Денди и Бродяга

Площадь Гриммо, 12. …Ну да, Гарри, да, согласен, я тогда малость пересолил. Признаю, приглашение было не из любезных, но какая разница, если хватило бы и щелчка пальцев? Сам знаешь, малыш: когда речь о любопытстве, то нюхлеры отдыхают – Малфои рулят. Люц заявился ко мне на другой же вечер и с порога, верней, с каминной приступки, просиял торжествующей улыбкой: - Не хочешь рассказать, как прошёл день, Блэк? Нет? Тогда, может быть, спросишь меня? И, привычно не отреагировав на моё привычное «выкладывай или выметайся», донельзя довольный собой, занял отвоёванную позицию в кресле. Скосил на меня хитрый глаз: - Учить тебя манерам, видимо, бесполезно. Может, позволишь Твигги хотя бы кофе подать? Кофе подали. К нему прилагались коньяк и трубка: Твигги явно не требовалось указаний. Я молчал, он тоже, но при этом каждый взгляд, каждый жест его прямо-таки пел от предвкушения. Ох уж эта мне способность из всего устроить спектакль: хоть из чашки кофе, хоть из раскуривания трубки, хоть из смакования коньяка… Ты замечал, как смешно всё то же самое выглядит у Драко? Пацан явно с детства привык косить под отца – ан натура не та, то ли наглости не хватает, то ли ещё чего, и выходит пародия… Люц, в отличие от сына, мог любоваться собой часами, и получалось это у него так же непринуждённо, как дышать. Но в тот раз его вдобавок распирало от новостей, а я, как назло, решил хоть лопнуть, но первым вопросов не задавать. Минут двадцать он искоса поглядывал на меня, кусал губы, выгибал брови, пытался удержать загадочно-неприступную мину… пока я не покатился со смеху, и он, не выдержав, тоже, следом за мной. После чего, посерьёзнев, заговорил уже по-человечески: - Ладно, так и быть. Цени мою доброту. Я проверил: Мунро был в семье единственным сыном, у него остались только сестра и пара кузенов, так что он отпадает. У Эверли братья есть, но оба живы-здоровы и пока ещё в Хогвартсе. Как говорят у маглов, круг подозреваемых сужается… Как насчёт О'Лири? Это твоя епархия. О'Лири оказались целым боевым кланом: отец и четверо братьев, и все в Аврорате. Первым погиб отец, за ним, чуть ли не по порядку старшинства, три сына; четвёртый, Тим, продержался почти на два года дольше остальных. Он единственный не был женат и единственный из всей семьи был знаком с дядей Альфардом. Колдо этого Тимми мне тогда понравилось ужасно: веснушчатый, рыжевато-русый, глаза большие, детские, с хитринкой… Понятное дело, я тут же принялся «болеть» за него, доказывая и себе, и собеседнику, что количество братьев, мол, не имеет значения: может, не со всеми тремя он был одинаково близок, может, только с одним у него была особая связь... Сёстры, кстати сказать, там тоже имелись: одна уже замужем, другая ещё в школе. Всё сходится! Но Малфой мои доводы отмёл одним движением руки: - Шестеро детей? Добрая старая ирландская семья, потомственные маги, потомственный гонор и потомственная нищета… Шестеро детей при аврорском жалованье! Ты уверен, что у них были средства на такую причуду, как рояль? Учителям ведь надо платить, да ещё в фунтах, и платить годами. Музыка – это тебе не магия, этому походя не научишься… Насчёт рояля я и впрямь спросить позабыл. - Ну и что? Может, его водили в магловскую студию? - Ну-ну. В студию. Маги из пятисотлетнего рода. Нет, ну проверить, конечно, не помешает… Я вспомнил свои злосчастные водительские права и заткнулся. Да и потом, в такой боевой семье магловские бастарды – наверняка не проблема. Зачем стал бы он просить за них друга, когда есть мать? Уж ей-то кровиночка её покойного сына ни лишней, ни грязной не показалась бы. - Тогда кто, если не он? Он вздохнул: - Пока не знаю. Если это случилось до меня, то мог быть и один из Монтегю, и из тех же Селвинов… Сам понимаешь, даже в чистокровном кругу не все рады похвастать геройской гибелью сына. Вполне могли списать на драконью оспу… Причём, говоришь, тут драконья оспа? Н-да… Вот представь, Гарри: если, не дай Мерлин, конечно, твой кузен-магл связался бы с бандой и словил пулю в перестрелке, разве твоя тётя призналась бы в этом соседям? Вряд ли. Она бы, наверное, сказала, что он дома лежит, ну, не знаю, с воспалением лёгких… или что там у маглов ещё есть на все случаи жизни? Как говоришь? Ап-пен… что? Нет, это я спьяну не выговорю. Ну, а у магов, стало быть, если не знают что соврать, обычно говорят: «драконья оспа». Или, ещё лучше: «неосторожность при колдовстве». Кто-то, конечно, о чём-то догадывается, но все молчат. У раненых в Мунго спокон веков право Убежища, а убитые… Да кому оно надо – воевать с покойниками? Вот и лежат погибшие в рейде упиванцы спокойно в фамильных склепах, как честные обыватели… Только иной раз посмотришь – с чего это детская болезнь пошла вдруг косить взрослых целыми семьями? Вот и Малфой мне вроде как предлагал проверить: не померло ли где два брата подряд в один и тот же год от драконьей оспы. Я фыркнул: - Хороша геройская гибель, которой родители потом стыдятся… - Боевые потери принято скрывать не только от противника, – невозмутимо откликнулся он. – А к числу тех, от кого их скрывать нет нужды, я всё ещё не принадлежу. Я тогда не сдержался: - А оно тебе правда надо, Малфой? Войти в это число? Сам же ставил мне в пример дядю Альфарда с его нейтралитетом. Ладно Эверли, ладно Селвины, но вы-то с отцом и с вашим проклятьем как в это влезли? Не понимаю… Он посмотрел на свои ногти. Покачал в бокале коньяк. Вздохнул. Покусал губы. - Давай договоримся, Блэк: я не вербую тебя, ты не пытаешься перевербовать меня. У каждого из нас свои обязательства. Поверь, на самом деле далеко не всё и не всегда зависит от нас. - Здрасьте вам. А от кого же тогда? Он поморщился: - Оставь. Разговор этот в любом случае запоздал, даже если в нём когда-то и была хоть толика смысла. Я уже дал слово, и нарушать его не намерен. И хватит об этом. Я фыркнул, не желая сдаваться: - Уж прости, Малфой, но как представлю тебя с твоими кружевными манжетами да у какого-нибудь мясника под началом… Не грязновата работёнка-то для потомка древнего рода? Он резанул меня ледяным взглядом: - Эта, как ты её называешь, работёнка, всего лишь боггарт для обывателей. Не веришь же ты, в самом деле, что у серьёзных людей не найдётся иного занятия? - А ты, стало быть, серьёзный? Он предпочёл окольный ответ: - По-твоему, хоть одна партия на свете может существовать без поддержки извне? Без дипломатии? Без финансов? - Значит, этим вы с папашей и занимаетесь. Финансами. И на кой чёрт для этого тебе подставляться под метку? Он глухо ответил, глядя в камин: - Для гарантии того, что мой отец в один прекрасный момент внезапно не отзовёт свои инвестиции. Я присвистнул: - Ну и богадельня там у вас… То есть тебя даже не в рекруты берут, а попросту в заложники? Он вдруг взметнулся и навис надо мной, блестя глазами, опираясь на подлокотники кресла: - Послушай, Блэк… – голос у него был низкий и какой-то совершенно сумасшедший – Ты хоть понимаешь, во что мне может стать такая откровенность? Понимаешь, какое оружие я только что дал тебе в руки? И это при том, что в моей воле сейчас соврать тебе всё что угодно. Прикинуться кающимся грешником. Сделать вид, что от тебя одного зависит возвращение заблудшей души в стан праведных. А? Как тебе такой сюжет? Ты бы с ладошки это скушал, признайся! Надавить на гриффиндорское великодушие, подпустить трагизма, доверить тебе свою жизнь… Ты оказался бы в моей постели раньше, чем успел бы очнуться, мальчик. Быть может, втайне ты был бы только рад такому предлогу, м? Последние слова он уже шептал мне прямо в губы. И некуда было отшатнуться, и не было места для замаха, и жаром опалило до самых пяток… В следующую секунду мы уже целовались – взахлёб, отчаянно, как это всегда бывало с ним, без оглядки и без памяти. У меня всё плыло перед глазами, звон стоял в ушах, сердце ухало где-то внизу живота, а Малфой загнанно дышал мне в рот и чуть слышно стонал, низко-низко вибрируя горлом… В какой-то миг я стащил его с кресла на ковёр, взгромоздившись сверху, но он, урча, как кот, перекатился и впечатал меня лопатками в толстый ворс, и всё это не расцепляя рук, не разнимая губ… Говорю же тебе, чистое безумие. В себя я пришёл рывком, как от удара, когда его руки уже расстегнули мой ремень и потянули футболку вверх. Отшвырнул его, вскочил, чудом не споткнувшись о сползающие джинсы, и рявкнул в ярости: - Доволен? Решил, что уже поимел меня без всякого вранья? Хрен тебе! Он вздохнул, не поднимаясь: - Сири, пожалуйста… - Не смей звать меня Сири! - Как скажешь, малыш… - Да ты издеваешься, что ли? - А что мне остаётся? – усмехнулся он, перетекая на коленях ближе ко мне. – Ведь ты-то надо мной издеваешься, разве нет? Ты хоть представляешь, что ты со мной делаешь сейчас, проклятье ты моё? Я представлял, да ещё как! Но поддаваться этому зверю было смерти подобно. Я всем нутром чуял, что напал на противника хитрее себя, что он затаился и ждёт, пока я дам слабину, и что спуску ему давать никак нельзя. Вот нельзя, и всё. Если сожрёт меня, так пусть и сам сдохнет, холера беловолосая… Он облизнул губы. Как-то так по-блядски, с намёком, что ли… Приглашающе. Посмотрел дурным плывущим взглядом и опять потянулся к моей ширинке. Я отступил: - Э, нет. Что это ты умеешь, я уже в курсе. Больше тебе нечего предложить? - Чего ты хочешь? – он по-прежнему смотрел на меня снизу, так и не поднявшись с колен. - Клятву. - Всё-таки в вечной любви? – он с улыбкой вздёрнул брови. - Да подавись ты своей любовью. Хочу точно знать, что мне не ударят в спину. - Ты боишься? – он так и расплылся от злорадства. - Я только что со змеёй целовался. Будешь меня в трусости подозревать? - Хм. Пожалуй, от гриффиндорского парня можно было ожидать и большего… Так в чём я должен поклясться? - Раз для Непреложного у нас нет свидетеля, то, так уж и быть, валяй по старинной формуле: ни делом, ни бездействием… Ты не знаешь этой клятвы, Гарри? В Хогвартсе такому не учат… Говорят, лет полтысячи назад, когда маги заодно с маглами по уши увязли в войнах Роз, клятвой этой только и спасались союзники, волей судьбы оказавшись по разные стороны фронта. Тогда её выдумали либо ещё раньше, не знаю. Спроси Гермиону, уж она разберётся… Знаю только, что в каждой фамильной библиотеке найдётся текст, который сейчас произносил по памяти мой будущий враг: - Я, Люциус Абраксас Малфой, клянусь и ручаюсь кровью своей и магией… никогда не чинить и не умышлять никакого зла ни делом, ни бездействием, ни словом, ни молчанием… против присутствующего здесь Сириуса Блэка… - Нет, – прервал я его. - Нет? – изумлённо переспросил он. - Нет. Повторяй за мной: против поименованных здесь Джеймса Поттера, Ремуса Люпина и Питера Петтигрю… Он молчал. - В чём дело, Малфой? Передумал? Он прошипел: - Прикрываешь мной своих парш-шивцев? Я пожал плечами: - Не нравится – катись отсюда. Никто не держит. Это моя – как ты там говорил? – гарантия. Ближе них троих у меня никого нет. - А со своих приятелей ты тоже возьмёшь клятву? – съехидничал он. - Ага, и заодно расскажу им про то, чем мы с тобой здесь занимались. Хочешь? Он сверкнул глазами: - Пожалуй, обойдусь. Но, Мордред побери, Блэк, ты же меня без ножа режешь! - Перебьёшься, – хмыкнул я. – Зато так ты точно меня не подставишь. Ну что, передумал или нет? Он вздохнул и покорно повторил древнюю формулу: - …Джеймса Поттера, Ремуса Люпина и Питера Петтигрю, и рода их, и близких их, и всех, кто под их защитой… и да примут мою клятву воды Аваллона и да свидетельствуют её. Я протянул ему дядин нож для разрезания страниц. Он слегка уколол им руку. Капля крови с лёгким шипением впиталась в клинок. Магия приняла клятву. Годом позже, под благотворным влиянием твоей мамы, я бы наверняка ввернул на радостях что-нибудь вроде: «А теперь, когда я вырвал у тебя зубы, ехидна, кусайся, если можешь!» Но тогда я этой книги ещё не читал… Да. Помню, просто стоял и ожидал подвоха, не веря, что выдумка моя удалась. Так и не знаю, почему Малфой всё-таки согласился… Что говоришь? Клятва? Конечно опасная, безопасных клятв не бывает, иначе в чём смысл? Я почти ждал, что он откажется, ждал, что покрутит пальцем у виска и уйдёт прочь, и можно будет о нём не думать… Вру. Я о нём тогда вообще не думал – я просто чувствовал постоянно, днём и ночью, жар его дыхания у себя на затылке. Четыре года спустя, в самый страшный день моей жизни – моей и твоей тоже, Гарри… В тот проклятый Хэллоуин, говорю я, клятва эта никого не спасла, кроме него самого. Не будь её, ни минуты я не стал бы искать других виноватых. Не вспомнил бы про Фиделиус, не подумал о Питере. Кинулся бы в Мэнор, прорвался через кордоны, вырвал ему глотку и заавадился сам, с меня бы сталось. Никогда, ни единой секунды я ему не верил, Гарри. Не будь клятвы – я сейчас не смотрел бы тебе в глаза. Не будь её, никогда не посмел бы сказать тебе то, в чём только благодаря ей и уверен: к смерти твоих родителей он руку не приложил. По крайней мере, этого на моей совести нет. По крайней мере, хоть этого… Тогда, после обряда, он сел, демонстративно отвернувшись от меня, и потребовал виски. Выпил, помолчал и наконец бросил через плечо: - Доволен? - Смотря чем, – отозвался я. - Тем, что поставил меня в идиотское положение, чем же ещё. Надеюсь, это была окончательная цена? - Какая ещё цена, ты с головой поссорился, что ли? - Ты ведёшь себя, как капризная красотка, Блэк. То «да», то «нет», то «сперва помучайся». А теперь вот мы, кажется, дозрели до последней стадии: «так и быть, я ваша, но при одном условии». Вот я и спрашиваю, цена окончательная? - Ты, смотрю, давно на хер не хаживал, Малфой? Дорогу напомнить? - Нет, малыш, – он развернулся и уставился мне в глаза, – так не пойдёт. Ты сам уже должен понять, что шутки кончились. Это ведь не кусачую тарелку за столом подсунуть. Ты сейчас перешёл границу, за которой нет пути назад. Я тут же ощетинился: - Это ещё с какой стати? А он снова двинулся ко мне, медленно, дюйм за дюймом, пядь за пядью, на мягких лапах, не сводя с меня немигающих глаз; кажется, будь у него хвост – мелко дёргался бы, как у кота: - Ты ведь не просто так это сделал… Хотел испытать свою власть, признайся, малыш? Хотел проверить, как далеко сможешь зайти… Получится ли связать мне руки, а самому остаться свободным, м? Наивный зверёныш… У всякой цепи два конца. Нельзя поймать другого, а самому не попасться. Хотя бы потому, что первому встречному ты не стал бы расставлять ловушки. Я прав? Он был прав. Я промолчал, и у него ярче заблестели глаза: - Ты знал, что можешь себе позволить помыкать мной, и что я это стерплю… Разве не так, волчонок? М? И признайся, разве тебе это не доставило удовольствия? Он придвинулся ближе, в голосе появились хриплые нотки: - Почувствовал вкус вседозволенности, да, Блэки? И как? Тебе ведь понравилось, м? То ли ещё будет… Когда как следует распробуешь, оторваться будет непросто, поверь мне. Впрочем, не важно, веришь ты мне сейчас или нет – кто раз отведал этого зелья, будет пить до конца… Его лицо опять приблизилось вплотную, голос понизился до тягучего шёпота, воздух вокруг почему-то стал вязким, как мёд… Я встряхнулся, сбрасывая наваждение: - Ты мне только что английским языком сказал, Малфой, что намерен чуть ли не завтра завербоваться в Пожиратели, да ещё и отговаривать себя запретил. Чего ты ждал после этого? Что я пущу тебя в свой дом и ручательства не потребую? Не смеши. - Да, – промурлыкал он, как сытая пантера, – но ведь в дом ты меня всё-таки пустил? - Вот и не заставляй меня пожалеть об этом. И тогда он выдохнул мне, обжигая дыханием, в самое ухо: - Не надейся. Губы горькие, жгучие, хмельные – крепче рома, крепче абсента… Меня пробивало на пьяный кураж от его поцелуев и начисто отшибало память. Я вошёл в такое крутое пике, что и сам уже понимал – надеяться не на что, не миновать мне свернуть себе шею… Ну и пусть, – твердило дурное собачье упрямство, – пусть! Лети оно всё в тартарары, пропадать так пропадать, кому я здесь нужен и кто обо мне пожалеет… Всякий раз это было у меня с ним: ощущение полёта в пропасть. Вроде и глупо, и зря – а дух всё равно захватывает. В тот раз меня выручил твой отец. Зеркало завибрировало в кармане – как раз вовремя, пока штаны с карманом вместе ещё были при мне – и раздался сердитый голос: - Бродяга, где тебя носит? Какого чёрта камин закрыт, ты там пьяный, что ли? - Сейчас открою, – откликнулся я и отпихнул от себя своего сообщника: - Крути свою цацку, быстро! Чтоб духу твоего здесь не было! Но его высочество, понятное дело, не двинулся с места. Руки скрестил, сделал ледяную мину, глаза сузились в злющие щели – аж сквозняком пахнуло! – и прошипел, углом заломив бровь: - Хозяин позвал своего эльфа? Свистнул, как собачонке? И тут, Гарри, меня пробрало. Я отступил, сунул руки в карманы, состроил покерфэйс и поинтересовался: - Кстати, Малфой, всё забываю спросить: поймал ты того пса? Ну, помнишь, ты меня ещё про него расспрашивал? Он даже на человека стал похож от неожиданности. Глаза расширились обратно, видно было, как мысли в них заметались в поисках подвоха: - При чём тут пёс? - Стало быть, не поймал… – протянул я, – эх, ты, а ещё Малфой. Что ж ты сучку-то к нему подпустить не догадался, а? Беленькую такую, знаешь, гладенькую? Вдруг да он бы за неё разом всё продал – и свободу, и стаю, и прежнего хозяина… Не пробовал? Попробуй. Только, если вдруг ничего у тебя не выйдет, не считай меня глупее того кобеля. После такого, сам понимаешь, Гарри, ни один нормальный человек бы не появился больше на моём пороге. Но я успел настолько привыкнуть, что с Малфоя всё как с гуся вода… Словом, как-то удивился даже, когда тот не обнаружился ни через сутки, ни на вторые. А обнаружился только вечером третьего дня, к тому времени, как я – чего только не бывает! – начал всё-таки подозревать, что перегнул палку. - Скучал по мне, малыш? – были первые его слова. - Делать мне нечего, – привычно огрызнулся я, внезапно обнаружив, что и правда – нечего. - Это поправимо, – нахально изрёк он, располагаясь в кресле, – могу предложить пару увлекательнейших занятий… - Завязывай с лирикой, Малфой. Выкладывай, с чем явился? - Мерлин, – расплылся он в улыбке, – эта неповторимая блэковская прямота! А предложить гостю выпить или хотя бы сигару? А поговорить о погоде? - Пить с тобой – много чести, а погода у меня на дворе та же, что и у тебя. И ты здесь не гость. - Н-да? – подался он ко мне – А кто же я? - Ты здесь по делу, разве нет? - Даже так? – он поиграл бровями – Выходит, мы с тобой – деловые партнёры? - Выходит, так. У него губы вздрагивали, словно от еле сдерживаемого смеха. У него глаза искрились, как солнечные зайчики на весеннем льду. Мелькнуло в голове, что совсем другое лицо помнилось мне по Хогвартсу, да и по первой встрече… И с чего это он так веселится, интересно знать? - Чего светишься, Малфой? Напакостил кому-нибудь? Он ответил, по обыкновению, куда-то мимо вопроса: - Не устаю умиляться: какую всё-таки власть имеет над людьми самообман… Давно ли, кажется, я слышал из твоих собственных уст, что у нас с тобой общих тайн нет и быть не может? - А при чём тут тайны? Он продолжал, словно не слыша: - Три дня я ждал секундантов. От твоего Поттера, от Гидеона Прюэтта, от Тонкса – да от кого угодно, Мерлин ты мой! Я же выдал тебе буквально карт-бланш на собственное убийство, Блэк. Почему ты им не воспользовался? До меня не сразу дошло: - Погоди-погоди… То есть ты что, подумал, что… Да чёрт! Что я собирался тебя попросту кинуть? Ну, блин, приехали… Ну, Малфой… Что у тебя в голове, чёрт тебя дери? Ты за кого меня принимаешь? Он вскочил, прошёлся по комнате, остановился напротив меня: - За человека, упустившего свой шанс. Ты никому ничего не сказал, Блэк. Поверить не могу, ты им действительно так и не сказал… Я всё ещё не понимал его: - Чего не сказал, Малфой? Кому и что я должен был говорить? Он наклонился, опершись руками на спинку дивана по обе стороны от моей головы: - Ни-че-го, Блэк. Ровным счётом ничего. Это-то и прекрасно. Разве нет? – голос у него опять был глухой, глаза шальные, – разве ты сам не заметил? Общее молчание – всегда заговор, даже если предмет его забудется через день… Обожаю тайны. Общая тайна – как встреча во мраке ночи: поединок или свидание? Граница такая зыбкая… Ты согласен? Общая тайна – как общая нагота под покровом тьмы: пикантно и небезопасно. Можно многое себе позволить в темноте… а при свете дня сделать вид, что ничего не было… Разве не так? Он уже тянулся к моим губам. Я оттолкнул его и вскочил – я ещё мог его оттолкнуть в ту минуту… Процедил сквозь зубы: - У тебя что-то фантазия разыгралась, чувак. Ты, часом, стихов не пишешь? Он усмехнулся: - Что-то мне подсказывает, что вряд ли ты оценил бы, если б я сказал «да». Кстати, в древности заклятья почти всегда облекали в стихи, разве ты не знаешь? Слово – тоже сила, даже если оно не на скверной латыни… Такая же сила, как и молчание. Я отошёл к камину. Хотел закурить, но сигареты как провалились куда-то. Он двинулся за мной, медленно, вкрадчиво, перетекая то на диван, то на подлокотник кресла, ни на миг не переставая говорить, нашёптывать, плести свои петли из голоса, слов и дыхания: - Я же говорил тебе – отчего же ты не слушал, м? У всякой цепи два конца. Каждая ловушка – ловушка для двоих. Ты десять раз мог разорвать этот круг… Мог посмеяться надо мной с приятелями. Мог выдать Прюэтту тогда в «Дырявом Котле». Мог насплетничать тётушке. Одного твоего слова, Мерлин побери, одного-единственного слова хватило бы, чтобы в едином порыве натравить на меня весь Гриффиндор. Но ты решил, что справишься со мной в одиночку, да, красавчик? Решил, что почти уже справился… И вот результат – кому ты теперь объяснишь, отчего молчал целый месяц? Отчего связал меня клятвой, словно союзника, не спросившись у своей неразлучной троицы? Отчего оставил всё это для одного себя? - Я сам решаю свои дела, – оборвал я. - А я – это теперь твоё дело, м? – промурлыкал он. Я открыл было пасть и захлопнул снова. - Чёрт возьми, Малфой, ну ты и наглец… Он пошевелил бровью: - Ты знал об этом, разве нет? И, положа руку на сердце, ведь тебе это нравится... Я бросил сигарету в камин: - Ладно, шабаш лясы точить. Выкладывай, с чем пришёл? Он откинулся в кресле: - А что, я каждый раз должен приносить что-то в уплату за визит? В долг ты мне не поверишь? - Нет. - Коротко и ясно. А мне как раз пришло в голову, что не худо было бы разнообразить поиски… а то боюсь, что наши с тобой расспросы уже привлекают внимание. Что скажешь о том, чтобы начать, наконец, действовать по плану, а не с бухты-барахты? И для начала, к примеру, как следует обыскать дом? Я посмотрел на него, как на идиота. Ясно же, что дом я за месяц одиночества и безделья только что по кирпичику не разобрал. Но оказалось, что искать вдвоём – это совершенно не то, что я мог бы себе представить. Тем более – искать в компании с Малфоем. Комнату за комнатой он разделял на квадраты еле видимыми серебристыми линиями. Такой дотошности я даже за Ремом сроду не знал, уж на что мы его, бедолагу, считали занудой. Такого разнообразия поисковых заклинаний тоже не видывал отродясь – ни у маменьки, ни у Флитвика, ни у дядюшки Чарльза – и в каждом последующем вязь была хитрее, чем в предыдущем. Опять фанфаронит, хвастун – едва успел я подумать, как он обернулся, поймал мой взгляд и спросил: - Запомнил? – тут же притянул меня к себе за руку, обдав жаром и запахом полыни: - Держи палочку… Ровнее… Повторяй за мной… И конечно же, чтобы показать мне замысловатый росчерк, ему непременно понадобилось вплотную встать позади меня, поддерживая рукой мою руку, и дышать мне в затылок… И конечно, его губы в моих волосах и язык, нагло лизнувший ухо, должны были помочь мне сосредоточиться, как же иначе? Маг-не-тизм, – вспомнил я, – не магия, а маг-не-тизм… Я врезал ему локтем под рёбра, но впервые в жизни палочка дрожала у меня в руке. Я попытался удержать покерфэйс: - Это что вообще за выкрутасы – так, просто повод пообжиматься, или ты меня сейчас вовсю пожирательским ухваткам учишь? Он закатил глаза: - Мерлина ради, перестань ты меня подозревать в магической ереси, это уже не смешно… Мудрец сказал, что знание подобно богатству. Я делаю тебе подарок, Блэк. Цени мою щедрость. - А как же «Малфои ничего не делают даром»? Он опять прижался губами к моему уху: - Иногда делают… Если очень хочется… Но только тсс-с – это страшная тайна. И ты никому её не выдашь, верно? - Да кто мне поверит? - Никто, – промурлыкал он, – конечно же никто. И поэтому ты будешь молчать… И о том, что найдём сегодня или не найдём, мы не скажем ни единой душе в целом мире, ведь так? Как не сказали до этих пор… - Нечего рассказывать, – фыркнул я. - Абсолютно нечего, – согласился он. - Да кому оно надо – слушать про чужие семейные дела? - Никому, – кивнул он, – решительно никому. - Да ведь ни ты, ни я, пока ничего и не разузнали. Было бы о чём трепаться. - Не о чем, – прошептал он, дыша мне в губы, – ну совершенно не о чем… Я оттолкнул его: - А раз не о чем, то отлепись от меня и давай за дело! Он рассмеялся в полутьме: - Если бы не репутация Факультета Отважных, я вполне мог бы принять это за нерешительность… В подвале, за замшелой фальшивой панелью из двух камней, почти вросшей в пол, он откопал ветхий клок пергамента, накарябанный такими буквами, что половины написанного мы так и не разобрали. Речь шла о плате за ученичество какого-то Саймона Пакла, судя по оттиску пальца на месте подписи, и вовсе неграмотного. - Четырнадцатый век, – благоговейно вздохнул он. – Вот и подтверждение. Жаль, что твой дядя его не нашёл… Я пожал плечами. Он тут же переключился на меня: - А тебе всё равно, бесчувственная твоя голова? Это живое свидетельство древности твоего рода! - Ты что, можешь назвать кого-нибудь, чьи предки в том веке не жили? – фыркнул я. – Добро бы что путное, а то этот Саймон Пакл наверняка о своём согласии на третий день пожалел. И вообще, что мы-то здесь забыли? Как ты себе представляешь дядю Альфарда, прячущего что-то в этом дурацком погребе? - Леность ума, – вздохнул он, – худший из возможных грехов в твоём возрасте. Пошли дальше, дитя природы. На повороте лестницы, в том месте, где оба мы едва не задевали головами низкий свод потолка, в щели обнаружился какой-то тряпичный свёрточек: воск, сургуч, петушиные перья… То ли приворот, то ли порча – в любом случае, всё это рассыпалось в прах и удостоилось Эванеско. - Что ж так-то? Я думал, опять восхитишься, древность же! - Магловская мина времён Первой мировой – в своём роде тоже древность… В холле под одной из каменных плиток отыскался пустой тайник. В кухне за притолокой – ещё один. Мне уже страшно было представить, что будет, когда он доберётся до чердака. И страннее всего при этом, что мой нос в тех местах ничего не чуял – это мой-то, собачий! С другой стороны, за пару веков запахи, должно быть, выветриваются… А вот Малфои, как оказалось, не выветриваются ничем: - Тебе по-прежнему неинтересно, м? Я не заслужил даже поцелуя? - Мне интересно, долго ли ты собираешься меня за нос водить, Малфой. Даже мне понятно, что все эти пустышки к дяде Альфарду отношения не имеют. - Н-да? А как же романтическая обстановка? А уединение? А общая возвышенная цель? - Да что я тебе, девчонка, что ли? - М-м, – протянул он, – пожалуй, мне нравится эта мысль… Из тебя вышла бы красотка, Блэк. Вроде твоей кузины Беллатрикс, только выше, стройнее, да ещё с синими глазами… - Держи карман шире, – скривился я, – Беллатрикс, как же. Мамашу мою видел? – Ну вот и представь себе её в семнадцать лет. Он передёрнул плечами: - Нет, воля твоя, не могу. Недостаёт воображения. Может быть, у сэра Альфарда есть семейный альбом? - Нет, слава богу. Не хватало ещё на эту чушь время тратить. - И то верно, – прошептал он, гася Люмос. В темноте, сам понимаешь, я вижу лучше любого человека – ну, может, за вычетом Рема да нашей Минни-Кэт – и уж всяко Малфою со мной не равняться. А при его-то шевелюре, светящейся похлеще белого полотенца… Мне ничего не стоило убить его, Гарри. Ускользнуть от него в темноте, напасть и убить. Прикопать там же в подвале, заклясть эльфов на молчание – и ни одна собака никогда бы концов не нашла, уж хотя бы потому, что не знала бы, где искать. И ведь подсказывала мне чуйка, что так бы и стоило сделать… Не смог. Права была мамаша – хреновый из меня Блэк. Потому что только так я мог остановить его, Гарри. Он был прав: точка невозврата осталась позади. Где-то я её проскочил, не заметив. Говорить ему «нет» было поздно. Он не поверил бы, да я и сам бы себе не поверил. Только убить его – или закрыть глаза и прыгать. Только вперёд. А если целоваться закрыв глаза, то становится всё равно: в темноте ли, при свете, в подвале, на крыше, на вершине скалы… Только руки, которые лепят тебя, как глину, только губы, которые пьют тебя, как воду и вот-вот, кажется, выпьют досуха – аж уши закладывает, будто на глубине. И голову ведёт, и пол под ногами отчаливает куда-то… Кому я это всё говорю, Мерлин ты мой. Настоящие открытия, разумеется, начались в библиотеке. Сколько раз я с тоски ночевал там на коврике, сколько раз – без особого смысла, лишь бы услышать запах – рылся в столе и на полках… ничего, кроме того письма, ни разу мне не попалось. А этот чёрт будто заранее знал, где искать. - Я наблюдал за ним, – объяснил он, шаря снизу по крышке стола, – у него была привычка в задумчивости поглаживать это место пальцами… дай-ка руку – чувствуешь? Ну конечно, чтобы я почувствовал, ему надо было накрыть мою руку своей, и прижаться ко мне со спины, и обжечь дыханием шею… И вот так, вместе, мы наблюдали, как пустая столешница вдруг раздвинулась и исчезла, открывая под собой совсем другую, и эта другая была завалена сплошь: чернильный прибор, прытко пишущие перья, книги – и свитки, свитки, свитки… - Его труды, – благоговейно выдохнул Малфой, – бьюсь об заклад, история магии… «Общий свод и анализ преданий и документальных сведений из истории магических общин Сарума V – VI вв. н. э.», – именовался первый свиток. Я развернул следующий: то же самое, но вместо Сарума – Мерсия, те же века. Домерлиновы времена. - Ad ovo, – отозвался на мои мысли мой спутник, – он начал с древнейших летописей. Раньше этого срока собственных источников у нас нет – только магловские и эльфийские. Титанов труд, на несколько поколений… Неужели он рассчитывал его закончить? Ответ нашёлся тут же, в незапечатанном конверте посреди стола. «Тому, кто продолжит эту книгу», - значилось на нём. Малфой протянул было руку, но я остановил его: - Постой. Это не нам. - Письмо не запечатано – обернулся он. Я помотал головой: - Всё равно. Это не нам. Не трогай. Как объяснить тебе, Гарри? Я просто сразу это почувствовал. Нюхом, что ли? То, предыдущее письмо… Оно было как пустая ракушка или засушенный лист. Уже неживое. Его можно было трогать. Его уже доставили, получили, прочли, может, даже выучили наизусть. Оно сослужило свою службу. А это – нет. Оно ещё ждало своего часа. И кто бы ни был адресат… Мне на его месте точно хотелось бы быть первым, кто возьмёт его в руки, запечатано там оно или нет. Ты понимаешь, да? Вижу, что да. Ну так вот – Малфои таких вещей не понимают. Он изменился в лице, как будто его что-то задело в моих словах, и цапнул конверт быстрее, чем я успел помешать ему. Я кинулся выхватить письмо, но куда там! Он спрятал его за спину, отпрянул, и вдруг в два шага оказался у камина. - Стой! – ахнул я, – ты что делаешь? Он глядел на меня расширенными глазами, бледный как полотно, держа письмо на вытянутой руке над самым пламенем свечи. - Раз ты не хочешь читать его, – медленно проговорил он, – так почему бы его не сжечь? - Ты сдурел? – вконец охренел я, – это чужое! Есть же какие-то вещи даже для тебя! Ха! Нашёл, называется, кому говорить – он даже бровью не повёл. Где «чужое», а где Малфои. Только всё таращил на меня бледные свои глазищи и кривил бескровные губы. А потом спросил: - Что ты готов отдать за него? Я только глазами захлопал: - Че-гоо? - Что ты готов отдать за него? – повторил он. – Чем ты, наследник, готов пожертвовать ради последней воли покойного? Ведь это всё, – он обвёл рукой стол, – теперь твоё, не так ли? Я взорвался: - Слышь, ты, отдай письмо, придурок, такими вещами не шутят! Тут чёрным по белому сказано: «тому, кто продолжит». Это не ты и уж точно не я. Значит, и не трогай! - Я всё равно знаю, как ты в итоге поступишь, – вдруг тихо сказал он, – ты пойдёшь за советом прямиком к Дамблдору. Сперва расскажешь ему о находке, потом покажешь её, а потом он попросит отдать – и ты отдашь. И вот тогда – я тебе гарантирую – и письмо, и рукопись точно отправятся в огонь. А чуть попозже и ты сам заодно с ними. Сэр Альфард предвидел такой расклад, иначе не стал бы скрывать от тебя книгу. Она отравлена, Блэк. В ней неудобная истина. И как-то так это у него выговорилось, Гарри, что меня морозом по хребту подрало. И вроде ни на миг я ему не поверил, а вот поди ж ты – так с тех пор почему-то и не нашёл случая упомянуть Дамблдору о дядиных трудах… А помимо него я знакомствами среди учёных как-то не обзавёлся. Так что письмо с рукописью вместе так по сию пору в том же тайнике и хранится. Может Гермиону ждёт, а? - Заткни пасть, – огрызнулся я, – не тебе поминать Дамблдора. И в любом случае, твоё-то какое дело, а? – и тут меня с запозданием шарахнуло по башке, – только не говори, что это и в самом деле для тебя тут оставлено… Ведь не для тебя же, а? Или я опять чего-то не знаю? Ох, и зыркнул же он на меня, Гарри! Кажется, мог бы убить глазами – убил бы. Такой в них огонь загорелся… Совершенно синий. - Ты прав, – процедил сквозь зубы, – письмо это не для меня. И труд сэра Альфарда продолжать не мне, в этом ты тоже прав. Но если так… – он взглянул на пламя свечи, – если мне никогда его не прочесть, то что мне помешает сделать так, чтобы его не прочёл никто? Письмо было уже совсем близко к огню, казалось, даже строчки можно различить на просвет… - Да читай! – в сердцах рявкнул я, – мне какое дело, читай! Поклянись только, что это ты и есть – «тот, кто продолжит» – и читай, я уже всему готов поверить! Малфой-мэнор, малый кабинет Ты это понял, Драко? Ты оценил его ход? «Поклянись только»! Он всему был готов поверить, только поклянись! Поклянись, что не тронешь его ублюдков-приятелей, поклянись, что продолжишь труд его дяди, поклянись, что пойдёшь против воли собственного отца, поклянись, что завербуешься в шпионы Дамблдора, поклянись, что своими руками свернёшь себе шею, поклянись! О, это мнимое простодушие Гриффиндора… Но какое искушение! Держать в руках наследие сэра Альфарда, читать строки, написанные его пером, продолжать беседовать с ним, продолжать учиться у него после смерти… Вот она, награда за всё: за прерванную дружбу, за несбывшееся ученичество, за все пути, закрывшиеся передо мной без него… Вот она, другая жизнь, которую я утратил, которую оплакивал: жизнь захватывающая, полная смысла… и даже сулящая славу. Скандальную, быть может, но славу. Правда, не сулящая денег. Ни кната, в течение многих лет. Потому что это были бы долгие, долгие годы, Драко. Такая цель потребовала бы всей жизни, без остатка. И увы, это была не та цель, которую уже предназначил для меня твой дед. Судьба не подарила мне доброго дядюшки, к которому я мог бы сбежать из дома, Драко. У твоего деда в руках были все средства, чтобы призвать меня к повиновению. Лиши он меня содержания, что мне осталось бы делать? Проситься к Блэку в приживалки? Чистить камины в Министерстве? А главное – с отца сталось бы потребовать возмещения некоторых уже совершённых трат. На это я пойти не мог, Драко. Ни ради каких прекрасных глаз. Ни ради какой мечты. Мечты… Если бы я мог позволить себе мечтать, Драко, я, должно быть, мечтал бы с самого начала перекроить свою судьбу. Я не был рождён для великих дел, подобно тому как Людовик Шестнадцатый не был рождён для трона. Но у бедного Луи, к несчастью для Франции, не было отца. Отца, который вовремя понял бы его натуру и у которого энергии, честолюбия и дальновидности хватило бы на двоих. Отца, который научил бы его рубить головы своим желаниям ради того, чтобы в конечном счёте сохранить свою собственную. Жизнь – война, Драко, а на войне нельзя мечтать о келье отшельника. Трудам учёного не место на ней и не время. Что с того, что меня влекла такая возможность? Что с того, что у меня всегда были и способности, и склонность к умственному труду? И что с того, что – я вполне отдавал себе в этом отчёт – передо мной на миг приоткрылся кратчайший путь и в дом, и в сердце моего искусителя? Это была ещё одна Саламанка – и только. Не первый и не последний мираж на моём пути. Я был один на один с выбранной для меня судьбой, и помочь мне не мог никто. Никто. И меньше всех – этот синеглазый наглец, знать не желающий ничего о том, как дорого он мне уже обошёлся. Ему не было дела до моего отца, моих друзей, моих обязательств. Его ни мгновения не интересовали мои пошедшие прахом надежды. Я имел безумие дать ему клятву, чреватую верной смертью. И что же? Ему всё ещё было мало! При этом сам он не намеревался жертвовать ничем. В любую минуту он мог продать меня с потрохами кому угодно по одному мановению пальца своего драгоценного Поттера. Мог и при каждом случае демонстрировал это! И то, что я продолжаю глотать унижение за унижением вместо того, чтобы хлопнуть дверью раз навсегда, воспринималось как должное. Чёртов Поттер был в доме повсюду. Гостиная и даже спальни первого этажа постоянно оказывались закиданы его вещами. В мастерской на почётном месте красовалась его метла. Через камин в любой момент мог вломиться не только он сам, но и кто-то из его семьи (в этом случае, как ты понимаешь, мне тоже любезно предлагалось срочно убираться вон). Хвала Мерлину, хотя бы наверху, в покоях сэра Альфарда, поттеровским духом не пахло: библиотека была явно последним местом на свете, способным привлечь человека со снитчем вместо головы. Рискну предположить, что и это свойство в их семействе тоже передаётся по наследству, заодно с наглостью и полным отсутствием такта... Никакого понятия о личном пространстве или подобающем времени эта парочка явно не признавала. Осточертевший мне навеки фамильный развесистый Патронус то вваливался посреди разговора в гостиную, то бил копытом прямо на обеденном столе с требованием немедля открыть камин, то протяжным рёвом «мне скучно» далеко за полночь пугал домовиков – и неизменно срывал своего верного вассала с места и заставлял очертя голову мчаться на зов господина. Связное зеркало всегда хранилось в кармане днём и под подушкой ночью. Не могу представить, чтобы владелец расстался с ним хоть на минуту. И меня ещё пытались убедить в том, что всё это, мол, чисто братские узы! Ни разу на моей памяти в беседе с ним не всплывало имя Регулуса Блэка. И в то же время не припоминаю ни единой встречи, ни единого разговора, напрочь не отравленного вечным присутствием Поттера. Не правда ли, странные понятия о братской любви? О, это бесподобное гриффиндорское лицемерие… Пусть уверяет кого угодно в полнейшей невинности их отношений. Я никогда не верил и не поверю ни единому слову. Я слышал запах Поттера от его одежды, видел тень Поттера в его глазах, я знаю, о чём говорю! Он устроил мне ад, он целый месяц держал меня между «да» и «нет», он унижал меня расчётливо и цинично, как дорогая кокотка – скупого поклонника; и всё это якобы делалось ради «брата»? Не честнее ли будет признать, что мою шкуру, как трофей, хотели сложить к ногам человека, точно так же игравшего с ним самим? Человека, который, как выяснилось, всё это время преспокойно продолжал ухлёстывать за своей будущей женой… И меня ещё имели наглость шантажировать моей помолвкой! Какая ирония судьбы… Ты хоть понимаешь, Драко, что будь тогда его воля, его нынешний возлюбленный крестник попросту не имел бы шанса появиться на свет? Для тебя никогда не было тайной, сын, что твои родители поженились отнюдь не по страстной любви. Но при этом я, «скользкий Малфой», лжец и интриган, обвинённый во всех грехах мира всеми правдолюбами Британии, я в отличие от многих из них ни разу в жизни не лгал собственной жене! Она знала, за кого выходила, и знала, что я никогда не потребую от неё большего, чем сумею дать сам. Могла ли покойная миссис Поттер сказать о себе то же самое? Сомневаюсь. Она бросила человека, который боготворил её, который знал, что такое верность, который пожертвовал за неё своей свободой и будущим… Бросила гениального учёного, отказалась от лучшей партии, на какую могла бы рассчитывать – и всё ради этого хлыща! Полагаешь, она сделала бы это, зная, что муженёк тайком изменяет ей с лучшим другом семьи? Дом, воплощавший для меня память о сэре Альфарде, медленно, но верно делался обиталищем Поттера. Наследник сэра Альфарда, в лоскуты истрепавший мне нервы за одно-единственное лето, оказался не любовником даже, а попросту вещью Поттера. Женщина, разбившая жизнь твоему крёстному, сделала это ради Поттера и погибла по вине всё того же Поттера. И наконец через много лет мой собственный сын, единственная гордость всей моей жизни, отрекся от меня ради сына этого самого Поттера. Браво, мой милый. Быть может, стоит наконец включить собственную голову, вместо того, чтобы задавать мне наивные вопросы? Действительно, с чего бы это вдруг мне вздумалось его ненавидеть!