Денди и Бродяга

Дырявый котёл …Вот так как-то оно и было, парень. Две ночи перед отъездом провёл я у Джейми, две ночи говорил и слушал только о рыжей, так что, думаю, икалось ей изрядно в эти сутки. Ни на что иное его было не сбить: ни на квиддич, ни на мотоциклы, ни на то, где и как заныкать и по какому поводу открыть дюжину шампанского и столько же виски, прихваченного мной из дядиных погребов. Но всё это было ничего. Главное – Джейми вышел из штопора и опять настроился драться. Больше не сидел с пустыми глазами, повторяя одно и то же, а строил новые планы. Пытался найти причину, почему она опять ему отказала. По мне, так причины не было, но для него была. Она ему нужна была, эта причина. Нужна, как воздух, чтобы не сдаваться. И я помогал её придумать, и говорил ему то, что он хотел услышать, и слушал, когда ему хотелось говорить… Всё, что угодно, лишь бы вытряхнуть из ушей парфянский яд твоего отца: - Ты всё ещё надеешься на него, да? На своего Поттера? Что ж, мне жаль тебя, если так. Бьюсь об заклад, он будет пользоваться твоим домом, твоим временем, твоим карманом до тех пор, пока не устроится в жизни сам – и тогда, помяни моё слово, ты долго его не увидишь! Ты думаешь, в его доме будет комната для тебя? Думаешь, он вспомнит о тебе хоть раз, когда перестанет в тебе нуждаться? А его родители – ты думаешь, они пустят тебя на порог, если хотя бы заподозрят, что связывает вас двоих? А они заподозрят, поверь мне… Ты станешь изгоем, Блэк. Дамблдор использует тебя, как десятки и сотни других, но он не даст тебе ни семьи, ни карьеры, ни защиты. Оглядись вокруг – все, кто доверился ему, если они ещё живы, одиноки как перст и зависимы от него. Ты чужак среди них, Блэк, за тобой не стоит клан, с которым надо считаться. Тебя изолируют и пожертвуют, как пешку, едва только найдут способ прикарманить твоё наследство… …Вот ты, парень. Скажи, ты стал бы терпеть такие речи, окажись ты в моей шкуре? Нет, уж прости, не верю. Не стал бы. Ты тоже Блэк. И тоже шарахнул бы, чем под руку попалось, наговори тебе кто такой херни о твоей стае. И уж тем более, когда напоследок облили бы грязью твою любовь. - Напомни-ка, Малфой, много ли раз я стоял перед тобой на коленях? - Что ж (ледяная ухмылка в ответ), полагаю, не чаще, чем твой Поттер перед тобой. От него такой любезности ждать бесполезно, не так ли? Он из тех, кто любит получать, а не отдавать. Признайся, ты ведь представлял себе его на моём месте? Хотел бы увидеть свою сперму у него на губах? Хотел бы войти глубоко, до самого горла, чтобы он потом полдня не мог говорить? Не обольщайся, мой милый. Скорее всего, он адски разочаровал бы тебя. Теперь, когда тебе есть, с чем сравнивать – и ты будешь сравнивать, что бы ты ни говорил! – ты удивишься, каким он покажется тебе пресным… … Две ночи ушло на то, чтобы стереть всё это из памяти. Уже само то, что он, сказав такое, ушел от меня живым – уже и это было предательством. Но теперь он, слава Мерлину, был далеко – а Джейми тут, рядом. О чём только не позабудет пёс, если рядом хозяин… На перроне Эванс едва кивнула нам обоим издали и тут же отвернулась. В поезде она и Луни делали обход, – старосты всё же, – и пока Ремово место пустовало, в наше купе просочилась Мэри. Расположилась было надолго, но Джейми тут же вцепился в неё, требуя сведений, как да что рыжая делала в последнюю минувшую неделю, а я дал понять, что без ответов ей здесь рассчитывать не на что. Но её так и распирало от свежих сплетен, и одну она нам всё-таки выложила, не смогли удержать: весь Гриффиндор уже гудел о том, что Гестия Дуглас, гордость прошлогоднего выпуска, красотка, аристократка и бесприданница, ни с того ни с сего приняла вдруг предложение Питера Джонса, простяги-середнячка тремя годами старше неё. Приняла с единственным условием: оформить магическую опеку над какой-то сиротой-полукровкой, вроде бы дальней родственницей жениха, и взять девочку к себе. Питер и на горного тролля бы согласился, – хихикнула Мэри, – все были в курсе, что он с ума по Гестии сходит ещё со школы. До сих пор, небось, от счастья так и не очухался. Вот только никакой родни в Уэльсе у него отродясь не бывало. Предки Джонса все сплошь лондонцы, кто из портовых, кто из северного предместья, кто и вовсе из оседлых цыган… Семья почтенная, ничего тут не скажешь, не первое поколение чистой крови, все их знают, но чтобы породниться с Дугласами?! Не иначе как флакон фелициса он где-то раздобыл, прежде чем подкатить к невесте. Будь её родители здесь, его бы и на порог не пустили. И всё равно не понять, откуда у него валлийская племянница и при чём тут она… Дальше Джейми не выдержал и опять перебил её каким-то вопросом про Эванс. За столом в Большом зале я разговоров особо не слушал. Всё как всегда: смотрел, как Джейми пожирает глазами свою зазнобу, а та нет-нет, да и покосится на слизеринский стол. Раз только Мэри вывела меня из транса, пихнув локтем: - Смотри, вот она! И одновременно голос Минни-кэт громко назвал имя очередной первокурсницы: - Джонс, Гвеног. Мордашка девочки показалась смутно знакомой. Вроде видел где-то, а может, и нет… - Ты о чём, Мэри? - Ты меня слушал вообще или нет? Племянница Джонса! Та, которую он берёт под опеку! - Слизерин! – во всё войлочное горло брякнула Шляпа. Вокруг зашептались. Вот уж, что называется, конфуз в гриффиндорском семействе… - Ну? Что я тебе говорила? – взвилась торжествующая Мэри. – У Джонсов в роду слизней никогда не бывало! - Как и Блэков на Гриффиндоре, – фыркнул я, – ну и что? - Зато у Дугласов были, – прищурилась моя собеседница, понижая голос. - Ну точно, – подхватил Джейми, округляя глаза, – как же мы не догадались! Она внебрачная дочь Гестии. Та её в семь лет вырастила в пробирке и с тех пор держала на заднем дворе в кроличьей клетке. Так, Мэри? – и подмигнул. Мэри спекла рака и надулась. Я, дурак, ещё заржал тогда. Разговор перешёл на квиддич. С Мэри я вообще особо не церемонился. Был с ней приветлив, насколько умел, но первым не подходил и наедине с ней не оставался. Стоило ей к нам подсесть, как разговором обычно завладевал Джейми, а я помалкивал или подыгрывал ему. А он был, знаешь… Ещё та заноза, честно говоря. Мы-то втроём давно привыкли к его вечным подначкам, а вот человеку со стороны… Н-да. Вряд ли ей пришлось по вкусу то, что ей давали понять: вожак здесь он, и он решает, кого принимать в стаю. Наверное, она ждала, что я за неё заступлюсь. Покажу на деле, что она моя девушка. Но я-то этого делать не собирался. Чтобы откупиться от Джейми и остаться со мной, она должна была привести ему Эванс. Такой был у нас уговор; или, по крайней мере, я считал, что такой. Ну, я и ждал спокойно, пока она выполнит свою часть. А у неё всё что-то не ладилось. Рыжую в те дни как будто подменили. Никаких больше проходов мимо нас с задранным носом, никаких провожатых до библиотеки. Ходила не поднимая глаз, по уши зарывшись в учебники. От других девчонок отдалилась, поклонников перестала замечать. Даже с Со… – ладно, ладно, с носатым своим, так лучше? – даже с ним, говорю, перестала сцепляться на каждом уроке Слагхорна. Молча делала, что ей говорили. Да и что тут удивительного, когда ТРИТОНы на горизонте, а твой знаменитый талант по зельям живёт на самом деле в слизеринских подземельях… Поубавишь тут спеси. Только вот понятное дело, что Джейми всё это нравиться не могло. Он изводился и нас изводил, и всё понапрасну. Подошло и прошло полнолуние. Стояли самые звёздные ночи в году, красота в лесу была такая, что дух захватывало, но Джейми смотрел на это всё как будто издалека. Впервые в жизни мне казалось, что если бы не Луни, он бы предпочёл остаться дома. Или забиться куда-нибудь в одиночку и грезить. Даже там, на нашей полянке, когда я всё-таки затащил его туда, его рука лежала в моей как чужая. Тогда я и понял ещё одну простую штуку. В любви, парень – это как в смерти. Каждый с нею один на один. Понять-то понял, вот только мириться с этим не собирался. Мой вожак не должен был быть один. Никогда. Только не он. Тогда я, собственно, и решился. Посвятил в дело Пита и попросил его подыскать мне тайник для лаборатории. Чёрт с ним со всем – сказал себе – хуже уже не будет. В зельях, может, я и не лучший из лучших, но уж амортенцию-то как-нибудь да сварганю. Каплю крови адресата, пожалуй, тоже сумею добыть. А подлить не проблема, да хоть та же Мэри, казалось мне, чего только не сделает за обручальное кольцо… Что?! Ты думал, я это для Джейми?.. С ума сошёл? Для рыжей, конечно. Вот ты сам, скажи, стал бы ты Гарри подливать эту дрянь? Че-го-о?!! Ну, блин, ты даёшь. Пле-мян-ни-чек… Короче, Пит моим замыслом загорелся больше меня. Рему, понятное дело, мы ничего не сказали. Эта ходячая совесть из нас бы всю душу вытрясла. Иное дело Хвост – настоящий Мародёр и разведчик от бога. У него, брат, под этим самым хвостом было такое шило, что даже тебе не снилось. Кстати, большая часть карты замка – это его заслуга. Не знаю никого, кто бы с ним сравнился в знании Хога. Это была его личная фишка: шастать днём и ночью по всем закоулкам, не боясь ни чужих глаз, ни закрытых дверей. Ему и потайные ходы не требовались: на кой чёрт они нужны, когда к твоим услугам все трубы, щели и отдушины? На Пита в замке управы не было, кроме миссис Норрис, но он и её как-то заставил убираться с дороги. Видно, не у всякой кошки хватит духу на такую лихую крысу. А вот снаружи он без нас был не воин, снаружи совы летают, сам понимаешь. Короче, Хвосту дали задачку, Хвост пустился на поиски… Ты как, с первого раза сам догадаешься, или подсказать – какое-такое лучшее в Хоге место он для меня в результате нашёл? Слыхать-то мы о ней слыхали, конечно. Но – вот веришь ли, нет ли – ни одному из нас до тех пор она ни разу не открылась. Чуяла как будто, что мы спим и видим нанести её на нашу карту… Даже спрятать Рема на полнолуние не соглашалась. А тут стоило попросить – и нате вам, пожалуйста. Всё в ней нашлось: очаг, тигелёк, ножи-котлы-пробирки… Разве что ингредиенты самому пришлось добывать. Ты, кстати, знал, что она передвижная? Ага, так и есть. Первые разы, пока тинктуру ставил, пришлось-таки смотаться до восьмого этажа, а уже где-то к третьей закладке она сама передо мной выскочила прямо у прохода в башню. Еще и двери разинула, как пёс радостную пасть… Или я не я, или её всё-таки оборотень строил. Нрав как есть собачий. Подошёл октябрь. Кэти Джонс отпустили на выходные домой, к брату на свадьбу. Надо же, ей можно, а мне к дяде на похороны было нельзя… Тинктура моя настаивалась. У Джейми тем временем начались тренировки. Мы с парнями всегда торчали на трибунах, пока он гонял команду над полем. Сидели рядом: Рем с книжкой, Пит с омниноклем, а я с пустыми руками. Мне на него смотреть не надоедало. Только вот теперь к нам всё чаще присоединялась Мэри. Тормошила меня, строила планы, пыталась выбить какие-то обещания… Где там. Оторвать меня от Джейми было ей не под силу. И в Хогсмид я её так больше и не пригласил. Жертвовать целым днём, проведённым с хозяином, пусть и не наедине, пусть даже всю дорогу придётся слушать про Эванс и отвлекать его от хандры? Ищите дурака. И я отмалчивался, не говорил ей ни да, ни нет, отделывался пожатием плеч… Прикуривал от драконьего пламени. А потом заметка о свадьбе Питера и Гестии попала-таки на страницы «Пророка», и всё та же Мэри за завтраком торжественно ткнула меня носом в несколько набранных петитом строк: - Мог бы и поделиться, Блэк! В коротеньком списке присутствующих чёрным по белому значилось: «…В качестве посажённых родителей – леди Андромеда Тонкс, урождённая Блэк, с супругом м-ром Теодором Тонксом». И вот тут-то брат, в голове у меня наконец-то щёлкнуло, вспыхнуло и разом всё встало на свои места… Но хлопать себя ладонью по лбу было поздно и делиться открытием не с кем. Твой отец, читая это, наверняка и сам уже сложил два и два. А я-то, дурак, расспрашивал едва знакомых людей, хотя стоило бы поинтересоваться у собственной кузины… Что, забыл, что ты у дяди не единственный наследник, да, Блэк? Так тебе, дураку, и надо… И от обиды, что не мне, а ей он доверил то самое важное поручение, как-то вся радость открытия выцвела напрочь. Целый месяц, парень, мы с твоим отцом искали по всем углам то, что лежало на самом виду. - Мэри, не помнишь, – спросил я, – у Дугласов сколько сыновей на войне погибло? Мэри, как всегда, помнила всё. - Двое, – тут же отозвалась она, – оба от первого брака. Эдвард и Рэймонд. А что? А ничего. Что бы я ей ответил? Что она была права, и настоящая фамилия мелкой слизеринки – не Джонс, а Дуглас? Вот уж удружил бы малявке по гроб жизни… Вроде прошло ещё одно полнолуние, а может, и нет – помню только, что Хэллоуин ещё не подоспел, и тинктура моя была не готова… Ещё помню, день был не выходной, но как-то на редкость погожий – знаешь, как в октябре бывает, когда вокруг все горы в золоте. И вот после занятий девчонки вдруг все разом высыпали на улицу собирать листья. Понятно, что и нас понесло туда же за ними: смотреть, как рыжая кружится в этих листьях, расшвыривает их веером вокруг себя и Мэри, завивает из них в воздухе спирали, играет с ними, как лиса в листопад… Джейми залип с концами, как в омут загляделся. Да правду сказать, и остальные парни были не лучше. Даже у Луни челюсть отвисла и глаза стали дурные, будто перед ними всеми тут глейстиги танцуют, а не дурачится простая девчонка… да. Что сказать? Умела она это. Одного меня, похоже, не зацепило. Оглянулся по сторонам и вдруг заметил в окне бледную морду твоего, будь он неладен, будущего крёстного. Как всегда: все глазели в открытую, только он подглядывал исподтишка. Помню, меня аж скрутило от ненависти. То ли по привычке, то ли пёсий инстинкт сработал: куси того, кто прячется… а может, мне помстилось что-то, сам не понял. Это уж потом я как-то спросил себя: для кого всё-таки она в тот день так расстаралась? Для него или для Джейми? Или был кто-то ещё, о ком мы ни сном, ни духом? Кто ж её теперь разберёт… И вот, пока все глазели на представление да капали слюной на лужайку, я по-быстрому шмыгнул обратно в двери. Он обернулся на мои шаги, втянул голову в плечи и двинулся прочь. Как будто его застали врасплох. Как будто украл что. Самая скверная ошибка – бежать, когда тебя учуяли. Это любой щенок тебе скажет. С нами, брат, так нельзя… да. Останься он спокойно стоять – и я бы, наверное, одумался. Но он вечно суетился, глаза почему-то прятал, шипел на меня, как хорёк… По жизни собак боится, что ли? - Эй, Нюнчик! – окликнул я. Он опять обернулся. Нет, вот ты скажи: стал бы ты отзываться на такую кличку? И я не стал бы. Или головы бы не повернул, или уж сразу в челюсть дал со всей дури. Откликнуться – значит признать себя слабаком, расписаться во всех грехах разом. Самому согласиться на место у параши. Так какого чёрта он откликался? Что с ним было не так? - На кого это ты тут пялишься, Нюниус? - Не твоё дело! На словах-то он был храбрый, да. А вот глаза опять бегали. И страхом от него пахло, и ещё чем-то, что дико мне не понравилось. Я ускорил шаг. Он выхватил палочку. По правде говоря, боец он и тогда уже был неплохой. Чего ты хочешь, стихийник всё-таки. Если бы хоть раз он предложил мне или Джейми честную дуэль один на один, может, мы бы с ним и додрались до полного взаимоуважения. Но он начинал огрызаться, только когда его загоняли в угол, а так всё пытался удрать, или истерил, как девчонка. И всегда-то у него находились заступнички: то твой отец, то их подружка Паркер, то Розье с Мальсибером, то сама Эванс… Но на сей раз рядом никого не было. Ни с ним, ни со мной. Можно было довести дело до конца. Говорю тебе, палочку он выхватил первым. И пакостью какой-то в меня запустил от души. Собственного сочинения, должно быть. У него таких сюрпризов была полна голова, все не упомнишь… Я даже отражать не стал на всякий случай, просто поднырнул под удар. Он пульнул ещё чем-то, опять промазал и запаниковал. Грохнул здоровенным файерболом прямо мне в лицо. Ну, я и подхватил его на лету. Расшиб об пол. И продолжал на него идти, злой, как чёрт, с пустыми руками… Ну что? Что ноздри раздул? Сам ни разу не дрался? Не ври. Да, у меня тормоза сорвало, но ведь и он был не слабак! Запросто мог отбиться, умения хватило бы. Но он не стал, вот в чём дело-то. Рука дрогнула, плечи затряслись, он попятился, запах страха шибанул мне в ноздри… Чужак. Добыча. Рви и не сомневайся. Левой я перехватил его руку с палочкой, а правой сжал его горло: - Чтобы я возле Эванс больше тебя не видел, ты понял, тля слизеринская? Он молчал, только глазищами меня жёг. Мог бы убить взглядом – убил бы. Взглядом. А руки ему были на что? А оружие в руках? Почему он стоял, как столб? Почему не дрался? Я тряхнул его и сжал сильнее: - Понял или нет? Не слышу! И тут у дверей раздались шаги и яростный голос рыжей зазвенел под сводами на весь коридор: - Да что ж вы за твари такие! Твари! Ненавижу вас всех! Оставите вы или нет человека в покое? У него мать умерла! Малфой-Мэнор, малый кабинет Ты всё ещё не наигрался в дознавателя и судью? Теперь на скамье твой крёстный? Хорошо хоть у тебя хватило такта не приступать с вопросами к нему самому… Что ж, ты прав, мой милый. Я её действительно помню. И не хотел бы забыть. Но чем обоснован твой интерес? Нет, понять его это тебе не поможет. Быть может, большинство наших взрослых бед и уходит корнями в детство, но, как ни странно, не всегда их источник – мать. Ты сам тому лучший пример. И поверь мне, Северус в этом смысле ближе к тебе, чем ко мне. Хотя с другой стороны… Не могу сказать, что это чужая тайна. Она ведь дала мне когда-то своё позволение. Так почему бы нет? Всё началось полугодом ранее за обычным завтраком у нас дома. Знакомая сова ворвалась в окно и уронила передо мной листок с торопливыми каракулями. В последний момент, когда для него уже приготовили комнату, твой будущий крёстный приносил тысячу извинений за то, что на пасхальные каникулы приехать не сможет. Мать больна, и больна серьёзно. - Я же говорил тебе, – невозмутимо проронил отец со своего конца стола, – каждый в конце концов пожинает плоды собственной глупости. Он действительно говорил, и я не раз убеждался в его правоте, но в тот момент не расположен был морализировать. Не прошло ещё трёх месяцев со смерти сэра Альфарда. Мне не требовалось прилагать усилий, чтобы почувствовать себя на месте Северуса. Я извинился, вышел из-за стола и аппарировал в Паучий тупик. До тех пор я ни разу не бывал в его доме. Дверь открыл неопрятный магл, обдав меня каким-то сомнительным ароматом. - Я врач, – заявил я, отодвигая его в сторону. - Ещё один, – проворчал он, удаляясь в глубину квартиры. - Люций? – раздался удивлённый знакомый голос, и я двинулся вперёд, ориентируясь на него. Передо мной открылась ещё одна дверь, и Северус пропустил меня в комнату. …Она поразила меня с первого взгляда – дочь Арчибальда Принса, последняя в угасшем роду. Одно лицо с сыном – магл у двери, казалось, не имел к ним обоим никакого отношения – неприбранная, исхудавшая, измождённая… Но было в этом некрасивом лице что-то ещё, помимо покорности судьбе. Значительность – вот, пожалуй, верное слово для неё. Да, я знаю, что говорю банальности, но поверь: гнусное сочетание нищеты и болезни само по себе не так поражало в их доме, как ощущение некой тайны, за всем этим стоящей. Трагизм был не в декорациях – он был в самой женщине, читался в её спокойствии, сквозил в её сдержанности, просвечивал, как печать, сквозь резкие асимметричные черты… В образ дешёвой пустышки, с дурна ума раздвинувшей ноги перед первым смазливым самцом, это лицо не вписывалось никак. - Мистер Малфой, – приветствовала она меня, – я должна извиниться за свой вид и свой дом. - Нет, мэм, – поклонился я, – это я прошу прощения за непрошеный визит. Но, полагаю, обстоятельства извиняют и вас, и меня. Вы позволите умыкнуть вашего сына на пару слов? Она улыбнулась. Мы вышли. Выяснилось, что месяц назад её смотрел какой-то ординатор, прописавший укрепляющее зелье. Сегодня, по настоянию Северуса, врача вызвали снова. Тот посмотрел, пришёл в замешательство и удалился, пообещав прислать Сметвика, как только тот освободится. Поскольку ещё одного Сметвика во всей Британии как нет теперь, так не было и тогда, ожидание грозило затянуться. Я вновь заглянул в комнату. Контраст между этой обстановкой и той, в которой я привык видеть сэра Альфарда, резал глаза. И всё-таки что-то вызывало у меня дежа вю… Атмосфера горя? Близкое присутствие смерти? Но твой двоюродный дед умирал безмятежно, до последнего получая удовольствие от жизни, и никакие зловещие тени не сгущались вокруг его постели. Эта женщина была моложе его лет на двадцать, но вокруг глаз её залегли чёрные круги, возле губ прорезались складки, а от ощущения несчастья, годами копившегося в доме, пожалуй, разбежались бы дементоры. И всё же она улыбалась мне, Драко. Улыбалась той же успокаивающей улыбкой, которую столько раз я видел на другом лице – казалось, ещё вчера… Решение пришло спонтанно. Для сэра Альфарда в своё время я мог сделать слишком мало. Зато здесь и сейчас было непаханое поле для деятельности. - Нам нужно в Мунго, – обернулся я к Северусу, – здесь мы рискуем прождать до греческих календ. - У нас нет камина, – напомнил он, – Ночной Рыцарь днём не ходит, а аппарация в таком состоянии… Можно было не продолжать. - Северус, – окликнула она, – предложи, пожалуйста, чаю нашему гостю. И попроси его не волноваться так: я прекрасно дождусь темноты. Это недомогание началось не вчера, и пара часов промедления явно меня не убьёт. К тому же в больнице вряд ли у нас будет возможность спокойно посидеть за чайным столиком, не правда ли, мистер Малфой? Я дал себя уговорить с условием, что мне позволят вызвать домового эльфа. Гвервил привел в порядок комнату и сервировал чай, и мы втроём премило болтали, пока он относил мою записку мистеру Шафику и дожидался ответа. Миссис Снейп казалась оживлённой и даже посвежевшей, как хозяйка имения, соскучившаяся по гостям… А потом с ней случился приступ удушья. Прямо у нас на глазах. Я не буду описывать это зрелище. Сохранить достоинство в такой ситуации невозможно, а мне хочется пощадить её из сентиментальных соображений. И её, и Северуса… и себя. Мне тоже вряд ли удалось удержать лицо при виде пяти синих пятен, медленно проступающих у неё на горле – как раз по форме невидимых пальцев. В какой-то миг мне почудилось, что я почти вижу саму призрачную руку, почти могу уловить дыхание тени… и тут она рассеялась, а в комнату бурей ворвался Сметвик. После пары длинных и малоцензурных фраз на трёх мёртвых языках, приведя больную в чувство, осмотрев и погрузив в сон, он отвёл нас обоих в сторону и наложил заглушающие чары. - Вы оба поняли то, что видели? – был первый вопрос. - Результат некромагического ритуала, – с помертвевшим лицом без выражения произнёс Северус. Я просто кивнул. Голос ещё не слушался. - Вы понимаете, что я должен буду сделать? - Доложить в аврорат и отдел Тайн, – всё тем же деревянным тоном отрапортовал мой друг. Я пришёл в себя и понял, что пора вмешиваться. - Прошу меня простить, целитель, но мы предпочли бы по возможности сохранить конфиденциальность. Нельзя ли нам самим разобраться с этой проблемой? Я был бы вам бесконечно обязан. - Что вы имеете в виду? – насторожился он. - Я прошу позволения лично передать ваш доклад Скримджеру и Руквуду. Под клятву, разумеется. Он хмыкнул. - Лично? Никому не показывая? - Именно так. И кроме того, полагаю, миссис Снейп потребуется палата с отдельным входом и индивидуальный уход… - С этим не ко мне, а к директору, – оборвал он. – Карету я уже вызвал. Клятв давать не буду: я и так связан врачебной тайной. Надеюсь, во мне вы не сомневаетесь? - Никоим образом, целитель, сэр. - В таком случае, до встречи. Доклад будет готов через час. Больную я забираю. И… дай бог вам удачи, молодые люди. Надеюсь на вас. Разговор с Шафиком сразу после этого оказался кратким и продуктивным. Это человек из породы честных прагматиков: когда речь заходит о финансировании его любезной больницы, его совесть тут же отключается и на время прячется в карман, сменяясь азартом базарного выжиги. Мы быстро пришли к соглашению. Разговор со Скримджером оказался куда более неприятен, однако он и в сравнение не шёл с тем, что было бы, имей я дело с Краучем. - Вы уверены в том, что исполнитель ритуала мёртв? – для начала спросил он. - В этом уверен целитель Сметвик, – пожал плечами я, – кто я такой, чтобы оспаривать его выводы? - У вас есть подозрения против кого-то конкретно? - Не более чем у вас. Но принимая во внимание, что миссис Снейп двадцать лет провела почти безвылазно в магловском мире, вряд ли у нас богатый выбор кандидатур. - Вы намекаете на её отца? - Вам кто-то ещё приходит в голову? - Нам нужны доказательства. Вы должны понять, подобных инцидентов не зафиксировано на протяжении ста с лишним лет! Как мы будем выглядеть? - Поэтому я и предлагаю держать расследование в секрете. - Расследование? Будем называть вещи своими именами – осквернение могилы! - Наследников нет. Ближайшие родственники сами кровно заинтересованы в эксгумации. Кто станет жаловаться? - А если вы ошибаетесь? Если мы все ошибаемся? - Мы этого не узнаем, пока не сделаем. Но позволю себе напомнить: с каждым днём промедления риск огласки будет расти. Он потёр пальцами виски. - Хорошо. Что вы предлагаете? Разговор с Руквудом был проще, хотя и опаснее. Разумеется, он сам пожелал быть наблюдателем от своего отдела, и, разумеется, тем самым делал мне одолжение, без которого я предпочёл бы обойтись. И естественно, у него, в отличие от Скримджера, хватило ума сложить два и два: - А не ты ли, помнится, выкупил библиотеку покойного, а, молодой человек? Для себя, кстати, или для сэра Абраксаса? - Мой отец не требует от меня отчёта в тратах на книги. Так что для себя. - Щедро. Не требует, говоришь? А зря. Бьюсь об заклад, там найдётся книжица с описанием весьма интересного ритуала… - Если ваши сотрудники вкупе с авроратом не проверили выморочное имущество, прежде чем допускать к продаже, то чья в этом вина? – огрызнулся я. Библиотека была подарком твоему крёстному на совершеннолетие, и отдавать её на растерзание невыразимцам не входило в мои планы. - Стало быть, твой отец не в курсе нынешних дел, – резюмировал мой собеседник. - Врагу не пожелаю быть в курсе, – отозвался я. – Вам не терпится посвятить его в детали, чтобы тут же взять с него Непреложный Обет о неразглашении? Я лично не вижу в этом смысла. - Не злись, – хохотнул он, – я это к тому, что для надёжности книжонку не помешало бы кинуть в один костёр с трупом. Тогда вернее сработает. Это мне и самому уже пришло в голову. Но важнее было другое: - У вас в анналах наверняка описаны подобные случаи. Меня интересует, есть ли у нас шансы спасти прОклятую? - Кто знает? – пожал он плечами. – Сведения мхом поросли. Сметвик у нас, конечно, бог – может, и вытащит… А нам, уж прости, не до этого. Нам только неупокоенного духа-людоеда не хватало на улицах и на страницах «Пророка». Всю ночь мы с Северусом как одержимые перетряхивали ящики с книгами, пока не нашли, наконец, затрёпанный «Некрономикон» 1876 года издания с загнутой в самой середине страницей. Эксгумация была назначена на следующую ночь. А пока мне предстоял последний и самый трудный разговор. Разговор с собственным отцом. Он состоялся опять за завтраком – единственное время суток, когда мы с ним обычно виделись. Отец без эмоций выслушал мой жалкий лепет о желании сделать личный взнос в фонд святого Мунго и спросил, что называется, в лоб: - Это как-то связано со вчерашним известием? Лгать не имело смысла: - Разумеется. - Ну и с какой стати, позволь спросить, я должен оплачивать лечение заведомой покойницы? Назови хотя бы три причины. - Ты сам не раз говорил, что подобные траты всегда оправдывают себя. - Я имел в виду благотворительность, хорошо освещённую в прессе. У тебя есть на примете редактор, готовый разместить колдо твоей протеже на первой полосе и растиражировать в десяти тысячах экземпляров? - Нет, но у тебя-то имеется редактор «Пророка», который всегда рад твоим колдо на первой полосе. - Этот материал будет не из первополосных. Моё покровительство святому Мунго давно не новость. Я слишком мало на этом выиграю. А если кому-то придёт в голову связать факт пожертвования с именем беглой дочери Принса, то многие вдобавок сочтут меня идиотом. Не могу же я объяснять всем подряд, что идиот – не я, а мой сын. - Я уже говорил тебе, отец: Северус – моё вложение, которое рано или поздно окупится тысячекратно. - Ерунда! Ты уже потратил на него больше, чем стоит он сам со всеми потрохами. Запомни: человеческая благодарность – самый ненадёжный из всех активов. Из неё можно что-то выжать, только пока она не остыла. Сейчас он готов пообещать что угодно, но ему нечего тебе предложить. Через десять лет, даже если ему будет чем расплатиться, он забудет, что и зачем тебе обещал. Если ты не возьмёшь с него клятву или вексель на половину будущих прибылей, то не получишь ни кната. Если возьмёшь – наживёшь врага. Уже через полгода, как только осядет земля на материнской могиле, он задастся вопросом: за что, собственно, он теперь должен будет тебе платить? - То есть ты даже не рассматриваешь возможности, что его мать удастся спасти? - Спасти? Вздор! Чем ты слушал на своих лекциях? Посмертное проклятие иногда возможно снять в первое полнолуние после похорон. Подчёркиваю: иногда. Но с похорон Принса прошло уже… сколько полнолуний? Боюсь, даже если у тебя есть под рукой некромант, с этим вы уже несколько опоздали. Ещё остаётся способ откупиться, выполнив какое-то желание покойного. Явно не ваш случай. Полагаю, его желание именно в том и состояло, чтобы дочь последовала за ним в наиболее тяжких мучениях. Наконец, родительское проклятие может снять сам проклявший. При жизни. И больше – никто и никак. То есть даже некромант бесполезен. Всё это ты должен знать сам; на кой драккл, скажи на милость, я трачу время, объясняя тебе истины из школьной программы? Эйлин Принс уже мертва. Может быть, ещё два, три, десять месяцев она будет гнить заживо, истязая сыновнюю совесть и вынуждая его со слезами тянуть у тебя деньги. Мои деньги, заметь. Результат всё равно будет один: грязная, мучительная и вполне заслуженная смерть. Так какая мне, Мордред побери, разница, захлебнётся она кровавой рвотой на собственных драных простынях или на голландском полотне в парижской лечебнице? Какая, за исключением выброшенных на ветер галлеонов и всеобщего недоумения по этому поводу? Я набрал воздуха в грудь. - Без сомнения, сэр, впредь я учту всё сказанное вами и не повторю столь грубой ошибки. Однако на сей раз всё-таки позвольте мне довести дело до конца. Вам вряд ли пойдёт на пользу, сэр, если главный целитель Шафик убедится на деле в том, что ваш наследник – ничтожество, не способное отвечать за свои слова. Боюсь, подобную потерю лица возместить будет куда труднее, чем галлеоны. - Ах, вот в чём дело, – его взгляд блеснул удовольствием, – слова, слова, слова… Ты имел глупость дать слово, сдержать которое не в твоей власти. А глупость, как тебе известно… - Не должна оставаться безнаказанной, сэр. - Что ж, это сказал ты, а не я. Итак, во-первых, никаких больше карманных расходов и открытых счетов. Считай, что все твои вечеринки и новые мантии ты заранее подарил своему приятелю. - Да, сэр. - Во-вторых, первая же вакансия в министерстве – твоя. Мне надоело, что ты болтаешься без дела. И впредь будь добр оплачивать свою благотворительность из собственного жалованья. - Да, сэр. - В-третьих, в Хэллоуин ты принимаешь Метку. И делай что хочешь, но твоя свадьба должна состояться раньше этого события. Меня не волнует, как ты убедишь Кигнуса Блэка. Да скажи ещё спасибо, что я предупреждаю тебя за полгода. - Спасибо, сэр. - В-четвёртых, на Майском балу будь любезен не отходить от наречённой. Её отец волен не поверить в твою внезапно вспыхнувшую страсть, но в неё должен поверить весь Лондон. Меня не устраивают шепотки за спиной, что мой сын воротит нос от красавицы-невесты, поскольку его недостаточно привлекают женщины как таковые. - Да, сэр. - И никаких больше «чисто мужских компаний»! Если дашь повод хотя бы заподозрить себя в чём-то скандальном… или если на обеих твоих новых службах от тебя не будут в восторге… или если на балу все кумушки не будут рыдать от умиления при виде ваших с невестой влюблённых лиц… обещаю, твой нищий полумагл получит от меня счёт за каждый кнат, потраченный на его беспутную мамашу. Ты понял меня? - Да, сэр. - И кстати, – обернулся он, уже встав из-за стола, – он получит его даже в том случае, если ты умрёшь раньше меня. Может быть, это отучит тебя тявкать на тех, кто тебе пока ещё не по зубам, щенок. Эксгумация была назначена на полночь. До этого следовало позаботиться о формальностях, нанять исполнителей, предусмотреть всякие мелочи, вплоть до закупки дров… Как всегда, заручившись очередным рычагом влияния на меня, отец вернулся к своей обычной щедрости, тем не менее организовать всё и всё проверить мне следовало самому. Больше всего времени заняли переговоры с некромантом. Тогдашний министерский специалист был стар, опытен, сварлив и капризен, как примадонна, и вымотал меня настолько, что мне уже никого в тот день не хотелось видеть. Так что просьба больной, переданная через сына, застала меня не в лучшем настроении. До сих пор стыжусь того чувства досады, которое испытал, откладывая дела, чтобы отправиться к ней в лечебницу. - Я должна поблагодарить вас, мистер Малфой, – начала она, – вы необыкновенно щедры… Я хотел прервать её, но она жестом остановила меня, продолжая: - Мне нечем ответить на вашу щедрость, кроме доверия. Мой сын – вся моя жизнь, в самом прямом смысле слова, без всяких преувеличений. Видеть, что он вам дорог… Это большой подарок для матери, мистер Малфой. Я ваша должница. Беда в том, что у меня ничего нет, кроме моей тайны, а она не из тех, которые стоило бы извлекать на свет. Но я не хочу, чтобы из-за меня вы стыдились того, что совершите сегодня ночью. И снова я попытался вмешаться, и снова она не позволила мне: - Не забывайте, я выросла в том же мире, что вы, и я знаю, как мыслит наша среда. Многие скажут, что тревожить прах достойного человека ради его беспутной дочери – поступок, не имеющий смысла. Да, так скажут, и вы пренебрежёте их мнением ради Северуса, но всё же это мнение может вас ранить. Я этого не хочу. Вы вправе знать, на что идёте. Поверьте, я не приняла бы вашей щедрости, если бы действительно была той, кем меня считают. Я знаю моего сына, мистер Малфой. На свою беду я сама его таким воспитала. Когда я поняла, что он стыдится своего происхождения, переубеждать его было уже поздно. Я так и не посмела сказать ему того, что теперь говорю вам: на самом деле это не позор, а спасение. Он не знает, что избежал много худшей участи. Я уберегла его от чести родиться чистокровным. Абсолютно чистокровным, с беспримесной кровью древнего рода в жилах. Кровью Принсов и только Принсов. Вот и всё; теперь это сказано. Подробности были бы излишни, не правда ли? Как видите, я действительно проклята с детства, но можно ли сказать, что я одна виновата в своей судьбе, я не знаю. В таком свете мой побег из дома выглядит несколько иначе, не так ли? Мне пришлось выбирать из двух зол, и я всё ещё верю, что выбрала меньшее. И надеюсь, вы не осудите меня за то, что я ни к кому не обратилась за помощью. Зачумленный не смеет стучаться в двери чужих домов. Мир маглов представлялся мне достаточно большим и далёким, чтобы затеряться в нём. У меня не было ни вещей, ни денег. Я скиталась несколько дней, взяла какую-то одежду в благотворительном приюте и сожгла ту, что была на мне; отрезала волосы на случай, если следящие чары привязаны к ним; спрятала волшебную палочку. В Лондоне на улице подошла к полицейскому и сказала, что стала жертвой нападения и ничего о себе не помню. Мне поверили и отправили в больницу, потом в другую. Пришлось учиться самым элементарным вещам. Меня выпустили только через полгода, отчаявшись вернуть мне память и выдав какие-то документы. Я нашла работу на фабрике, меня поселили с другими девушками на казённой квартире. Однажды те позвали меня с собой на танцы, и я встретила моего будущего мужа. Не спешите меня осуждать за поспешный брак. Я была вовсе не в том состоянии, чтобы грезить о свадебных колоколах. Я предпочла бы обойтись вовсе без них, если бы до этого по незнанию сама не загнала себя в ловушку. Потеря памяти на поверку оказалась не такой уж удачной идеей. Я и не представляла себе, насколько уязвимым делает человека пребывание в лечебнице для душевнобольных. Мне отчаянно повезло, что меня вообще отпустили, и повезло ещё больше, что не стали лечить электрошоком или чем-нибудь похуже. Но самой большой удачей было то, что за эти полгода никто меня там не искал и не обнаружил. Если бы туда с улицы явился первый встречный и назвался моим отцом – меня бы тут же сдали ему с рук на руки. По мнению государства, я нуждалась в опекуне. Кто будет этим опекуном – никого не интересовало. Так вот, замужество решило этот вопрос раз и навсегда. Отныне я была под законной опекой законного мужа, чью фамилию законно носила. У меня было настоящее имя, собственное место в мире и подлинные документы. А главное – у Арчибальда Принса не было больше никаких прав на Эйлин Снейп, одну из миллиона магловских домохозяек. Не было и быть не могло. Я была на свой лад честна с Тобиасом – если можно назвать честностью откровенную ложь – и не скрыла от него ничего из того, что знал обо мне его мир. Как ни странно, это не отпугнуло его. Я не делала ничего, чтобы его привлечь или удержать, и, тем не менее, он, видимо, проникся ко мне своеобразной привязанностью. Иначе я не могу объяснить, почему он так и не бросил меня до сих пор. Вероятно, магия во мне постаралась помимо моей воли. Мой муж сквиб, и довольно сильный, как вы и сами, вероятно, заметили. Такие, как он, могут многое чувствовать, сами не понимая того. Тобиас всегда отличался на редкость неуравновешенным нравом. К тому же ему не сиделось на месте. Первые пять лет мы только и делали, что переезжали, но до поры до времени меня это вполне устраивало. Потом судьба забросила нас в Паучий тупик. Наша домовладелица, одинокая бездетная вдова, была смертельно больна и не могла оплатить сиделку. Я вызвалась за ней ухаживать, и она завещала нам дом. Муж хотел продать его, но покупателей не нашлось, и мы остались там. Всё это даже отдалённо не напоминало счастье, но осквернённые и проклятые, подобно мне, не имеют права мечтать о большем. Тобиас оказался не особенно хорошим человеком, и жизнь с ним не была ни спокойной, ни лёгкой, но я не роптала. Согласитесь, было бы куда страшнее принести с собой проклятие в более достойный дом. А через год нашего брака родился Северус, и жизнь моя наконец обрела всё – и смысл, и радость, и оправдание. Я верила и верю поныне, что сын мой свободен от проклятия. Он не дитя преступной связи и не наследник прОклятого дома. Он мог бы начать с чистого листа и основать собственный род… а мог бы просто быть счастливым и прожить обычную жизнь, не отягощённую чужими грехами. Представьте же моё ликование, когда я стала подмечать в нём первые признаки одарённости! Он сам научился читать (с письмом я ему помогла). Он задавал удивительные вопросы. Стихийные выбросы у него начались не слишком рано, но управлять ими он приноровился быстрее, чем я в его годы. Во мне проснулось материнское честолюбие. О, это страшная сила, мистер Малфой! Я захотела, чтобы он вернулся с победой в тот мир, откуда его мать с позором бежала. Я пошла работать в библиотеку – захудалую, но туда мне разрешали брать его с собой, если он будет вести себя тихо. Он вёл себя очень тихо: сидел и читал целыми днями, читал запоем, а потом начинал спрашивать… К тому же я пересказывала ему всё, что знала и помнила о магии, а помню я, как ни странно, не так уж мало. Я всё-таки дочка алхимика, и отец рано начал учить меня: порой ему требовалась ассистентка. Может быть, поэтому первой любовью Северуса среди наук стало зельеварение… Сейчас, задним числом, я понимаю, в чём я ошиблась. В моих рассказах о волшебном мире звучала ностальгия изгнанницы. Я перестаралась. Наша с ним повседневная жизнь была не слишком приятна, но зато его будущее я расписала, не жалея радужных красок. Он ожидал школы, как ждут возвращения на родину, а на деле его встретили в штыки. Я совсем забыла о жестокости школьных обычаев. Сама я всегда была одиночкой, но не изгоем: моё имя, манеры, одежда – всё было приемлемо, я ничем особенно не выделялась. Многие были столь же бедны, иные беднее меня, иные богаче. Зато их семьи знали мою семью. Я была из того же круга. Как я могла забыть о том, что у моего сына не будет этого преимущества? Он держался молодцом. В его первые каникулы я слышала от него ваше имя по сто раз на дню – и никогда ни слова о том, от каких нападок вам пришлось его защищать. Я радовалась вашей дружбе, радовалась, когда наконец-то у него появились и другие знакомства среди тех, кому я в материнском ослеплении по-прежнему считала его рОвней… пока в один прекрасный день мне не попался под руку его учебник. Так я и узнала, что пропуском в новый круг друзей он сделал мою девичью фамилию. Фамилию, которую я надеялась похоронить навсегда. Я поговорила с ним, но оказалось, что поздно. Ему было четырнадцать лет, и позади у него были три года школьных гонений и обид, а виной всему была я. Он смотрел на меня глазами своих однокашников – а значит, и всего остального мира, нашего мира, потому что мир моего изгнания так и не стал для меня своим. Он обвинял меня. Мой сын обвинял меня, но он меня ещё и любил, и отречься от этой любви никакой позор его не заставил. Он выдумал для себя план, приведший меня в ужас: разыскать деда и примирить меня с ним. Достаточной ценой для такого примирения ему представлялся полный разрыв с его отцом – с человеком, которого он считал причиной моего падения. Бедный Тобиас! Я не знала, смеяться или плакать. Он был не самым лучшим мужем и очень плохим отцом, но всё-таки за рождение Северуса я ему благодарна. И выдать это злополучное существо на расправу разъярённому Арчибальду Принсу… Мой отец был весьма старомоден, мистер Малфой, как, вероятно, и ваш. Только мальчику, выросшему в магловском мире, могло представляться, что мага древнего рода и старой закалки в качестве мести за позор дочери может удовлетворить какой-то там развод. Впрочем, я даже подумать боялась о том, что его на самом деле могло бы удовлетворить. Видите ли, все эти годы я надеялась на то, что отец сочтёт меня либо умершей, либо же попросту недостойной того, чтобы меня искать. Первая надежда изначально была слаба, зато вторая крепла год от года: в конце концов, мне давно уже было не семнадцать лет. Если меня не нашли до сих пор, то шанс быть найденной столько лет спустя казался мне незначительным. Меньше всего я ожидала, что моё убежище выдаст мой собственный сын. Однако именно это и произошло, и поделать ничего было уже нельзя. Но его планам по воссоединению с дедом следовало помешать любой ценой. Я не посмела сказать ему правду, мистер Малфой. То, что поведала сейчас вам, я не могла открыть ему в его четырнадцать лет. Возможно, перед самым концом у меня хватит на это храбрости, но не раньше. Нет. Он до сих пор ещё слишком молод для такого груза, а три года назад… Не могло быть и речи. Мне пришлось опуститься до лжи. Вернее, до полуправды – это ещё хуже. Я сказала ему, что бежала из дома, спасаясь от отцовского гнева, а Тобиас встретил и приютил меня лишь долгое время спустя. Сказала, что отец обвинил меня в краже и предательстве, и доказать свою невиновность мне нечем. Намекнула, что, как большинство алхимиков, отец маниакально подозрителен, скрытен и живёт в своём собственном мире. Дала понять, что ни мне, ни моему сыну в отчем доме будут не рады, что нас там не ждут и едва ли помнят о нашем существовании. Хотелось бы мне не ошибаться хотя бы в этом… Северуса я смогла убедить только в том, что время для его планов ещё не пришло. Он привык сводить истоки всех своих бед к статусу крови и не собирался отступать от этой привычки. Отныне его целью стало убедить не просто весь мир, но лично Арчибальда Принса в том, что внук-полукровка может превзойти всех чистокровных вместе взятых на любом поприще. Кажется, для этой цели он был готов найти и принести деду Философский камень. Поколебать его намерений мне не удалось; пришлось счесть за благо и отсрочку. Но впервые за все годы, прошедшие после побега, я накрыла дом защитными чарами и стала носить при себе волшебную палочку. Кто предупреждён, тот вооружён… Вы верите пословицам, мистер Малфой? Не верьте. Никакое предупреждение не подготовило меня к моменту, когда, выйдя однажды из дома, прямо перед собой на улице я увидела отца. Чары были на месте, но я не отступила под их защиту. Палочка была при мне, но так и осталась висеть в креплении. Я просто оцепенела. Я смотрела словно со стороны, как он берёт меня за руку и аппарирует домой. Нет нужды целиком пересказывать наш с ним разговор. Это была очень долгая и очень тяжёлая сцена. Я оказалась не готова абсолютно ни к чему. Ни к тому, что сотворило время с домом и с ним самим, ни к тому, что мне пришлось от него услышать. Я полагала, что меня обвинят в чём угодно, но только не в том, что покинула Великий поиск и тем самым оставила его без ученицы. Он никогда не давал понять, что готовит меня к Посвящению или видит во мне преемницу. А теперь я оказалась повинна в его неуспехе. Он не мог доверить свои тайны чужому, не мог нанять кого-то со стороны, он потерял напрасно пятнадцать лет… Я осмелилась робко возразить, что родила ему преемника гораздо талантливее себя самой. Лучше бы я этого не говорила. Он пришёл в ярость. Моя кровь принадлежала ему, как тинктура в драгоценной реторте, а я посмела её разбавить, испортив весь эксперимент, и ещё похваляюсь этим! Чужой пащенок ему не внук, ему вообще не нужен был внук, ему нужен сын, алхимическое дитя, его собственный вклад в рецепт Философского камня… Избавлю вас от дальнейших подробностей, мистер Малфой. Не стоило бы говорить и этого, но вам Северус поверит скорее, чем мне. Теперь вы видите: его надежды были тщетны с самого начала, и статус крови тут не при чём. Ни для кого не секрет, что наше наследное ремесло, увы, разрушает разум даже успешнее, чем занятия каббалой; но одно дело знать об этом вчуже, а другое – видеть собственными глазами. Тот, кто стоял передо мной тогда, был безумен. И тот, кто стоял передо мной, был моим отцом. Простите, что упоминаю об этом сейчас, мистер Малфой, но вы, как и я, тоже росли без матери. Вы знаете это чувство: когда вся власть в вашем маленьком мире, и вся любовь в вашей душе, и весь страх, и мера всех вещей – всё сосредоточено в одном-единственном существе. Даже когда глазами этого существа на вас смотрит абсолютное зло, вы не перестаёте любить его. Вы просто приходите в ужас. Ужас такой безбрежный и безысходный, что избавить от него может только смерть, безумие или бегство. И вот сейчас из обожаемых когда-то глаз на меня смотрело то, что я некогда сочла злом, но что по сути было всего лишь душевной болезнью, манией обезумевшего алхимика. Тот миг словно разорвал меня надвое. Вы поверите, если я скажу, что одна половина меня отчаянно хотела остаться с отцом. Исполнить с запозданием дочерний долг, стать его помощницей и сиделкой, даже возобновить обучение ему в угоду – лишь бы снова, хоть ненадолго, увидеть его прежним… А ночью покрепче запирать дверь или аппарировать к мужу, – подсказывал разум. В конце концов, я была теперь взрослой ведьмой, а не перепуганным подростком, и способна была постоять за себя… Увы. Тот перепуганный подросток никуда не делся. Мой страх так и жил во мне все эти годы. Справиться с этим боггартом я не смогла. Долг, жалость и дочерняя любовь, доводы разума, даже интересы сына – всё легло на одну чашу весов; но на второй лежал непобедимый, нерассуждающий ужас моего детства. Это оказалось выше моих сил. Судите меня, если хотите, но я сбежала во второй раз. Больше я не встречалась с отцом, хотя получила от него несколько писем с угрозами. Были не только угрозы, но теперь это не имеет значения. Я знала, что ждать развязки придётся недолго. Быть может, Философский камень и дарует бессмертие, но зато пары ртути, серы и мышьяка сильно сокращают бренную земную жизнь его искателей. Неудачливые алхимики не живут долго, мистер Малфой. Я знала это, и знала, что мой отец это знает. У него оставалось не так уж много времени, и всё его целиком он посвятит мести – в этом я не сомневалась. Прежде у него была бы только одна мишень – я; теперь их стало три. Мне следовало поторопиться. Убежище моё больше не составляло тайны, и я перенесла лабораторию в дом. За годы изгнания, несмотря на отсутствие средств, я обзавелась почти всем необходимым: время и терпение порой восполняют недостаток денег. Мой жалкий инвентарь может вызвать у вас улыбку, мистер Малфой, но предупреждаю: я им отчасти горжусь. Я его изготовила собственными руками, как велел когда-то древний обычай, и на нём обучила Северуса. И вот теперь, при помощи костяных ножей и каменных ступок, на магловской кухне, я варила защитные зелья и мастерила амулеты для моей семьи. Проще всего было позаботиться о Тобиасе. Вы не представляете, сколько возможностей и погубить, и спасти мужчину представляется женщине, которая для него готовит. Пусть кухарка я скверная, зато зельевар, без ложной скромности, неплохой. К тому же маглов худо-бедно, но защищает Статут: напасть на моего мужа в его мире без последствий для себя нельзя, если только не замаскировать его смерть под несчастный случай или обычное магловское убийство. Маг из старинного рода, за всю свою жизнь и двадцати раз не переступавший Барьера (даже ради поисков пропавшей дочери) вряд ли справился бы с такой задачей. Нет, за мужа я не боялась. Но вот Северус… Вы сами знаете, мистер Малфой, как поставлена защита студентов в Хогвартсе. Их почту не проверяет и не просматривает никто. Подростку можно прислать отравленные конфеты, заклятую книгу, тёмный артефакт, портключ, наконец – и никто этого не обнаружит, пока не станет поздно. Разумные матери принимают меры, какие могут; но что может мать против воли собственного ребёнка? Северус не верил в дурные намерения деда. Разумеется, я поставила на сына защиту Крови, но что в ней толку против кровного родственника?.. Пожалуй, от описания прочих своих ухищрений я воздержусь. Не хочу делать из вас соучастника. Удержаться в рамках закона для матери, пытающейся надёжно защитить детей, в нашем с вами сегодняшнем мире вряд ли возможно. Довольно будет сказать, что все три последних года каждое полнолуние ваша покорная служанка пешком обходила весь внешний периметр Хогвартса с магловской стороны, как спятившая средневековая знахарка. Умолчу о том, что я при этом говорила и делала, скажу только, что дважды во время обхода находила совиные трупы. У меня нет доказательств, что обе совы предназначались Северусу: поклажа, как вы понимаете, взорвалась; но для меня этого было довольно, чтобы не ослаблять бдительности. Три года длится этот поединок. Он не прекратился, как видите, и после отцовской смерти. Я ожидала любого подвоха, но, признаться, ему всё же удалось застать меня врасплох. Вы, как и всякий, кто мало-мальски сведущ в теории магии, знаете, конечно, что у неё есть несовместимые полюса. Алхимия и некромантия враждебны друг другу в самой сути своей. Поиск вечной жизни есть противостояние смерти, равно как изучение загробных явлений есть отрицание бессмертия. Арчибальд Принс пошёл не только против людского закона – он отрёкся от своего служения, смысла всей своей жизни. Это грех против самой магии, мистер Малфой, – или же это свидетельство полного и окончательного безумия. Диагноз выбирайте сами. Досказать остаётся совсем немного. Я знаю, что заслужила свою судьбу. Я проклята не моим отцом – я проклята вместе с ним, одним и тем же проклятьем, и оно должно сгинуть вместе со мной, когда я умру. Помните об этом сегодня ночью, мистер Малфой, и не сомневайтесь в своей правоте. Вы сражаетесь не за меня – вы сражаетесь за Северуса. На кону прежде всего его жизнь, и только потом – жизни его отца и прочих случайных жертв. Спасите его. Не жалейте виновных. Не бойтесь осуждения. Я не стану запечатывать ваши уста никакой клятвой: оставляю за вами право распоряжаться моей тайной по вашему усмотрению. Ваша честь и ваша дружба к моему сыну – мои единственные гарантии. Тем, кому доверяете и чьё мнение для вас важно, можете открыть всё. Остальным вряд ли есть до нас дело. …Ты первый, Драко, кому я пересказываю её исповедь. За столько лет я так и не нашёл никого, с кем бы мог разделить её тайну. Даже с Северусом мы ни разу об этом не говорили. Я до сих пор не знаю, выполнила ли она своё намерение и открылась ли ему перед смертью. Я не знаю, с какими чувствами он вспоминает ту ночь, когда останки его деда мы бросили в костёр под заунывный речитатив некроманта. Есть вещи, которые лучше хранить в молчании. Глупцы, судившие твоего крёстного по его происхождению, встречались мне с тех пор на каждом шагу, но ни один не казался достойным услышать подлинную историю Эйлин Принс. Зачем бы я стал распинаться и воскрешать её тень, к примеру, перед твоей тётушкой Беллатрикс и неразлучной парой её чичисбеев? Ни для меня, ни для Северуса их мнение важности не представляло. Другие люди, чьё уважение для меня или для него значило больше, либо умели подняться над предрассудками, либо сами были небезупречны, либо попросту признавали очевидное. Его гений не нуждался в оправданиях матери. Подозреваю, что и она сама, говоря «тем, кому вы доверяете и чьё мнение важно для вас» имела в виду нечто другое. Думаю, она намекала на моего отца. Но что касается его, то здесь у меня сомнений не было. Твой дед, как бы ни было важно для меня его мнение, никогда не относился к тем, кому я мог доверять. Я не сказал ему ни слова и не жалею об этом. …В чём ещё ты хочешь, чтобы я признался? Я и не собираюсь ничего отрицать. Да, мать твоего крёстного произвела на меня неизгладимое впечатление. Более того, будь я чуть постарше, чуть менее избалован, да ещё не воображай себя в тот момент влюблённым в другую… Да, я вполне мог бы увлечься ею – тридцатисемилетней, некрасивой и умирающей. Было что-то величавое в спокойствии, с которым она несла свою чудовищную судьбу. Она не гордилась и не упивалась страданием, как это случается с иными – она просто была выше того, чтобы жалеть себя. Её откровенность подкупила меня, её доверие льстило. Весь остаток весны я навещал её каждый день под предлогом отчётов, которые исправно посылал Северусу. Летом эти визиты продолжились уже без всякого предлога. Почти ежедневно, даже в августе, даже в разгар того блэкстоунского безумия, я находил пару часов, чтобы провести их у неё – иногда вместе с Северусом, иногда без него. Ещё одно лето рядом со смертью… Мой отец опять оказался прав вопреки всему. На свете она не зажилась, хотя ритуал мы провели успешно, и невидимая тень больше не появлялась из могилы. Но вскоре после отъезда Северуса в школу мне удалось застать Сметвика в минуту откровенности и расспросить о прогнозе. Меня тревожило, что улучшений не было заметно даже спустя несколько дней. - Что я могу сказать, молодой человек, – устало вздохнул он, – я маг, но я не бог. Духа вы упокоили, но помимо него там целый букет проклятий – хоть хрестоматию составляй. Обычная история с древними семьями, не про вас будь сказано. Родительские, семейные, кровные, родовые и ещё пара таких, что ни в одном глоссарии найти не могу. Библейские, не иначе. Удивительно, что вообще дожила до зрелых лет, а уж как умудрилась родить здорового сына… Это, дорогой мой, даже не магия, это именно что чудо. Так что многого не ожидайте. Всё, что могу снять – сниму. Что не могу – попытаюсь. Но сил они из неё тянут, скажу я вам… Магическое истощение в необратимой стадии. Похоже, тот случай, когда выбор стоит: или – или. Или магия, или жизнь. Сумеет жить, не колдуя, – выживет. Не до мафусаиловых лет, конечно, но внуков увидит. Вот только выбор в этом случае за нею самой. И результат его, боюсь, предсказуем… Я вспомнил её рассказы. О том, как ради забавы она воскрешала наедине с собой древние ритуалы, как выходила по ночам на безлюдные перекрёстки заклинать ветер. О тайных убежищах, где она прятала лабораторию. О травах, что растут на пустошах. О самодельных инструментах. О зельях, с которыми она все эти годы продолжала экспериментировать в одиночку. Даже о том, как снимала приступы боли у умирающей маглы при помощи простенькой колыбельной. Почти двадцать лет вдали от магического мира и ни единого дня без магии… Я поднял глаза на Сметвика. Он кивнул моим невысказанным мыслям: - Да, это так. Некоторые птицы могут жить, не летая. Другие – нет. И тут от нас с вами, молодой человек, ничего не зависит. Она сделала свой выбор. Умерла той же осенью, меньше чем через год после смерти отца. Она просила не отрывать сына от учёбы, но я ослушался, о чём отнюдь не жалею. Последние часы она провела с ним. А перед тем, прощаясь со мной, вложила мне в руку амулет – хрустальный витой фиал с пробкой в виде цветка нарцисса. Да-да, тот самый, с папоротниковой пыльцой. Она так и сказала: «Для вашей невесты». Последние остатки своей жизни она расходовала вот на такие вещицы. Королевский подарок от нищей изгнанницы… Через три дня, на её похоронах, я увидел похожий амулет, но сработанный в виде лилии, на груди мисс Эванс. Полагаю, что сделавшись миссис Поттер, та перестала носить его.