Денди и Бродяга

4.Площадь Гриммо, 12. Гарри? А ты меня ждал? Прости, малыш… Какая-то чухня выходит в последнее время, стоит мне только напиться… Эй, Кричер! Свари-ка кофе. Да, радуйся, ушастая тварь, на твоей улице праздник, хозяин Сириус пьян и сапогом запустить не может – ругайся хоть до утра… Гарри, посидишь со мной ещё немного? Полчасика, а? В знак того, что не сердишься… Нет, не бери с меня сейчас никаких обещаний. Я завтра без думосбора не вспомню, чего по пьяни наобещал. Проходили, знаем. Ты просто выслушай, ладно? Если есть на свете фраза, которую я всей душой ненавижу – так это магловское присловье про отцов, детей и кислый виноград. Что киваешь? Тоже слышал от тётки? Вот и я о чём говорю. Если я или Джейми по мальчишечьей придури залезли в чужой виноградник, то при чём тут ты? Или почему тогда у меня самого на зубах ничего не скрипит? Уж у моих ли предков не хватило грехов на совести? Одна маман чего стоит… Но чего-чего, а её тени я уже давно не чувствую за плечом. Может быть, дело в том, что никогда я не был любящим сыном? Это Редж и жил, и дышал только ради ее одобрения, а мне эти игры наскучили лет в шесть. Помнится, она тогда пообещала, что каждый магл, с которым я заговорю, умрёт у меня на глазах, на что я преспокойно ей заявил: «Значит, я вырасту, убью тебя и буду знаться с маглами сколько хочу». Да уж, мы с ней друг друга стоили… И какой был бы смысл за неё отыгрываться на мне, если я у неё, выродок этакий, сам от рук отбился? Это мелкий, бедняга, принял на себя все долги и выплатил сполна, а я… Я, наверное, был для них с отцом хуже всякого наказания. Ничего они со мной поделать не могли – ни при жизни, ни после смерти. Говорят, со щенками всегда так: привязаны к матери только пока не встанут на лапы, а там уж сами выбирают, за кем им бежать. Как я побежал за твоим отцом; как за тобой, в свой час, рванули Рон и Гермиона. Мы сами чуем, кто наш хозяин, сами знаем свою стаю и вожака… при чём тут родительский виноград? Почему нам всегда кажется, что наш выбор был сделан задолго до нас? И почему тогда вместо тех, кто всё детство стоял у нас над душой, мы наследуем судьбу и долги людей, которых почти не знали? Со мной и дядей Альфардом так оно и вышло. Не то, чтобы меня напугало пророчество: фамильные проклятия не такая уж редкая вещь. Тут всё просто: либо оно есть, либо нет, а значит, и думать о нём нечего. Обидно было, что он так мне и не доверился – это да. Вот только не оставляло меня какое-то странное подозрение… Будто и впрямь, помимо чёрной шкуры и Блэкстоуна, в наследство мне досталось что-то ещё. Будто он знал мою судьбу и не решался предостеречь до последнего часа, а теперь пытался мне что-то сказать из могилы. Но было поздно… С предостережениями, знаешь, всегда так: либо их не слушают, либо уже поздно. Так что я сам во всём виноват, и платить буду сам… Сам! Не хватало ещё тебе на зубах оскомины от моего сусла… …Полнолуния в Блэкстоуне всегда были короткими. Ещё при жизни дяди Альфарда нам разрешалось творить в парке всё, чего душа пожелает; ну да разве четверым оболтусам в лунную летнюю ночь хватит какого-то парка! Я и оглянуться не успел, как Сохатый помахал нам белым флажком на корме и вылетел за Барьер. Рем нёсся вдогон, стелясь над травой, Хвост верещал от восторга в своём кисете… Поворачивать было поздно, и я рванул со всех лап за ними. Наши ночные забеги… Вдохновенная морда Рема со светящимися глазами… Когда я его потерял? Как вышло, что без вожака наша стая – больше не стая? Глупый вопрос, конечно. Мы с Джеймсом всегда были главными друг для друга, и вряд ли Рем с Питером могли этого не заметить. Питер… Когда его, чёрт возьми, подменили? Куда делся наш Хвост, хохотун и забияка, и как в его шкуре оказалась эта неведомая тварь? Кому он мстил и за что? Вопросы, одни вопросы… Но тогда мы были счастливы. Едва не переломали ноги и не стёрли лапы по буеракам, переплыли реку (Хвост ехал у вожака на рогах – чуть не лопнул от гордости), пробежались вдоль шоссе наперегонки с припозднившимися грузовиками, напугали компанию каких-то патлатых чудаков за гаражами, выскочив прямо на их костёр… Потом мы с Ремом спели на два голоса лунную песню на радость всем окрестным собакам, и Сохатый наконец взял курс на Блэкстоун. Вот почему в людском обличье нельзя сохранить звериный слух и чутьё, а? Почему ни оленьи ноги, ни волчьи лапы не в силах набрать сумасшедшую скорость байка на ночном шоссе? Разное, совсем разное и на разных языках говорит ночной ветер человеку и зверю, Гарри. С кем пережил вместе и то, и другое, с кем делил и голоса леса, и пение живого железа под собой, и причастность ко всему миру, и одиночество в нём – с тем слова не нужны, чтобы понимать друг друга… Чёрт, как же я пьян. Дурные предчувствия мои вроде бы не сбылись: беловолосой тени нигде видно не было, и чужой запах не потревожил моего носа. Всё то время, что мы носились по магловским пустырям, у меня сердце было не на месте. Я ждал ловушки и не дождался; и только по благополучном возвращении домой понял, что в главную западню всё-таки угодил. Этот чёрт заставил меня помнить о себе. Пусть с досадой, пусть с неприязнью, но помнить; пусть с облегчением, но заметить его отсутствие. Вот же лис! – про себя усмехнулся я и выкинул всё это из головы. Ох, и зря… Когда он заявился в тот же вечер, едва парни разошлись по домам, стоило бы сразу понять, что в доме шпионы. Но я, чёрт бы меня побрал, вечно забываю про эту длинноухую нечисть! Мне бы с самого начала взять с эльфов клятву о молчании, а не ждать, что их преданность достанется мне вместе с наследством сама собой… Но куда там! Я кое-как спровадил незваного гостя, почистил дом от следилок, закрыл камин и лёг спать… а утром Твигги приветствовала меня флаконом антипохмельного и радостным известием, что мистер Малфой опять забыл свою трость. Я рявкнул, чтобы она отнесла её мистеру Малфою и засунула ему сама знает куда; она брякнулась об пол и заголосила, что в Мэнор чужих эльфов не пускают, что она не посмеет и что она плохая служанка. Я махнул рукой и велел отдать трость мистеру Малфою, когда припрётся, но в дом не пускать и мне не докладывать. Она надулась, как мышь на крупу… И в результате стоило мне спуститься в гостиную, как Малфой стоял передо мной как лист перед травой, а Твигги билась о каминную решётку и причитала, что не смеет хамить благородному гостю. Кричер! Пень трухлявый, опять уши греешь? А ну пошёл спать! – Ну вот не умею я с ихним братом… Что ты с ними сделаешь, когда они прикидываются идиотами? А? И я не знаю. Короче, Твигги пришлось отослать. С Малфоем пришлось поздороваться. То есть поздороваться в том смысле, в каком это у нас повелось: - Что, до дома так и не добрался без своего костыля? - Могу предложить зелье от головной боли, – не остался он в долгу, – похоже, кое-кто в нём весьма нуждается… - Нет уж, благодарю покорно, – хмыкнул я, – Лорда своего пои таким зельем от головной боли по-малфоевски. Глядишь, воздух чище станет. - Примитивное мышление, – вздохнул он, – зачем, по-твоему, мне бы вздумалось тебя травить? - Да чёрт вас знает, зачем вы людей травите, – пожал я плечами, – сроду не интересовался. Забрал своё имущество? – Вот и уматывай. Малфоя, как обычно при этих словах, тут же поразила глухота, так что пришлось добавить: - Я вообще-то уходить собирался. Или ты решил остаться здесь? Он усмехнулся – мол, ничего иного и не ждал от меня – и с невинным видом спросил: - Куда так спешно, если не секрет? На охоту? - Какую ещё охоту? – насторожил я уши. Он тут же расцвёл акульей улыбкой: - А ты ещё не читал «Пророк»? - На фига он мне? - Напрасно. Информация, знаешь ли, лишней не бывает. Вот сегодня, например, нас побаловали свеженькой сплетней: на днях, якобы, маглы в наших краях видели и даже слышали волка… Я заледенел. - …Свидетели, правда, были не вполне трезвы и не то чтоб великого ума, однако ж клялись, что волка от овчарки отличить способны. Я фыркнул: - Где ж это они его раньше встречали, интересно знать? Вроде как последние лет восемьсот на нашем острове этот зверь не водится… Он прищурился: - А вот недооценивать маглов не надо. У них свои способы, и любопытства им не занимать. Кто-то из них пытался даже следы сфотографировать, и слава Мерлину, что сейчас не зима… Я пожал плечами: - Да на здоровье. И что с того? - Ну… поскольку доказательств так и не нашлось, отдел Тайн решил не вмешиваться, ну, а Министерство, как всегда, призывает к бдительности. Так что нынче с утра все твои соседи чинят дедовские арбалеты и начищают серебряные болты. - Спохватились… Полнолуние-то уже тю-тю. - Как знать, как знать… Будет ведь и следующее. А политику Крауча насчёт оборотней ты знаешь – всякое появление при маглах приравнивается к нападению, и как следствие ставит вне закона… Премия пятьдесят галлеонов за шкуру. Дикость, конечно, чудовищная, но не я же её придумал. У меня во рту пересохло. А он посмотрел со значением и добил: - На твоём месте я бы получше приглядывал за своими гостями. - За своими приглядывай – огрызнулся я – не у меня же Сивый в приятелях. - Сивый мне не приятель, а деловой партнёр отца, – отозвался он, – и уж он-то сам о себе позаботится. Этот пройдоха как принц Гамлет – безумен только в Норд-Норд-Вест. Ни разу ещё не попадался ни на малейшем непочтении к Статуту. Воровство, разбой, поножовщина, контрабанда – пожалуйста, сколько угодно, но только по сю сторону Барьера. От аврората можно прятаться годами. От тотальной травли надолго не спрячешься, и он это знает. Нарушай все законы магии – и живи припеваючи на свой лад: у Лютного переулка тоже есть свои короли. Нарушь Статут – и ты даже не труп. Тебя просто нет и никогда не было. Пепел развеют, имя сотрут, родным и друзьям подправят память… Статут – единственное в нашем обществе, с чем приходится считаться. Ты не замечал? Девять десятых Министерства работает на Статут. Львиная доля магии уходит на мордредову секретность. Школьные правила – и те подогнаны под него. Тебе до сих пор кажется, что это всё шутки? - Какого чёрта, Малфой? Что тебе вдруг вздумалось душеполезные беседы со мной вести? Он отвернулся и закурил. Мне показалось, что пальцы у него слегка подрагивают. И голос был почти человеческий, когда он, наконец, ответил: - Можешь не верить, но я умею хранить чужие тайны. Уж в «Пророк» со своими домыслами точно не побегу. Просто… не сердись, но каждому живому существу всё-таки лучше среди себе подобных. Что бы тебе ни говорили о том же Сивом, но своих он не выдаёт. Никому. И голод им не грозит, пока он ведёт стаю, и волчат они растят сообща… Словом, выживают вполне успешно. Конечно, пришельцам там не особенно рады, но я мог бы замолвить слово… У меня челюсть отвисла от такой наглости. Вот так, ни за ломаный кнат продавать друзей мне ещё не предлагали. Пристроить Рема в банду к той самой твари, что сломала ему жизнь? Он это серьёзно? Только через полтора десятка лет до меня дошло, что ему это, кажется, и вправду представлялось услугой. Чистокровные понятия о благотворительности – хоть смейся, хоть плачь… - Я не понимаю, о чём ты говоришь, Малфой. Да, признаться, мне и неинтересно. Он вздохнул. - Говорят же тебе, я не выдаю чужие секреты. Если хочешь, могу дать Непреложный обет. Поверь, тебе это ничего не будет стоить. Я хмыкнул. Непреложный обет, как же. И кто его засвидетельствует? Твигги? - У нас с тобой никаких общих секретов нет и быть не может, Малфой. Никогда. Он без спешки докурил сигару. - Ты хорошо подумал? Малфои дважды дружбу не предлагают. - А Блэки сами выбирают себе друзей. И трогать их никому не советуют. Он пожал плечами: - Ну что ж… Значит, друзьями нам не бывать. Жаль, конечно. Но может и к лучшему. Развернулся, и не прощаясь, скрылся в камине. Понятное дело, я тогда решил, что больше его не увижу. Ха! Что усмехаешься, Гарри? Да, мир меняется – Малфои остаются. У них голова устроена не как у других людей: некоторых вещей они не понимают, хоть расшибись. Да ещё уверены, что это мы их не понимаем… Чёрт, о чём бишь я говорил? В тот же вечер, подъезжая к нашему Караван-сараю, я ещё с дороги услышал раскаты смеха. Обычно из открытых дверей на весь двор долбило тяжёлым роком, ну или со двора всё заглушал рёв моторов – но не в этот раз. Я спокойно припарковался, вошёл, не чая беды… да так и застыл на пороге, как под Петрификусом. В глубине у самой стойки, откуда слышался смех, белым вымпелом светилась знакомая шевелюра. Мать твою Моргану! - …И я говорю ему: «Сэр, не будете ли вы так добры объясниться?» На что в ответ слышу: «Чувак, я что-то не догоняю, ты на меня наезжаешь, что ли?» «Как это возможно – спрашиваю – если я, как видите, передвигаюсь на своих двоих?» Он подумал и говорит: «Пошли накатим, может, тогда въеду, что ты мне тут сгружаешь, а то без горючего торможу». Вот так я и понял, что английский мне придётся учить заново… если какая-нибудь добрая душа не согласится побыть переводчиком. С этими словами он наклонился поцеловать ручку ближайшей слушательнице – и одновременно, поклясться могу, стрельнул насмешливым взглядом в меня. Девчонки его окружили со всех сторон, прямо ели глазами – и как только парни до сих пор не вынесли его отсюда на пинках? И тут ко мне подскочила Лекси: - Привет, Блейк! А это Люк, он из Франции. (Даже в щёку не чмокнула, что за дела?) В закрытой академии учился, зацени, а? Ваще как с другой планеты! Его предки отправили практиковаться в английском, а он, зацени, послал их на хрен и рванул из Лондона автостопом по трассе! Зыко, да? Ничего зыкого я не видел. Но и не залипать взглядом тоже было выше человеческих сил. Картина маслом: «Малфой на маскараде». Похоже, за образец он без долгих поисков взял какую-то рок-звезду: кожаные штаны в обтяжку, чёрная майка в облипку, вместо честной куртки-косухи – короткое болеро едва до лопаток, зато всё в бахроме… пижон пижоном, стиляга, богатенький папенькин сынок, чужак, рядящийся под своего, как барчук под пейзанина. Воплощение всего, что здесь отвергали и презирали прежде. Но сейчас почему-то парни глядели с насмешливым одобрением, без злобы, как дворовые псы на выходки пуделя. Кто-то походя хлопнул его по плечу, кто-то чокнулся пивом… и все они слушали! Никто не прерывал, не поворачивался демонстративно спиной, не оттирал его локтем от стойки, намекая, что пора бы гостю убираться подобру-поздорову. Никто даже уходить не спешил! Что он с ними сделал? Конфундус, что ли наложил разом на всю толпу? Или Империо? Или поставил всем выпивку с приворотным зельем? Я глядел и негодовал, глядел – и восхищался его наглостью, глядел и глядел… будто делать мне больше было нечего. Очнулся я только когда он уже откровенно подмигнул мне поверх голов. Что это было: подначка или угроза? Вот, мол, смотри – я всюду на шаг впереди тебя, куда тебе со мной враждовать, недоумку, не успел ты очухаться – а у меня уже полный бар заложников… Или наоборот: вот они, твои приятели, стоило пальцами щёлкнуть – и уже переметнулись ко мне, такому красивому; захочу – ещё и девушку у тебя уведу… и правда, зашептал что-то Лекси на ухо, приобняв за плечи. Кто такая Лекси? – Ну, должна же у всякого порядочного байкера быть своя девчонка, которую он подвозит до дома, посадив в седло позади себя? Она первая меня выбрала: просто подошла после выигранной гонки и поцеловала эдак по-хозяйски, будто сама себя назначила призом победителю. Я, как ты понимаешь, отказываться не стал. На людях мы ходили в обнимку, но прощались всегда на пороге её дома, и зайти я как-то ни разу не попросился. И вот те здрасьте: теперь при всём честном народе она милуется с другим. Наверное, всё же обиделась на невнимание… Я знать не знал, что по здешним законам в таких случаях полагается делать. Морду бить? Предъявлять права на своё? – Только хуже её подставлю. Они же понятия все не имеют, во что я их впутал; этот будет ещё почище несравненной Вальбурги Блэк, дуй её горой! Мне же не поверят, если скажу, что среди них прямо сейчас ходит смерть – и улыбается, и подмигивает мне, и только и ждёт, не выдам ли я, что хоть кто-то из них мне дорог… Убью, в отчаянии подумал я, вот сегодня я его действительно убью. Дай только выманить его отсюда, Мерлин, дай улучить минутку, чтобы ребят не задело… Он как услышал: оставил Лекси и неторопливо двинулся ко мне по проходу между столами. За плечом у него висела гитара, и я подумал, что это тоже часть маскарада: та, дядина, на которой он играл мне вчера, была старинной даже на вид, нездешней работы, о двенадцати струнах; а эта… Вылитая электруха, только без шнура. Он на ней ни аккорда взять не сможет, из чего только трансфигурировал, выпендрёха несчастный! Об этом я и спросил, когда он, проходя мимо, бросил мне насмешливо: «Пойдём, покурим?» - Из трости, что ли? – и щёлкнул её по грифу. Он выгнул брови и оскалился в улыбке: - Узнал? Я польщён. Так поговорим? - Не о чем. - Как знаешь. Твои маглы и впрямь занятные… Я заберу их поиграть на вечерок, не возражаешь? Соскучишься по игрушкам – скажи. Клянусь, мои пальцы сами вцепились ему в кадык и раздавили бы напрочь, если бы с криками «эй, эй, чуваки, что за дела» нас тут же не растащили. Он потирал шею и улыбался. - Всё в порядке, джентльмены, представление окончено. Вы позволите нам выйти во двор и поговорить без свидетелей? Парни поворчали, но расступились. Только Длинный Джо из-за стойки хмуро буркнул: - Полегче там… Во двор мне спуститься не дали. Перехватили на крыльце и вжали в стену, бесстрашно, жадно, ловя губами губы. Я врезал ему лбом, коленом, оторвал от себя и ударом в лицо отбросил вниз на асфальт, но он перекатился, вскочил, и мы закружили по освещённому пятачку у порога, по очереди то ныряя в тень, то попадая в жёлтый круг фонаря. Он был старше, тяжелее, расчётливей, но за мной были ярость бешеного пса и навыки магловской драки. Однако стоило только нам выхватить палочки – и за ним оказались бы три года боевого опыта плюс выучка убийцы. Я вдруг почувствовал это. Тем страннее, что он не спешил её доставать. Грим бесновался внутри меня, только этого и ожидая, чтобы вырваться и покончить с ним – а он всё медлил. Знаешь, вспоминая весь наш с ним роман… Больше всего это было похоже на тот поединок возле бара под скрипучим магловским фонарём. Вечное мельканье света и тени, волчье круженье, ощеренные клыки, вечная готовность вцепиться в горло, когтями вспороть живот – и в то же время невозможность разойтись Мерлин весть почему. Я пробивал его защиту раз за разом, но падая он всякий раз норовил утянуть меня за собой и уже на земле подмять, придавить всем весом, оплести, как удав свою жертву… Я выкручивался, бил его в живот, вскакивал – и всё начиналось сначала. Мы устали, вывалялись в грязи, порядком удалились от крыльца, но ни один не хотел сдаваться. - Сволочь, Блэк, что ж ты творишь со мной? – шептал он мне разбитыми губами в губы. – Я же с ума от тебя схожу… - Не проблема, – хрипел я, пытаясь засадить ему локтем под рёбра, – захочешь по морде – всегда обращайся. Со всем остальным – не ко мне. Он снова извернулся, запалённо дыша мне в рот, удерживая из последних сил, и поцелуй его пах кровью. Я клацнул клыками у него перед носом, вырвался и вскочил, шатаясь, отгоняя шум в ушах; он поднялся следом и тут же согнулся, опираясь на колени. - Доставай палочку, Малфой. Закончим дело раз и навсегда. Он выпрямился, глядя на меня шалыми глазами, а потом развёл руки: - У меня её нет. Я опешил: - Что значит «нет»? - Значит «нет с собой» – ухмыльнулся он, раскинув руки ещё шире, – хочешь проверить? Мне стоило труда не замечать то, что мне хотели продемонстрировать; впервые в жизни я готов был признать преимущество хогвартских мантий. Лицо горело, голова ещё гудела после драки и работать отказывалась. - То есть как – нет с собой? – взгляд мой упал на гитару и куртку, оставшиеся на крыльце – там спрятал, что ли? Так сходи возьми… Он вздохнул и мученически завёл глаза: - Я не взял её, Блэк. Оставил в Мэноре. В семейном хранилище. За кого ты меня принимаешь? Маг с дурной репутацией, из подозрительной семьи отправляется развлекаться в магловский район, да ещё и с оружием! Случись поблизости что угодно – хоть пьяная драка, хоть сердечный приступ у старой леди – доблестный аврорат немедленно спишет это на твоего покорного слугу. Со Статутом не шутят, разве я не говорил тебе? Незаконное применение магии к маглам – срок до восьми лет Азкабана, если ты не из соответствующего отдела в Министерстве… и если не сумеешь доказать своё алиби. Так что палочка в сейфе, и в случае чего – отец и домашние эльфы свидетели, приори инкантатем и веритасерум мне в помощь. - Врёшь, – выдохнул я, – хочешь сказать, что сейчас, – я кивнул в сторону бара, – всё это удалось тебе просто так, по щелчку пальцев? – Он засиял злорадной улыбкой: - Увы и ах. Знаешь, маглы так внушаемы… Неужели по себе не замечал? Ни разу? Да ладно тебе… Хочешь сказать, тебе чего-нибудь стоило заслужить их доверие? Или хоть раз кто-то из них поглядел в твою сторону, когда тебе не хотелось быть замеченным? Тут не нужна палочка, это же примитивный уровень… Они называют это не магией, а маг-не-тиз-мом. Никогда не слыхал? На свой лад они к нему весьма восприимчивы. Попробуй. Хочешь, научу? Опять он издевался, подлец, и смотрел на меня не отрываясь, и лапал глазами, и только дурак бы не понял, что этот самый маг-не-тизм прямо сейчас вовсю используют на мне. Я решил подыграть и с дельным видом покивал головой. - Ага, слышал. Это, вроде, такая фирменная примочка. «Зубы заговаривать» ещё называется. Он рассмеялся и продолжал как ни в чём не бывало: - Самое странное, что чем их больше, тем легче с ними проходит этот фокус. Одиночка, если с характером, запросто может заупрямиться, но зато нет ничего проще, чем очаровать толпу. Они будто заражаются друг от друга тобой… ощущение не без приятности. Если среди общих улыбок нарвёшься хоть на один недоверчивый взгляд – будь уверен, что перед тобой сквиб. Правда, эта власть всегда на один вечер; с глаз долой – из сердца вон, как они говорят… но нам ведь больше и не надо, верно? Мы же с тобой – не старина Гелли, чтобы повелевать массами… да у него и методы были иные. Наверное, на этом они с бывшим лучшим другом и разошлись – на методах. Дамблдор всегда предпочитал обрабатывать людей поодиночке… Ты, кстати, знаешь, что они были любовниками? Альбус и Геллерт? - Заткни свою пасть! - Опять ты предсказуем… Тебе не скучно быть таким правильным, Блэк? Стоило бунтовать против семьи, чтобы сделаться образцовым примерным мальчиком, хотя и на гриффиндорский манер? - Какое твоё дело, Малфой? Что тебе здесь надо? Какого чёрта ты не оставишь меня в покое? Он опять стоял ко мне почти вплотную, и глаза его в полутьме блестели серебром и безумием: - Жизнь так скучна, Блэк. Давай поиграем? Сделаем ставку на твоих маглов, честно, без всякого колдовства. Если к концу вечера они по-прежнему будут твои, я от тебя отстану. А вот если я сумею заставить кого-то из них плясать под мою музыку… Дай подумать… - На кой чёрт мне с тобой спорить, Малфой? Он пригнулся ещё ближе, его дыхание обожгло мне ухо: - Ну ты же хочешь, чтобы я никогда больше тут не появлялся, верно, Блейк? – и, полюбовавшись произведённым эффектом: - Твоя ставка – пятнадцать минут. Пятнадцать минут ты стоишь столбом и терпишь всё, что мне вздумается сделать – и я поклянусь магией, что никогда больше в жизни эта дыра меня не увидит, а её обитателей я тут же забуду в лицо и по имени. Ты же не думаешь, что ради них я готов остаться сквибом? - Пятнадцать минут? – Ты сдурел, Малфой? - И та же клятва без всяких условий в случае твоего выигрыша. Выгодная сделка, красавчик! - Опять в морду просишь? - Кстати, поскольку я без палочки, то приводить нас обоих в порядок придётся тебе. Никто за нами так и не вышел. И когда мы вернулись, никто не обратил внимания – пресловутый маг-не-тизм, что ли, сработал? А вот когда он подошёл к стойке, снимая с плеча подхваченную на крыльце гитару – вот тут обернулись все как один. Не знаю, как он это сделал, но звук из неё таки раздался, и совсем не тот, что был ей положен, судя по виду: резкий, цыганский, с внезапными переливами, сразу захвативший всё пространство вокруг себя. И запел он опять по-испански… Чёрт его знает, Гарри, что за магия у музыкантов. Бывал когда-нибудь у маглов на концертах? Нет? Не беда, ещё сходим… Нам с твоим отцом и мамой нравилось. Знаешь, словами не передать: ни единого мага вокруг, кроме нас, но воздух кипит, как на шабаше. Маг-не-тизм, да? Как ещё это назвать, когда, ни капли не выпив, ты уже как пьяный? Впрочем, тогда я не особо разбирался, это уж год спустя Лили меня заразила. До неё, кроме «Камешков» и «Каравана», я не знал почти никого, так что мне и Малфой был в диковинку. В тот вечер мне только и хватило ума сообразить, что поёт он не своё, но вот чьё – до сих пор без понятия. Не то и не так, как вчера – вот и весь сказ. Вчера он красовался, валял дурака – сегодня играл по-крупному. Странная была песня… Вроде была там и ночь, и дорога, а радости не было. Стучали копыта, стучало сердце, тревога полыхала алым во тьме и, если только гитара не врёт, в конце кого-то убили… Пива под такое не выпьешь. Народ отставил кружки, затих, заслушался, и певца вроде тоже малость куда-то унесло вместе со всеми. Пару секунд он прислушивался к тишине, склонив голову набок, а потом тряхнул белыми волосами и завёл какую-то безумную, с проигрышами – явно про драку. Голос? Да голос у него был как голос, дело не в нём. Дело в том, что от общего внимания он чуть ли не светился весь, вдыхал его, как воздух – ну, и как-то выше становился от него, что ли… Словно совсем иной человек перед тобой – незнакомый, одинокий, гордый; словно и впрямь за спиной у него вот-вот развернутся крылья, а вовсе не привычный павлиний хвост. И то, о чём он поёт, вдруг кажется до смерти важно, и мнится, что вот-вот поймёшь всё, хоть и не понимаешь ни слова… Да уж, все они, Малфои, артисты те ещё. И насчёт магии толпы, похоже, он оказался прав. Вчера, когда он играл для меня одного, я знай себе досадовал, что он мешает мне думать о… другом человеке. Зато сегодня, когда он поверх голов опять выстрелил глазами мне прямо в глаза, как ту самую серебряную стрелу выпустил из арбалета… Мол, слышат все – а пою для тебя. Мол, нет никого на свете, кроме нас двоих, и гори весь мир адским пламенем… Н-да. Тот ещё фокус, на самом-то деле. Посмотри он так на любого и на любую во всём кабаке – и каждая поверит, и каждому покажется, что такая честь только ему, и все вместе пойдут за ним, как крысы за дудочкой… И никакой магии не надо, что правда, то правда. Вон, девчонки – и Лекси среди них – уже опять потихоньку придвигаются к нему поближе вместе со стульями. Это, собственно, меня и отрезвило. Песен с дюжину он успел спеть до того, как появилась возможность вставить свои пять кнатов. Стоило ему перевести дух, как парни зашевелились, зашумели, кто-то по плечу его хлопнул, кто-то полез угощать пивом… Тут-то, демонстративно потягиваясь, я и подал голос: - Мы как – музыку слушать сегодня всю ночь собрались? Едем куда-нибудь, или гонка отменяется? И, никого не дожидаясь, поднялся и двинул на выход. Тут же за спиной послышались шаги и звук отодвинутых стульев. Ха! Знай наших, Слизерин! Ни тебе магии, ни магнетизма – ничего, кроме трассы. Нет для байкера такой музыки, что сравнилась бы с рёвом мотора. Нет и не будет никогда. Один за другим они спускались с крыльца – Зак и Рич впереди, как обычно – без спешки разбирали шлемы, запускали двигатели… Девчонки занимали свои места за спинами покровителей, и Лекси, пару раз оглянувшись, всё-таки подбежала ко мне. Белобрысый вышел среди последних. Я уже предвкушал торжество, когда он останется один торчать во дворе, но тут громила Зак, сроду никого не подвозивший, вдруг кивком подозвал его и протянул шлем. Малфой и бровью не повёл – обхватил его за пояс, будто век так ездил, и они стартовали. Как там в стихах у того магла, ну, его ещё Лили всё цитировала? «Из края в край по ущелью Джагей стая демонов пыли взвилась…» Помню, когда она мне читала это, я вместо коней всегда представлял байки, вместо ущелья – старую заброшенную грунтовку, где пыли и впрямь было в достатке, но зато кроме нас не было ни души… Может, потому, что в той истории тоже дело вроде как было ночью: «Юный месяц они прогнали с небес, зорю выстукал стук копыт…» Н-да… Месяц и впрямь летел над нами вспугнутой птицей, а вот стук – это уже атас, в хорошем моторе на ходу ничего стучать не должно. «Вороной несётся как раненый бык, а кобыла как лань летит…» Вороной – это Зак на своём «харлее»: весь в чёрном, плечищи квадратом, низкий, басовитый рёв мощной машины. А кобыла – серебристая «веспа» Рича: лёгкая, как тень, ни шума, ни пыли, будто призрак скользит по дороге… Рич среди наших считался франтом, носил перчатки лаковой кожи, и девушка его была ему в масть, даже одевалась с ним один в один – вся тоненькая, в кожаном пацанском прикиде, красавица под стать байку. «Вороной закусил зубами мундштук, вороной дышал тяжелей», - Зак газует, пригнувшись к рулю, земля разлетается из-под колёс, надрывно взвывает мотор – «А кобыла играла лёгкой уздой, как красотка перчаткой своей», - Рич, беззвучно возникнув как будто из-под земли, обходит его по широкой дуге на повороте, и спутница за его плечом вскидывает в победном жесте обтянутую чёрной лайкой руку… Да. Эти двое – Зак и Рич – вечно рогами мерялись. Может, потому у Зака и девушки не было, что зарёкся, пока не найдёт красивее, чем у соперника? Так или иначе, на моей памяти он всегда ездил один, пока за его спиной невесть откуда не нарисовался Малфой. До этого дня я не вмешивался в игры здешних парней, мне с ними нечего было делить. Я здесь гость, я бродяга, я приду и уйду, я всегда это помнил… Но в тот раз – сам не знаю, какая блоха меня укусила – зрелище Заковой спины впереди меня вдруг резко перестало мне нравиться. Белая грива его пассажира маячила перед глазами, как красная тряпка перед быком; какого чёрта я должен на это пялиться, глотая за ними пыль? Пёс внутри встряхнулся, оскалил зубы – и я резко вывернул акселератор. «Педаль в асфальт», – как сказали бы сейчас. «Стая демонов пыли»? Ха! Убей не вспомню, с кем мы забились в тот вечер на бабки. Верней всего, что с бандой Лысого из соседнего городка, придурками ещё почище нас: водились за ними какие-то мутные делишки, я в это не вникал, суть в том, что гоняли они всегда только на интерес. Помню только, что ярость моя не прошла, когда мы ссаживали пассажиров на старте, не прошла, когда давали отмашку, не прошла, когда Зак вместе со своим соперником остался позади… Стая демонов пыли летела за мной и не могла угнаться – нет и не было демонов против Призрачного Пса, дорожного убийцы, сметающего всё на своем пути. Впервые тогда он вселился в меня – и слава Мерлину, что впереди дорога была пуста… Никогда не знаешь, что и в какой момент полезет из тебя, если твоя фамилия Блэк. Это, кстати, и тебя касается, Гарри. Отчасти. Опомнился я уже на финише, с Лекси, повисшей на шее, и целой пачкой мятой капусты в руке. Парни лупили меня по плечам, будто пыль выбить хотели; видно соперникам мы утёрли нос по всем статьям. Я не глядя разделил добычу на две части: - Это в общий котёл, – и протянул половину Ричу. - А это пропьём! – поднимая над головой остальное. И, обернувшись к проигравшим: - Айда с нами! Народ отозвался радостным улюлюканьем, и только один, стоя позади всех, насмешливо вскинул брови над ледяными глазами… Домой мы в ту ночь не вернулись. Рванули по трассе куда глаза глядят, вломились толпой в первый понравившийся кабак, заказали девчонкам шампанского, затеяли драку с местными, потом пили мировую, потом все вместе покатились дальше… Потом провал. Кажется, орали песни с крыши мотеля. Вроде бы танцевали на улице рок-н-ролл. Помню ещё себя, выплясывающего на перилах какого-то моста… Чёрт, вроде не так много и выпили. Протрезвел я как-то рывком, в очередном безымянном баре, внезапно хватившись Лекси. Вот вроде только что была рядом – и нет её. Не то чтобы я ревновал или ещё что… Просто девчонка где-то бродит одна в незнакомом месте, а кто её, спрашивается, сюда приволок? Кто должен был присмотреть за ней, а не ужираться в зелёную слизь, как последний тролль? Я заметался по бару, отбиваясь от пьяных рыл. Со всех сторон лезли обниматься, чокаться, все почему-то уже знали меня по имени, и ни один кретин не мог сказать мне, где моя девушка. Я нарезал уже не то второй, не то третий круг по всему зданию, когда в конце коридора проблеском света в дурной моей голове мелькнула наконец приоткрытая задняя дверь. Они нашлись почти у самого крыльца, чуть в стороне от фонаря, ясно различимые в мутном утреннем свете. Не позаботились даже отойти на пару шагов за кусты – или там было уже занято? Знакомая фигура в чёрном стоя привалилась к стене, разметав по кирпичной кладке длинную гриву белых волос; другая, в которой со спины я сразу опознал Лекси, почему-то скрючилась на коленях у ног первой. Клянусь, я в первую минуту даже не понял, чем они заняты, не сообразил, почему рука Малфоя так по-хозяйски лежит у неё на затылке… Я так и стоял бы, опешив, тупо моргая пустыми буркалами, но тут он открыл глаза. Чёрт меня побери на месте, если была в них хоть тень смущения. Чёрт меня сожри с потрохами, если я вообще понял, что там в тот момент было… Злорадство? Насмешка? Нет. Вызов? Это вернее, но тоже не поручусь. Короче, не знаю, сколько ещё секунд мы пялились друг на друга, пока его не накрыло, выгибая дугой, а она не отстранилась, чтобы вытереть губы. - Лекси… - пересохшим горлом еле выдавил я. Она пошатнулась, вскакивая на ноги и пятясь от меня прочь; я шагнул было к ней, но она подхватила сумочку и пулей бросилась в дом. - Лекси, постой! – я метнулся следом, но он в сумасшедшем каком-то броске успел поймать меня за пояс и грохнулся передо мной на колени, как перед ним только что стояла она. - Ты что с ней сделал, тварь? – я пнул его, пытаясь освободиться, но он держал мёртвой хваткой, явно не собираясь отпускать, даже если я переломаю ему рёбра. Просипел только: - Пятнадцать минут. - Что?! - Ты проиграл, Блэк. Держи слово. Пятнадцать минут мои, а потом можешь убить меня. - Я тебя прямо сейчас убью! - И зажилишь долг? Брось, я не верю. Долги чести платят даже на Гриффиндоре. Не знаю, что ещё бы я сказал или сделал, но было поздно: его руки уже расстегнули мой ремень и хозяйничали вовсю под футболкой. - Убери лапы! Сползающие без ремня джинсы мешали двигаться, горячее тело прижималось к ногам… Я вырывался, а меня целовали в грудь, в живот, языком вылизывали рёбра… Сроду таким идиотом себя не чувствовал. Чёрт, кому я всё это рассказываю, Гарри? Сам помнишь, каково это, когда тебя заманивают в ловушку по-малфоевски… Одно движение – и ты уже на крючке, даже сообразить ничего не успев, не то что рыпнуться. И вроде кипишь от бешенства – а ничего не можешь сделать и деться никуда тоже не можешь, будто увяз по горло в горячей карамели… Платить ударами за поцелуи можно долго. Пока сам не почувствуешь, что сходишь с ума. Пока не сорвётся дыхание. Пока волной не накроет удушье. - Вот так, мой хороший. Вот так… Губы горячие, жёсткие, жадный змеиный язык, хищная жаркая пасть… Зато кожа как шёлк, и волосы тоже. Из чего только их, Малфоев, делают? - Всё равно ты сдохнешь, Малфой. - Через десять минут. Больше ничего я сказать не успел: он добрался до молнии у меня на джинсах. Я в последний раз попытался ему врезать, но как-то неубедительно вышло: то ли рука дрожала, то ли голову вело… Он ухмыльнулся, перехватив моё запястье, облизнул губы и… Меня втянуло насосом прямо в рай. Обожгло, вывернуло наизнанку, все кости расплавило и превратило в желе, в голове все пробки вышибло напрочь. Если кто тебе скажет, что помнит в подробностях свой первый в жизни минет, ты ведь не поверишь, правда? Ну вот и я не помню. Только запах его волос – горьковатый, полынный, ветреный… И привкус такой же горечи, витающий в воздухе. Сквозящий в безумии всей этой идиотской ночи. В отчаянии, с которым он в меня вцепился… Эта горьковатая сладость мне тогда так дала по мозгам, что подогнулись колени и асфальт поплыл навстречу. Сознание вырубилось, наверное, на пару секунд, может больше… И первым, что я увидел, проморгавшись, была его наглая, довольная рожа: - Могу поклясться, что твоя подружка тебе такого не делала. Не знаю, может, скажи он тогда что-нибудь другое… Поведи себя по-человечески… Да что теперь гадать. Я собрал себя с асфальта, встряхнулся, застегнул молнию и спросил: - И кого ты сейчас представлял на моем месте? Дядю Альфарда? Видел бы ты, как его перекосило – тоже ни минуты не сомневался бы в ответе. Он открыл было рот – и снова закрыл, без единого звука. Потом спросил: - Ты с ума сошёл или всё-таки ревнуешь? Я пожал плечами: - Не хочешь – не говори, не моё дело. Пятнадцать минут кончились? Мы в расчёте? Он выгнул брови: - Всё ещё хочешь меня убить? Я скривился: - Шлюх не убивают. Надеюсь, ты помнишь своё же условие? Увижу в клубе или возле кого-то из ребят – солью воспоминания и отправлю с приветом дядюшке Кигнусу. Не обессудь. Он прищурился: - На войне как на войне, Блэки? Не боишься? У меня ведь тоже есть что послать твоим друзьям… Я фыркнул. - Вперёд и с песней. Сунул руку в карман за сигаретами. Обнаружил вместо них последнюю завалявшуюся бумажку. Развернул – десять фунтов. И, на чистом наитии, ни разу не подумав, шагнул к Малфою, протянул руку и сунул ему за вырез майки потрёпанную купюру: - Держи. Заработал. Развернулся и вошёл в бар, стараясь, чтобы не заносило на ходу. Мне ещё Лекси надо было найти и доставить до дома… Да, Гарри, вот такая сволочь твой крёстный, сволочью был и сволочью, видно, подохнет. Что смотришь? Говоришь, Драко пошёл не в отца, а в дядю? Ха! Поверить не могу, что рассказываю тебе это… Был вроде такой граф в одной магловской книге, так он каждый раз, как напьётся до зелёных чертей, будто бы принимался рассказывать одну и ту же историю. А история та была о красотке-блондинке, которую этот самый граф своими же руками повесил когда-то в молодости… Правда, потом она почему-то оказалась жива. Моей блондинке тоже ни черта не делается… В ступе пестом не утолчёшь. Только я почему-то всё пью и всё говорю о ней с тобой и говорю, хотя давно пора бы забить и забыть… Хватит. Пойдём спать, а? Малфой-Мэнор, малый кабинет …Был ранний вечер, и солнце било мне в глаза, когда вдали послышался треск его адской машины. Солнце било в глаза, и ничем иным я не могу объяснить то, что сцена эта запечатлелась в моём мозгу с навязчивой чёткостью магловского дагерротипа. Солнце било мне прямо в глаза, и вот так, в лучах заходящего солнца, Сириус Блэк собственной персоной въехал в мою жизнь на своём двухколёсном монстре, с ленивой наглой грацией перекинул ногу через его круп, уселся и закурил. Сидел и курил, как ни в чём не бывало, предоставляя мне говорить, или молчать, или провалиться сквозь землю – и к последнему, признаться, я был близок, как никогда до этого в жизни. Колдографии лгали, и моя память тоже лгала. Я оказался не готов к тому, что увижу. Ты смотрел на него лишь вчера, сын – на него тридцатипятилетнего, битого, ломаного, высосанного двенадцатью годами тюрьмы, да наверняка ещё и пьяного, как сапожник. Что, как тебе понравилось зрелище? Не отвечай, я вижу. Тебя трясёт от ревности до сих пор. Да, Блэки не подчиняются ничему – и законам времени в том числе. В семнадцать лет в нём уже горел этот огонь, как будет гореть до самой смерти, и горе тем, кто оказался поблизости, когда он полыхнёт. Меня прожгло насквозь. Пеплом осыпались в памяти непокорные кудри Мелиссы Паркер, вспыхнули и погасли серые глаза безымянного магла, игравшего на гитаре в севильском кафе. Всё, что годами не давало спать по ночам, в один миг стало дымом. Остались только строки, засевшие в памяти с испанских времён: …И можно ль не слепнуть, Взирая на солнце? Он был хорош, можешь мне поверить. И знал об этом, о, ещё бы не знать! Такое победоносное презрение к собственной красоте сыграть невозможно. Такое даётся от рождения либо не даётся вообще. Всю жизнь, сколько себя помню, меня учили стремиться к совершенству. И вот передо мной, развалясь и вытянув ноги, сидел тот, кто не ударил бы ради него палец о палец – оно просто было дано ему изначально. Даром. Как магия. Как цвет глаз. Как королевская кровь. Ты понимаешь? Даром! Как будто кто-то свыше решил в издёвку показать мне всю тщету моих усилий. Мне словно говорили: видишь? И ты, глупец, возомнил, что этого можно добиться? Думал, что если следить за каждым своим жестом, и подбирать запонки к мантии, и держать спину, и расшибаться в лепёшку, это что-нибудь даст? Гляди! Гляди и почувствуй себя дешёвой подделкой во веки веков, аминь. Смирись. Тебе не бывать королём мира. Только королю можно вырядиться в безвкусную магловскую рвань, напялить нелепую майку с черепом, изгваздаться в пыли и мазуте, чтобы с усмешкой смотреть, как мир потрясённо замирает у подножия заляпанных грязью бутсов. Ему можно всё. Он тот, кто он есть, и останется им навсегда. Ему всего семнадцать – а он уже без единого слова, без единого жеста выставил тебя перед самим собой ряженым идиотом. (Не дай Мерлин никому этого неземного ощущения: выглядеть идиотом, когда твоя судьба явится по твою душу). Я пытался прийти в себя, а он молча курил свою американскую гадость, довольный произведённым эффектом. Под страхом Авады не вспомню, что я сказал ему, когда ко мне вернулась речь. Разговор вообще происходил где-то за гранью абсурда. Все мои планы по его спасению пошли прахом ещё до начала беседы: как оказалось, он попросту принял меня за шпиона. Взывать к логике было бесполезно: все доводы рассудка вдребезги разбивались о его великолепную предвзятость. К тому же я сам был не в том состоянии, чтобы говорить или мыслить здраво. Мой отец был прав, Драко, а я ошибался. Желания – это не просто слабость, это прямой путь к катастрофе. В них и только в них – главное из наших фамильных проклятий. Если бы мы не рождались на свет такими, как есть, уверенными, что всё лучшее в этом мире должно доставаться нам, если бы не приходили в такую ярость, когда это лучшее вдруг начинает артачиться… Однажды в семнадцать лет я уже едва не наделал глупостей, когда пятнадцатилетняя нахалка сказала мне «нет». Мелисса Паркер, серые глаза и тёмные кудри… Похоже, личным проклятием всей моей жизни стали эти драккловы тёмные кудри при светлых или ярких глазах. И вот сейчас самые яркие глаза на свете смотрели на меня с наглой усмешкой, и я хотел стереть эту усмешку, хотел так сильно, что все благие намерения оказались отброшены и забыты. Он весь словно состоял из теней, глубоких и резких: брови, ресницы, впадины щёк. На его лице и руках смешались грязь и загар, волосы утратили блеск, припорошенные пылью, и тем нестерпимей сверкала эта наглая синь из-под мохнатых ресниц. Я смотрел и смотрел, смотрел и не мог оторваться, и хотел его так отчаянно, без всякого смысла, как только в детстве можно хотеть в подарок рождественскую звезду. У звезды по-мальчишечьи выпирали крупноватые локти. У звезды с обветренных губ в паузах между сигаретными затяжками сыпалась какая-то дикая смесь кокни со шропширским диалектом. У звезды вдоль всего носа шла грязная полоса. От звезды несло мазутом, гудроном, ветром, свежестью, морем… Его магия мерцала и реяла вокруг него тёмными сполохами – он был невероятно силён, Драко, так силён, что его всю жизнь до полусмерти боялись свои же – и до этой собственной силы, кажется, ему не было ни малейшего дела. Как не было и ни до чего на свете, увы, включая меня. И вот последнего, сам понимаешь, стерпеть я не мог. У звезды оказались солёные, по-детски шершавые губы, и помню, как они похолодели от неожиданности под моими губами. Целоваться он не умел совершенно. Под тканью одежды отчётливо проступали рёбра, и лопатки казались острыми, как режущиеся крылья. Весь он был… не угловатым, нет, но ещё по-мальчишески худым, слишком лёгким для своего роста и стати, и на миг я ощутил что-то близкое к потрясению, когда его сердце заполошно заколотилось почти у меня в ладонях… И удар левой у звезды оказался поставлен, как у заправского боксёра. Разумеется, я получил по заслугам. Меня, кстати, всегда умиляла эта гриффиндорская манера выяснять отношения кулаками, как в детстве. Столько ярости, столько усилий, а цена результата – пара заклятий и щепоть бадьяна. Даже до Костероста дело обычно не доходило. Над беднягой Северусом в школе они измывались куда как затейливее. Не потому ли, что в тех случаях инициатором выступал Поттер, а вовсе не Блэк, что бы там ни утверждали их директор и их декан? Кстати сказать, никогда я не верил в подобную чушь. Буйство Блэков, безумие Блэков и верность Блэков вошли в поговорку, но изощрённая подлость – нет, за этим товаром в другое место. С теми, кто им не по нраву, Блэки расправляются немедля и в одиночку, как я имел счастье убедиться на собственной шкуре. Меня буквально вышвырнуло за границу поместья и тотчас же за спиной опустились щиты. Большего провала даже вообразить было нельзя. Отец от меня бы отрёкся, если бы каким-нибудь Мерлиновым попущением вдруг узнал об этом. К счастью, ставить его в известность не входило в мои планы. Но я, разумеется, ждал последствий. Письмо с угрозами, недвусмысленный намёк при встрече… Да что угодно, вплоть до вызова на дуэль. Даже приблизительно прикидывал, кого назначат на роль мстителя. Чарльза Поттера? Теодора Тонкса? В первом случае – я, скорее всего, мертвец. Во втором – велики шансы на победу. Со всеми вытекающими выгодами в виде благодарности Блэков. Такого подарка Дамблдор мне не сделает. Значит, наверняка Поттер. Старый гроссмейстер дуэльного дела, много лет, как вышедший на покой. По крайней мере, смерть меня ждала быстрая и не совсем бесславная. Но ничего не произошло. Ни сов, ни Патронусов, ни подозрительных взглядов. Никто не спешил вступаться за честь юного родича или ограждать от меня будущего соратника. Это могло означать одно из двух: либо мальчишка никому ничего не сказал, либо гриффиндорская сторона по какой-то причине не имеет возражений. Рассчитывают перевербовать меня? Полагают нелишним иметь про запас неофициальный канал для обмена информацией? Приберегают компромат? Во всяком случае, вариант с его молчанием я всерьёз не рассматривал. Не тот характер, как мне казалось, чтобы не похвастать победой хотя бы перед своим драгоценным Поттером. Что тебя так удивляет? Привыкай. Ты живёшь в том же самом мире. В мире, где всякий альянс, даже самый скандальный, затрагивает чьи-то политические интересы. И чем выше положение тех, кто в этом замешан, тем выше ставки. Пусть я был пешкой на этой доске, но мой отец – ферзём; и об этом забыть я не позволил бы себе ни на минуту. «Угрозы себе через твою постель я не потерплю». А учитывая, что глава враждебной партии сам баловался в юности такими же играми, чего я должен был ожидать? Что меня пощадят из сентиментальных соображений? Как говаривал твой дед, только осёл жалуется, неся на себе последствия собственной глупости. Представь же, насколько глубоко я заглотил наживку, если все эти выводы меня не остановили! Я всерьёз был намерен, если придётся, потягаться со Светлым Лордом на его же собственном поле. Ради памяти сэра Альфарда, о, разумеется, только ради него! Говорят, кого боги хотят погубить, того лишают разума. В моём случае даже этого им не потребовалось. Я прекрасно справился сам. …И всё же это было мгновенное помрачение рассудка. Амок – иного слова даже сейчас подобрать не могу. Вспоминая свои тогдашние действия, словно вижу себя со стороны – и не понимаю того, что вижу. Это был я? Это действительно я был тем, кто пошёл на поводу у семнадцатилетнего мальчишки? Это я дежурил у его ворот, как отвергнутый поклонник? Это я вымаливал у него аудиенцию, как мелкая сошка у министра, и раз за разом глотал отказы, не поперхнувшись? Это был действительно я?! Видимо, да… Так пьяницы рассматривают в думосборе то, что успели натворить во хмелю. Не знаю и знать не хочу, что это было за наваждение – Империо, Конфундус, амортенция? – и не знаю, как меня угораздило под него попасть. Но будь добр, не унижай мой интеллект ещё больше и не пытайся уверить меня, будто сам объект моего помешательства не догадывался ни о чём! О, это не бросалось в глаза. Несмотря на мнимую простоту манер, наши птенцы феникса никогда не работают грубо. Тем не менее, почему-то каждый раз, стоило туману в моей голове проясниться настолько, чтобы цена свеч начала наконец перевешивать сомнительный выигрыш, как тут же словно по заказу срабатывали сигнальные чары на воротах Блэкстоуна. Что? Ну да, разумеется, я их поставил. Ты же не считаешь меня настолько идиотом, чтобы упустить подобную возможность? У меня была масса времени до приезда нового хозяина дома. Однако рассчитывать на то, что их не обнаружат? – Ну знаешь ли, даже я не до такой степени самонадеян. Чужие чары на собственной территории мог бы не заметить слепой или клинический имбецил – но и то только в том случае, если его фамилия не Блэк. А уж для отпрыска самой леди Вальбурги избавиться от плодов моей трёхчасовой работы было вопросом от силы такого же срока. Тем не менее они проторчали там больше недели! Больше недели они исправно фиксировали его стремительные вылеты – словно за ним мантикора гналась, а не твой покорный слуга! – и столь же стремительные и непредсказуемые возвращения. Я охотился за ним изо дня в день в тщетной надежде обменяться хоть парой слов. Как бы не так! Он часами носился по округе на бешеной скорости, ни на мгновение её не замедляя, не давая мне ни малейшего шанса приблизиться. По-твоему, это похоже на поведение ни о чём не подозревающей жертвы? Мне оставалось только караулить ворота, дабы в очередной раз мельком увидеть его силуэт да наглотаться зловонного дыма. Я уже начал задаваться вопросом, какого чёрта я делаю и зачем. Я уже почти пообещал себе, что очередная попытка будет последней… И ты будешь утверждать, что всё дальнейшее было случайностью? Что это блистательное шоу под названием «купание Дианы» никто не замышлял и не планировал? Или что оно не было рассчитано на зрителя, и о моём присутствии на берегу никто действительно не подозревал в течение более чем получаса? Что Блэк из Блэков, следопыт, боец и будущий аврор внезапно утратил зрение, слух, чутьё и пресловутую бдительность, а вовсе не намеренно продемонстрировал мне себя во всей красе? Ты это мне хочешь сказать? Да?!