его голова закружилась и от неожиданной новости, и нескольких бокалов вина, которые разлились в крови из-за поднявшегося давления.       Анри решила не торопить его, оставшись наедине со своим счастьем. Она и не была против. Госпожа Борель спокойно вернулась к гостям.       Чосо затошнило. Он выпил ещё один бокал, который держал трясущимися руками, словно был запойным алкоголиком. Но на самом деле его трясло от ужаса. Если отец узнает, если Анри ему скажет правду о них…       Нет, нужно было отвлечься.       — Неважно выглядите, господин Камо.       Чосо поднял голову, поморгал и увидел перед собой мужчину, который словно услышал крики о помощи внутреннего голоса. Высокий, широкоплечий, обаятельный, сошедший словно с самой искусной в мире картины. В его карих глазах Чосо будто на секунду увидел собственное ничтожное отражение. Нужно было взять себя в руки. Он старший ребёнок, старший сын и гордость своего отца. Нельзя опускаться до трусости.       Только успокоившись, Чосо понял, что с ним говорили на японском. И он с облегчением заговорил на родном языке.       — Не беспокойтесь. Я просто перегрелся на солнце. И вино в голову ударило. Вы, кажется, Рёмен Сукуна? Я вчера видел Вас на приёме у отца.       — Всё верно, — он улыбнулся. — Не желаете прогуляться? Я не люблю подобные праздники. А нам, думаю, есть, что обсудить.       Чосо согласился сразу же только потому, что хотел как можно скорее сбежать отсюда, чтобы забыться.       Сукуна, с которым оказалось легко разговаривать, смог расположить Чосо к себе. Камо рассказал ему о душевной боли: что он давно встречается с женщиной, которую не любит, но к которой слишком сильно привязан и душой, и телом. И она от него беременна. Но имя и тот факт, что эта женщина — его мачеха, Чосо уточнять не стал. Пьяный язык развязался, Чосо наговорил, возможно, лишнего, но на душе стало легче. Он признался, что его жизнь стала настолько ничтожной и несчастной, что ему уже страшно представить, что будет дальше.       Ноги несли в неизвестность по оживлённым улицам Парижа, пока не начало темнеть. Сукуна, словно зная все здешние пути, даже мелкие тропинки и подворотни, завёл Чосо в одно из популярных заведений, но Чосо не сразу обратил внимание на вывеску. Да и бывал он здесь впервые.       Внутри двухэтажного большого здания они пили, общались обо всём и ни о чём. Сукуна обратился к хозяину этого местечка и заказал двух куртизанок. И Чосо даже сначала не услышал, что речь шла всего об одной комнате.       Выпивка и боль разом подействовали на Чосо, как яд, меняющий разум. Ему казалось, что в него вселился сам Дьявол, толкающий к греху.       Чосо и не помнил, как оказался в просторной, чистой комнате. Не помнил, как куртизанка сняла с него пиджак, рубаху, штаны… Плохо помнил, как вообще оказался на кровати. Голова кружилась, а каждое прикосновение чужих женских губ и ладоней казались для него пиком наслаждения. Тело реагировало так, словно он вновь стал невинным юношей, который ещё ни разу не трогал женщину.       Его целовали обе девушки, потом одна, потом вторая… Со стороны послышались стоны. Комната кружилась, плыла. И почему-то куртизанка вспоминала от восторга Бога, когда Чосо коснулся её. Наверное, даже когда был до ужаса пьян, он не мог забыть всё, чему его научила Анри. Ему нравилось доставлять женщинам удовольствие, именно от этого он получал собственное наслаждение.       Он смутно помнил кровь на чьей-то шее. Или это воображение разыгралось из-за алкоголя.       Чосо впервые ощущал себя настолько свободным, что даже забыл, кто он, откуда родом, какой сейчас год и какое время суток. Мужчина словно находился на пиру в аду.       Сукуна был менее пьян. Не жалея куртизанку и беря ее сзади, впиваясь в бёдра и погружаясь грубыми толчками, он коснулся пальцами шеи вспотевшей от усталости девушки. Два пальца, испачканные кровью, потянулись к Чосо, коснулись его открытых губ, погрузились внутрь, дотронувшись до расслабленного языка. Чосо ощутил кровавый привкус и мужские пальцы во рту, но сопротивляться не стал.       Чосо нависал над женщиной сверху, с трудом держась на слабых от алкоголя руках. Чувство свободы оказалось куда сильней, чем вино, поэтому он даже не выглядел уставшим. Он не хотел никому и ничему отдавать это ощущение раскованности.       Снова помутнение, и Чосо уже лежал на спине, пока куртизанка ласкала его член губами и языком. Кажется, у неё были русые волосы. Или рыжие. Он плохо помнил.       Сукуна вновь брал эту куртизанку сзади, пока она пыталась доставить Чосо удовольствие. Вторая водила ладонями по его телу, целовала соски, шею, рукой ласкала мошонку, сдавливая её.       — Вам нравится? Приятно чувствовать себя свободным? — спросил сбивчиво Сукуна, стоя на краю кровати на коленях. Он быстро двигался сзади девушки, смотря сверху вниз на Чосо, лежавшего на подушках. — Ведь нет ничего важнее свободы. Правда, господин Камо?       — Д-да, — выдохнул он, задрав голову от резко накатившего удовольствия, которое усилилось в десятки раз.       — Сядь на него сверху, милая, — Сукуна ударил девушку по ягодицам. Она вскрикнула и послушалась. Пересела на Чосо и погрузила его член в себя.       — Не шевелись и не кричи, — ведя по её плечам, шепнул Сукуна.       Девушка почему-то вновь послушалась, легко улыбаясь и ловко пружиня на голенях. Чосо кулаками собрал простыни под собой, тяжело задышал, даже стал издавать негромкие стоны, пытаясь их сдержать. Было слишком стыдно стонать.       Помутнение мешало смотреть отчётливо, но Чосо увидел ярко-красный блеск в глазах Рёмена. Сукуна приоткрыл рот с удлинившимися белыми клыками и вонзился ими в шею девушки. Она только вздрогнула, легонько вскрикнула, не переставая двигаться. Вторая девушка целовала Сукуну со спины, лаская руками его член.       Чосо на секунду потерялся между реальностью и воображением. Он не сразу осознал, что выдумки здесь и вовсе не было. Кровь потекла по ключице худой белокожей девушки, по линии её маленькой груди, прокатилась по рёбрам, мимо пупка и уже с ноги капнула прямо на низ живота Чосо. Он вздрогнул, широко распахнул глаза, пока Сукуна смотрел на него томным взглядом.       Ему было стыдно признать, но именно в этот момент Чосо достиг своего пика. Он расслабился после оргазма, чувствуя эйфорию, смешанную с ужасом.       Девушка слезла с Чосо и, словно сомнамбула, отошла в сторону. Сукуна неторопливо подобрался к Чосо, словно хищный зверь, расставил широко ноги по обе стороны от него и упёрся руками в кровать, нависая над ничего не понимающим обнажённым парнем, который вспотел и тяжело дышал. Чосо не мог оторвать взгляд от красных глаз Сукуны и его острой, хитрой улыбки.       — Дьявол… — шепнул предположение Чосо, но остальные слова просто застряли в горле.       — Такое красивое лицо, — сказал Сукуна, вцепившись в подбородок Камо и задрав его голову. Чосо тяжело задышал. Ему стало холодно от тени Рёмена Сукуны, красноглазого чудовища, который словно выбрался из Преисподней. — Ты отчаялся. Заблудшая душа, которая требует свободы. Хочешь получить её?       Чосо молчал, замерев в ужасе. Он продолжал сжимать кулаками простыни.       — Ты хочешь забрать мою душу?       — Нет, — Сукуна хрипло посмеялся. — Мне не нужна твоя душа. Зачем забирать то, что почти мертво? Нужно лишь твоё желание остаться навечно молодым и покинуть родительский дом, стать свободным, иметь весь мир у своих ног, стать нечто большим, чем просто потерянным мужчиной, которым управляет семья и какая-то женщина.       — Хочу… Хочу свободы, — эти слова словно вытянули из Чосо щипцами откуда-то из голосовых связок.       Чосо почти перестал дышать. Сукуна сел на колени, всё ещё расставленные по обе стороны от мужских ног, и сделал надрез острым ногтем над своей ключицей. От глубины такой раны мог остаться кривой шрам. Потекла кровь.       — Сядь, — приказным тоном сказал Сукуна.       Чосо послушно сел. И Рёмен притянул его за шею к себе, заставляя прижаться губами к ране. Слишком мерзко, слишком интимно — всё было слишком. Голый мужчина заставлял его прижаться почти к шее ртом, для Чосо это было ниже его достоинства. Но он не мог контролировать себя, не мог остановиться перед заманчивым предложением стать свободным, иметь возможность сбежать куда угодно, лишь бы не быть связанным пленником собственного дома.       Кровь текла по губам, противно лилась по пищеводу.       — Осталась самая малость, — поглаживая Чосо по спутавшимся длинным волосам, как беззащитного оленёнка, сказал Сукуна. — Умереть.       Он прижал голову Чосо к себе. Тот даже не успел ужаснуться, не успел ощутить адреналин. Сукуна обеими руками свернул молодому мужчине шею и позволил его бездыханному телу упасть на кровать.       Сукуна коснулся обеих девушек, стал поглаживать их по плечам и сказал:       — Оденьте его прежде, чем он очнётся. Никому не хочется восставать из мёртвых голым.