Денди и Бродяга

Где-то, когда-то. Этого я никогда не расскажу тебе, Гарри.   Сириус оглядывается, пытается понять, что происходит, а тем временем действовать уже поздно: его палочка осталась за порогом, дверь запечатана Коллопортусом, его руки и губы в плену врага, и пощады ждать неоткуда. Он ещё не понимает, что впервые в жизни от него ничего не зависит. Ему не оставлено ни оружия, ни одежды, ни выбора. Вернее, выбор есть, неизменное последнее средство: дать волю перевоплощению, выпустить Пса, а там будь что будет… Но Пёс сбит с толку, он растерянно крутится на месте, обманутый, не готовый рвать глотку тому, с кем только что сражался бок о бок, он не слышит зова Хозяина и не приходит на помощь.   В комнате полумрак, окно зашторено, горят только две свечи в изголовье широкой кровати, их свет трепещет, отражаясь в огромных зрачках, почти заслонивших серебристую радужку. Малфой целует исступлённо, неистово, словно впервые дав себе волю, лавина его желания подхватывает Сириуса, как щепку, крушит и сметает все рубежи обороны. Ладони скользят, перетекают со спины жертвы на ягодицы, жадно сминают их, вжимаясь бёдрами в бёдра, потом проникают между… Сириус делает бешеный рывок, почти освобождаясь, но противник ждал этого, за рывком следует молниеносная подсечка – и Сириус падает с размаху спиной на кровать. Малфой нависает над ним на вытянутых руках, прижимая к постели за запястья:   - И куда же ты собрался, волчонок, м? Бежать некуда… Никуда ты не денешься.   Блэк силится ответить, но лёгкие волосы щекочут кожу, задевают соски, потом их сменяет жар дыхания, а потом, обжигая током, начинает свой аспидский танец язык – и пытаемый теряет дар речи. Язык бьётся, колотится, как крыло бабочки, к нему присоединяются губы, потом игривый прикус зубов – Сириуса выгибает то вправо, то влево, судороги сводят узкий впалый живот, к которому медленно спускается мучитель, оставляя метки на смуглой матовой коже. Язык проникает в пупок – от этого перехватывает дыхание – Люциусу нравится реакция, он урчит и повторяет ласку ещё раз. Руки жертвы давно свободны, но всё, на что им хватает этой свободы – бессильно вцепиться в резные столбики изголовья.   - Анапнео! – внезапно произносит Малфой, на миг отвлекшись от исследования дорожки чёрных волос. Блэк запоздало дёргает руками – бесполезно, хватка не размыкается. Его крепко держат за бёдра, к горлу подступает паника, но тут к его члену прикасаются чужие губы, вызывая эффект элетрического разряда, а потом за дело снова берётся язык – и всё забыто, кроме ощущения полёта: то вверх, как на качелях, то снова вниз, в бездну, каждый раз лишь чуть-чуть не доходя до заветной точки невесомости. Из горла рвётся то рычание, то жалкий скулёж, когда наконец, сжалившись, Малфой надевается на него, как удав, всей жаркой бесстыжей глоткой. У Сириуса закатываются глаза, ноги беспомощно разъезжаются в стороны, и тут малфоевский палец снова находит ту точку в промежности, от которой позвоночник превращается в вольтовую дугу. На сей раз мучитель прерывает свою адскую игру на живой флейте, и, нащупав вход в тело жертвы, наклоняется ещё ниже, чтобы прошептать «Тергео». Вместе со щекочущим холодом внутрь проникает палец.   Мгновенно отрезвев, Сириус взвивается над кроватью, что есть силы пытаясь вырваться – а силы немало. Пряча усмешку, флейтист спешит возобновить игру, но даже это удаётся не сразу. Его добыча бьётся, как форель на крючке, как зверь, пойманный в капкан; уворачивается, брыкается, рычит, сыплет проклятьями на каком-то варварском языке… но Люциус тяжелее и сильнее, а заклинание наложено на совесть. В конце концов вес и опыт берут верх, и неслышимая пока музыка виртуозного рта снова делает своё дело. Противиться этому ритму – подвиг не по силам мужчине в семнадцать лет. Сириус затихает и начинает чуть заметно подаваться навстречу потоку удовольствия, почти забыв о раздражающей помехе; но тут проклятый палец находит какую-то точку внутри, и Блэка снова подбрасывает на месте. Малфой довольно урчит всем заполненным горлом, ощущения становятся нестерпимыми по остроте, и тут к первому пальцу добавляется второй. Сириус кричит в голос, вот оно, то крещендо, которого добивался торжествующий музыкант; он берёт на пробу ещё несколько аккордов и наконец подводит мелодию к финалу. Блэка трясёт и выгибает, пока его насмешливый недруг высасывает из него остатки сознания.   Этого я никогда не расскажу тебе, Драко.   Люциус ждёт, что неблагодарный любовник, по обыкновению, заснёт или, едва отдышавшись, выдаст какую-нибудь грубость, поэтому спешит урвать своё, пока несносный мальчишка в отключке. Пары секунд хватает, чтобы кончить спящему на живот и тут же наложить Тергео. Однако заклятье с рук пленника осторожный слизеринец снимать не торопится. Он приводит себя в порядок, садится рядом и разглядывает лицо своего противника, пока чёрные мохнатые ресницы не начинают дрожать. Тогда он наклоняется и целует Сириуса в губы.   Осторожность не подвела Люциуса: как только к открывшимся синим глазам возвращается осмысленный взгляд, они наливаются гневом. Сумрачные брови сдвигаются в предвестии грозы; Малфой с интересом наблюдает за тщетными попытками освободиться. На новый поцелуй ему отвечают укусом, на попытку прикосновения – ударом ноги. Люциус отступает к изножью, перехватывает очередной удар и целует узкую ступню, но его отталкивают пинком в лицо. Он вздыхает. Вымолить прощение поцелуями не получится, он это предвидел, но попытаться стоило. Слова опасны. Особенно с тем, с кем говоришь на разных языках. Сириус тоже молчит, но настороженно ловит каждое его движение. Тогда Малфой отступает на шаг и на лицо его медленно наползает усмешка. Он всё ещё одет, и вот сейчас неторопливо начинает раздеваться. Ленивыми, демонстративными движениями расстёгивает кружевные манжеты, распускает ворот шёлковой рубашки, глядя в упор на Блэка, берётся за пряжку ремня – и всё это не отводя глаз, даже, кажется, не моргая… У Сириуса пересыхает во рту, он облизывает губы – и, разумеется, тут же фыркает:   - Я вроде стриптиз не заказывал.   - Мне остаться одетым? – поднимает бровь Люциус, прекрасно понимая, как бесит сейчас пленника этот контраст между ними, добавляющий остроты унижению. Но юный наглец верен себе, и чёрная бровь зеркально копирует русую:   - Так и быть, валяй дальше, – снисходительно позволяет он.   Губы Малфоя расплываются в широкой многообещающей улыбке.   - Стриптиз, говоришь? Что ж, стриптиз так стриптиз!   Он щёлкает пальцами, свечи гаснут и вместо люмоса над ним загорается узкий луч света, похожий на клубный софит. Щёлкает вновь, и начинает звучать музыка. Несколько напористых, агрессивных аккордов, известных чуть ли не каждому в том, другом, большом мире; но в комнате старинного особняка они звучат непристойно, вызывающе, отдают бунтом – и в синих глазах загорается зрительский интерес.   Несколько тактов Люциус выжидает, покачиваясь с пятки на носок, положив руки на бёдра, едва заметно поигрывая плечами. Потом внезапный разворот, в движение приходит всё тело, перетекая на шаг-два и возвращаясь обратно, на миг застывая в отточенной позе и снова позволяя ритму увлечь себя дальше. И вдруг стремительное винтовое вращение, белый вихрь шёлка и волос – и незаметно выдернутый ремень змеёй летит прочь через всю комнату. И снова лёгкое раскачивание на месте, ритмичная работа плеч и бёдер – только руки остаются безучастными, будто приросли к месту – и внезапный резкий поворот головы, и призывный взгляд через плечо, с которого почти сполз разъехавшийся ворот рубашки… Малфой сейчас пародирует зрелище, ему самому явно знакомое, но Сириусу оно внове. Танец – если только это танец – бесстыден до того, что у него горит лицо, и в то же время ритм увлекает его. Помимо его сознания мышцы приходят в движение, и вот уже его плечи тоже начинают подрагивать в такт. Малфой не может этого видеть, но всё же угадывает, и в глазах его проблеск мгновенного торжества. И снова резкий разворот, и шёлк рубашки скользит вверх из-под пояса, обнажая гибкую талию и перевёрнутый треугольник спины, и от этой картины почему-то захватывает дух... Рубашка взлетает выше, над головой, но вместо того, чтобы снять её до конца, Люциус разворачивается вновь и опускает за спину опутанные ею руки. Теперь танцует только его торс, демонстрируя себя, поводя литыми плечами, по очереди ритмично напрягая широкие мышцы груди, красуясь, втягивая узкий мускулистый живот, ещё больше подчёркивая тигриный контраст между ним и рёбрами. Сириус вновь невольно облизывает губы. Резкий выпад плечами в сторону, потом в другую – и вот уже освобождённые руки раскручивают рубашку над головой, чтобы запустить ею в темноту. Миг они остаются раскинутыми в стороны – надо ведь показать и их, они того стоят – и опять возвращаются на бёдра, подчёркивая проходящую по ним волну. Сверху вниз, и вдруг резкий зигзаг; теперь ритм овладевает ногами, они приходят в действие: взмах, выпад, насмешливый перебор, поворот спиной, блядское движение бёдрами… и при каждом развороте оказывается расстёгнутой ещё одна пуговица на брюках. Наконец расстёгнуты все. И тут танцовщик демонстрирует класс: его руки остаются на месте, брюки сползают сами, в такт музыке, подчняясь только резким движениям бёдер и живота, до тех пор, пока, наскучив, он не наступает по очереди на штанины и двумя стремительными взмахами не освобождает ноги. Обуви на нём нет. Теперь только чёрная полоска белья перечёркивает в самом узком месте безупречную белизну силуэта, разделяя его надвое. Малфой вдруг приседает до самого пола, широко расставив ноги; медленно поднявшись, делает мгновенный прогиб назад, почти по-женски взмахнув волосами; и тут же череда неуловимых, змеиной быстроты выпадов то к зрителю, то в стороны от него. Тело хвастается гибкостью, силой, отточенностью движений, угрожая и завлекая одновременно. «Я не шучу». «Я хочу тебя». «Ты меня не остановишь». «Смотри на меня!» «Всё это для тебя». «Ну? Теперь-то я тебе нравлюсь?» – и всё это ясней, чем словами. Сириусу неловко от реакции собственного тела, он подтягивается повыше и садится, скрестив ноги и согнув их в коленях. Малфой словно только сейчас заметил на себе последнюю деталь одежды и пожимает плечами, то ли не понимая, что она здесь делает, то ли досадуя на неё. Потом небрежно запускает пальцы под чёрную ткань и принимается играть ею в такт музыке; потом проникает рукой чуть глубже и вновь убирает её; потом кладёт руку поверх ткани… И всё это время Сириус чувствует на себе его взгляд, горячий до осязаемости. Танцовщик уже у самого края кровати. Дальше всё происходит одновременно: он  наклоняется вперёд, опираясь рукой о постель, неуловимым движением другой руки спускает боксёры вниз, тут же отбрасывает их сильным взмахом ноги и перетекает на коленях ещё ближе к своему зрителю. Глаза его смеются. Свет следует за ним, но становится приглушенным, и музыка звучит теперь словно издали.   - Тебе понравилось, м? – мурлычет он, надвигаясь. Сириус прекрасно видит его возбуждение, но сам только выше подтягивает колени, вовсе не желая, чтобы ответ стал ясен без слов.   - А там, где ты всего этого набрался, публику что, принято к креслам привязывать? – с вызовом спрашивает он вместо ответа.   - Не всех, – отвечает Малфой (поймав его за лодыжку и подтягивая к себе), – далеко не всех, – (распластав его перед собой и любуясь картиной), – только некоторых, – (оседлав его бёдра); и, наклонившись вперёд, выдыхает прямо в лицо:   - Тех, кто очень попросит.   В синих глазах злость мешается с похотью, и Люциус видит это, и Блэк знает, что он это видит, и Малфой знает, что этого ему не простят. Но азарт борьбы не отпускает его, а в запасе всегда есть следующий ход.   - Самый грязный вид стриптиза, – поясняет он, – танец на коленях.   Танцем назвать это уже сложно: ритмичные движения всем телом под музыку ограничены в пространстве и совсем уж откровенно непристойны. Сириус непроизвольно сглатывает. Бёдра танцора движутся на его бёдрах, задевая пах, и ему хочется усилить соприкосновение. Но Малфой дразнит, то наклоняясь к нему, то отдаляясь, заставляя смотреть на себя неотрывно – и Сириус смотрит, волей-неволей изучая тело своего партнёра вблизи.   Малфой выставляет себя напоказ небрежно, уверенно: ему нечего стыдиться, его нагота безупречна, как королевские доспехи. Мускулы не бугрятся, а перетекают, гладкие и неуловимые, как у гепарда, но впечатление опасности от этого не исчезает. Ни единое родимое пятно не портит кожу цвета слоновой кости, удалены даже волосы – ну и кто тут, блин, мажор после этого? – не тело, а ожившая статуя, грёбаное блядское совершенство… Сириус злится.   У Малфоя просторная грудная клетка, головокружительно узкая талия и бёдра, ноги танцовщика – длинные, ровные, безукоризненные. Хочется дотронуться, просто убедиться на ощупь: он настоящий вообще? Словно угадав это желание, Люциус наклоняется к его уху.   - В этом танце есть правила, – сообщает он, – танцующий может прикасаться к зрителю, но не наоборот.   - Охота была тебя лапать – кривится Сириус – делать мне нечего… Руки вот только затекли.   Малфой заламывает бровь в усмешке:   - Так это согласие?   «Нет», – успевает сказать Сириус – или ему только кажется, что сказал? – когда рука танцующего мягко ложится ему на грудь. Почему-то перехватывает дыхание. Уже обе руки накрывают его соски и принимаются играть ими, сжимая и отпуская.   - Мне нравится, как ты вырываешься – урчит Люциус, наклоняясь к нему – как рычишь, как мечешься по кровати… Не хочешь признавать, как тебе сладко, да, красавчик? Будет ещё лучше, потерпи…   Терпеть нет силы, хочется кончить. Но у Малфоя свои планы. Он опять начинает своё наступление, исследуя захваченную территорию, довольным «мм-м!» отмечая особо уязвимые места. Его шёпот становится ниже, вкрадчивей:   - Ты ведь не девственник, малыш, нет? Такого просто не может быть, я знаю, что нет… Или ты просто ни разу не был снизу? Да? Не верю, чтобы мне так повезло. Это правда, да? Поэтому ты боишься? Ну-ну, не рычи, ты ничего не боишься, как же я мог забыть… Ах во-от как, мы ещё и кусаемся? Ну-ну…   И, после долгой, упоительной паузы, ещё ниже, ещё откровеннее, одними губами и дыханием – в самую душу:   - Ты думаешь, что это стыдно, да? Думаешь, что это слабость… Хочешь, я докажу тебе, что ты ошибался? Хочешь, да? Смотри!   С этими словами Люциус откидывается назад и, приподнявшись на коленях, заводит руку за спину. Под музыку, которая всё это время, оказывается, не переставала звучать, начинается новый танец: танец предвкушения. Зрелище, которое вводит смотрящего в ступор. Не отрывая глаз от Сириуса, не позволяя ему отвести взгляд, Люциус растягивает себя, подчиняясь приглушённому ритму. Это длится долго, томительно долго, пять минут или целую вечность, прежде чем, привстав и по-прежнему глядя в глаза, Малфой надевается на него всем жарким, тесным нутром, так же, как раньше – всей жаркой глоткой. Зрительный контакт прерывается. У Сириуса закатываются глаза. Люциус запрокидывает голову, опустив веки, обнажив зубы в гримасе мучительного наслаждения. Он выжидает паузу, прежде чем начать последний, самый захватывающий танец под музыку, неслышную никому, кроме них двоих.   Он ведёт в этом танце. Сириус пытается задать свой собственный ритм, но у Малфоя свободны руки, и он беспощадный наездник. Медленно, слишком медленно – эта медлительность вытягивает все жилы, заставляет метаться по подушке – он подводит его к краю, не позволяя перешагнуть. Сириус бессильно хватает ртом воздух.   - Попроси меня, – то ли вслух, то ли где-то в его воспоминании шепчет Малфой, – попроси…   Но Сириус закусывает губы, а когда это не помогает, впивается зубами в собственное плечо, чтобы не издать ни звука. Малфой усмехается и наконец ускоряет темп, превращая танец в бешеную скачку. Белая грива бьётся за плечами, чёрные кудри размётаны по подушке, оба держатся из последних сил, на чистом упрямстве – и в тот миг, когда терпеть становится уже невозможно, заклинание спадает с рук Сириуса. Пара быстрых движений – и оба опять кончают одновременно, но на сей раз, помимо собственного захлёбывающегося рыка, Блэк явственно слышит протяжные, низкие стоны соперника. Люциус мелко дрожит, вибрирует всем телом, несколько мгновений оба бьются в синхронной судороге, прежде чем совершенно опустошёнными вытянуться рядом на постели. И снова на грани сознания тонкий слух Сириуса ловит ритмичную чужеземную речь, прерывистую от сорванного дыхания, и ему мерещится у виска прикосновение пересохших прохладных губ, и ещё одно, и ещё… Но сил на то, чтобы отмахнуться, нет, как нет сил разбираться, сон ли то или явь. На несколько минут он ускользает в блаженное беспамятство.   В себя он приходит рывком, по сторожкой пёсьей привычке – от ощущения пристального взгляда, устремлённого на него. Малфой лежит рядом, опираясь на локоть, и разглядывает его своими прозрачными насмешливыми глазами. Сириус не может видеть себя в этот момент, он не знает, каким отражается в этих глазах. Он не видит своей позы, не видит стремительных линий своего тела, своей запрокинутой головы и рассыпавшихся кудрей, своих губ, от которых противник его не может оторваться…   - Сири, – негромко вздыхает Люциус, – и красавец же ты…   … И разумеется, тут же следует расплата за неосторожность. Сириус взвивается над постелью, миг – и его рука сжимает малфоевское горло, а колено упирается в грудь:   - Никогда. Не. Смей. Называть. Меня. Сири!   Люциус поднимает руки над головой, и хватка на его горле слабеет. Он смеётся задыхающимся смехом:   - Я всё ещё не заслужил этой чести, м? И что дальше, малыш? Вот, я сдаюсь, что ты будешь делать со мной?   Сириус не знает. Самым логичным было бы встать и уйти, но это как-то… И, почуяв его колебания, Люциус насмешливо вскидывает брови и наносит беспроигрышный удар:    - Или ты боишься?   … Сириус наклоняется и кусает его в губы.   Он не видит торжества в прозрачных глазах, да там его и нет: невозможно так целоваться, держа глаза открытыми. Торжество поёт в каждом нерве, в крови бушует буря, стихийный выброс сотрясает всю комнату, гасит свечи, заставляет плясать вокруг кровати огни люмоса, как огни святого Эльма… Никто этого не замечает. Яростный поединок целующихся губ, сплетённых языков, переплетённых пальцев – так остро, так властно, так… Сириус недолго ведёт в этом дуэте: у него кружится голова, не хватает дыхания, Малфой незаметно высвобождает руки из его хватки и берёт управление на себя. Ловкие, дьявольски ловкие пальцы ласкают спину, перебирают позвонки, заставляя вздрагивать всем телом, спускаются вниз, оглаживая чувствительный треугольник между ямочками на пояснице, и внезапно с силой стискивают ягодицы. Сириус возмущённо рычит, но Люциус рывком перекатывает их сплетённые тела на постели и снова оказывается сверху. Протесты гаснут в неистовом поцелуе, оба уже возбуждены до предела, но Люциус длит и длит эту пытку, зацеловывает до полной потери рассудка, ему нужно большее, чем секундный порыв, ему нужна покорность, готовность подчиниться… Покорности нет и в помине, его кусают за губу, с силой стискивают рёбра, перехватывают обнаглевшую руку. Люциус отвечает лёгким укусом за мочку уха, пускает в ход язык, заставляя противника ахнуть и замереть на долю мгновения; этого мгновения ему довольно, чтобы палец опять подобрался к заветной точке. Но упрямство Блэков, к его досаде, не выдумка: мальчишка брыкается, как чёрт, он, кажется, весь сейчас состоит из длиннющих жеребячьих конечностей; и пока Люциус пытается с ними совладать, его враг предпринимает вылазку. Грубоватая обветренная рука вдруг протискивается между их животами и сгребает в неловком захвате сразу оба члена. Как всегда, неопытность даёт себя знать в каждом его движении, и как всегда, Люциуса это умиляет до полного размягчения мозга – как это признаёт он сам через несколько минут, вынырнув из послеоргазменной истомы.   - Это всё, на что ты готов пойти, м? – насмешливо спрашивает он. – Отстаиваем последний рубеж обороны? Я считал тебя смелее…   И, в ответ на ожидаемый тычок под рёбра, наклоняется и горячим шёпотом щекочет Сириусу ухо:   - Ты не представляешь, что теряешь, малыш. Это слаще всего на свете, ты увидишь звёзды вблизи, ты у меня собственное имя забудешь… Неужели тебе не любопытно, м? Или это страх боли? Ну-ну, не рычи, конечно же нет… Тогда наоборот? Ты боишься, что тебе понравится… Ты ведь отчасти уже почувствовал это, да, волчонок? Ты знаешь, что я говорю правду… Ты не хочешь признать, что это может захватить тебя, боишься потерять власть над собой… Ну же, сознайся…   Увы, слова его опять имеют обратный эффект.   - Ещё чего! – презрительно выплёвывает Сириус, рывком отбрасывая его от себя.   - Значит, я прав, – насмешливо тянет Люциус, закинув руки за голову, – ты боишься зайти слишком далеко. А как же хвалёное гриффиндорское любопытство? Или оно тоже имеет свои пределы, м?   Сириус не хочет на него смотреть. Малфой привык, чтобы им любовались, вся его поза сейчас говорит об этом, и Блэк не собирается идти у него на поводу. Он поворачивается спиной, садится на кровати, собираясь встать, и не видит вспыхнувших глаз своего врага и любовника.   - Готов пойти на попятный? – урчит Люциус, подобравшись, как змея для броска, – хочешь сбежать с поля боя?   И, одним текучим движением переместившись противнику за спину, выдыхает ему в затылок:   - Для кого ты так бережёшь свою девственную попку, малыш? Я его знаю? М?   Сириус молниеносно разворачивается на месте и успевает послать кулак ему в челюсть до того, как рука Малфоя перехватывает его руку и мгновенным разворотом заводит за спину. Несколько секунд отчаянной борьбы, и Малфою удаётся перехватить вторую руку и вновь подтянуть её к балясинам изголовья.   - Инкарцеро!   Наконец привязаны обе руки. Оба противника запыхались от борьбы, тела их прижаты друг к другу, и Сириус вполне отчётливо ощущает чужое возбуждение.   - Ну ты и извращенец! – яростно шипит он.   - Ты тоже, Блэк, – усмехается в темноте Люциус, – и ты тоже…   Сириус мог бы возразить, но почему-то молчит. Может быть потому, что его снова целуют – в шею, в острые позвонки, прикусывают зубами чувствительное место между шеей и плечом, спускаются к подвижным лопаткам… Он вздрагивает:   - Щекотно!   Но это ложь, и Малфой знает, что это ложь – по сорванному дыханию, по запаху его разгорячённой кожи, по внезапно утихшему сопротивлению… Он шепчет с тихим смешком:   - Всегда хотел проверить, почему все храбрецы в бою так берегут спину… Не потому ли, что это их слабое место?   Горячий язык скользит вдоль позвоночника, ещё и ещё раз, заставляя биться в конвульсиях и шептать про себя ругательства.   - Какая музыка для слуха, – издевается Люциус, – скажи так ещё раз…   - Пошёл ты на хер, Малфой, – повышает голос Сириус, – расслышал или повторить?   - Ну нет – мурлычет со смешком хитрый блондин – там я сегодня уже был. Похоже, теперь твоя очередь…    И поцелуи снова прожигают спину, спускаясь ниже и ниже по позвоночнику. Блэк стискивает зубы, пытаясь не стонать, и это ему вроде бы удаётся; но тогда откуда же Малфой знает, что вот именно здесь трогать нельзя… нет, ни в коем случае нельзя… ни за что… Проклятье!   - С-сволочь, – цедит Блэк сквозь зубы.   - Всегда к твоим услугам – отзывается Люциус.   Это невозможно, это унизительно – подставить врагу беззащитную спину, против этого бунтует вся гордость подростка, вся суть хищника и бойца… а ещё это нестерпимо остро – когда не знаешь, где ждать следующего прикосновения, это так остро, как удар… как смерть… как…   - Пусти, – хрипит Сириус, не узнавая собственный голос.   - Нет, малыш, ещё рано, – шепчет откуда-то незримый Малфой, то отдаляясь, то щекоча горячим дыханием кожу, – ещё не время…   Наглый язык… невозможный язык… язык – как нож… как язык адского пламени… Стыд горячее адского пламени, а наслаждение горячее стыда. Язык уже вылизывает поясницу, и это словно по обнажённым нервам, и невидимая шерсть на хребте давно стоит дыбом, и всё неправильно, всё не так… Никто не прикасался к тебе здесь – подсказывает инстинкт – никто не прикасался к тебе так, и никто не должен прикасаться… Прекрати это, немедленно прекрати…   - Пусти, – немеющими губами твердит Сириус, – пусти, слышишь?   - Ещё не время, – отвечает кто-то, – словами или поцелуями? – ты ещё не готов…   Поцелуи спускаются всё ниже, поцелуи – как ожоги, язык зализывает их следы… Сириус вновь пытается вырваться, подтянувшись на привязанных руках, но его крепко держат за бёдра и тут же рывком возвращают назад. Брыкаться, лёжа ничком, неудобно: чужое горячее тело тут же наваливается на ноги, чужие руки опять ложатся на ягодицы…   - Пусти! – из последних сил яростно рычит Сириус, уже не помня, кому это говорит.   - Вот уж точно не сейчас, – отзывается наглый голос и тут же замолкает – или это Сириусу уже отказывает слух, потому что этого не может быть, потому что чужой язык там – это уже за гранью понимания  человеческого, это бред, это…   - Ты сдурел? – Сириуса подбрасывает над кроватью.   - М? – издевается в ответ Малфой, не прерывая процесса.   Сириус рычит и матерится, ему отвечают насмешливым урчаньем, вылизывая длинными движениями, проникая ещё глубже… ещё…   - Ааххх…   Язык превращается в жало и вонзается прямо внутрь. Долгая судорога сводит всё тело, перемалывая его в студень. Мышцы больше не слушаются, мозг и нервы давно отказали, только сердце бьётся, как сумасшедшее.   - А… а-а…   Малфой бормочет какое-то заклинание, «глиссео», кажется, и на смену языку приходит палец. Сириус не в силах возразить, да ему и нечем: горло перехвачено спазмом, слова разбежались куда-то, тело ему больше не принадлежит… Зато Малфой опять обретает голос, шепчет что-то своё, обнимая его и вновь нацеловывая спину:   - Зверёныш, мой зверёныш… Строптивый… Сла-адкий… И чувствительный, о да… Так? Ещё? Вот та-ак, да, так… О да-а, нам нр-равится, да… М-м, какая чуткая спинка… И вот здесь… Здесь, да? Вот так, во-от как оказывается с нами надо… Да-а, сладкий, да… Ещё? Ну конечно, ещё… Потерпи, будет и лучше, намного лучше…   Пальцев уже два, они сгибаются и разгибаются внутри, ищут что-то и в конце концов находят: наслаждение простреливает через позвоночник прямо в мозг, Сириус вздрагивает всем телом и невольно подаётся навстречу пальцам. Кажется, их уже три? Это не важно, это совершенно не важно, лишь бы ещё раз повторилось вот это, запредельное, невероятное…   - М-м, какая жадная попка, – низким смехом смеётся Малфой, – я знал, что ты сокровище, зверёныш, я это знал всегда, и я не ошибся… Ещё? Ну же, попроси, не стесняйся… Вот та-ак, да… Вот так приручают кусачих диких волчат… Ещё? Всё, что пожелаешь, мой милый…   - Заткнис-сь… – из последних сил выдыхает Сириус сквозь зубы, но в ответ получает только новый тихий смешок – и новое движение пальцев. Ноги разъезжаются, сознание начинает уплывать, и снова Блэк слышит как будто издали чьё-то жалкое, просящее поскуливание…   - Потерпи, – задыхаясь, шепчет Малфой, – потерпи…   Кажется, это был ещё один палец – дискомфорт уже вполне ощутимый, но и удовольствие постепенно нарастает. Сириус дёргается, сам уже не зная, хочет он вырваться или насадиться ещё сильнее… Внезапно его подхватывают под живот и ловко подсовывают подушку.   - Больше не могу, малыш, – задыхаясь, шепчет Малфой, – больше просто не выдержу… Так что всё-таки будет немного больно… Но ты ведь не боишься, правда?   «Немного»? Ну, это он загнул, чёрт возьми… Боль такая, что глаза лезут на лоб и приходится стиснуть зубы. Но, как ни странно, она довольно скоро отступает. Возбуждение сильнее неё. Малфой тяжело, глубоко дышит, уткнувшись ему в спину и целуя куда-то между лопаток.   - Всё, уже всё, – успокаивает срывающийся голос, – сейчас будет легче…   Легче не легче, но зубы разжать уже можно.   - Расслабься, – просит голос, – не сжимай меня так сильно, а то я долго не продержусь…   Расслабиться не удаётся, но поцелуи и чужая рука, просунутая между животом и подушкой, отвлекают от новых ощущений. Малфой начинает двигаться. Сперва никакого удовольствия это не приносит – разве только самому Малфою.   - Потерпи, сейчас, – выдыхает он Сириусу в затылок, – о-ох, какой же ты…    А потом давление приходится на заветную точку – и всё меняется как будто одним щелчком. Запредельный кайф бьёт фонтаном, разливается по всему телу, заставляет стонать в голос и подаваться ему навстречу, напрочь отключает сознание.   - А…   - А-ах…   - Аа-а-ах…   Дышать совершенно невозможно, да, кажется, и не нужно: это магия, какое-то заклятье, как для погружения в океан… На глазах вроде бы выступают слёзы. Или это морская вода?   - Это вода, сеньор мой… Вода морская… – доносится откуда-то издали на чужом языке, который сейчас почему-то совершенно понятен, но и это не важно. А голос продолжает шептать, с каждым словом всё ближе и отчётливей:   - Какой тесный… Горя-ачий… Ба-а-архатный… Вот та-ак, да, зверёныш? Да-а… Сла-адкий, вку-усный, моя добыча, моя, мр-р-р-рр… Ещё? Ах-ха… Вот та-ак, да, так… Да-а, кричи… кричи… Это тебе за строптивость… За тумаки… За твой коронный апперкот… За «шлюху»… За те десять фунтов… За помаду на щеке… За угрозы… За чёртову клятву… За «пшёл вон отсюда»… За закрытый камин… Кричи, да-а, кричи… Этого урока ты не забудешь… Это на всю жизнь, да, мальчик, да… Ты мой… Хочешь или не хочешь, но теперь… не… отвертишься…   Смысл слов ускользает, слух начинает отказывать, наслаждение нахлёстывает волна за волной, всё выше и выше, и каждый раз кажется, что это конец, что выше быть не может, но нет, всё ещё нет… Из сорванного горла несётся уже сплошной вой на одной ноте… А чужой голос всё шепчет лишённые смысла слова…   - Ещё… немного. Сейчас… Давай… Вместе!   И в мозгу взрывается сверхновая – звезда без имени, звезда без памяти, звезда не из созвездия Гончих Псов… И чужой крик сливается с собственным, и волна, захлестнув наконец, подхватывает и подбрасывает в ночные бездонные небеса.