Денди и Бродяга

17. Дырявый котёл - И где же, интересно, ты был? – прошипела Мэри, сверля меня суженными от злости глазами. – Я еле вытащила Лили из замка, я послала тебе синицу (это был наш условный знак), я всё сделала, как обещала; и вот здрасьте вам: вместо вас обоих на встречу является один Поттер! Я, как дура, выдумываю предлог, чтобы смыться из лавки, в расчёте, что ты меня ждёшь снаружи – но и снаружи тебя нет! Я три часа мотаюсь как идиотка по Хогсмиду, тычась во все двери и не могу поверить, что меня провели за нос! Кем ты себя возомнил, Сириус Блэк? - Мэри, послушай… – начал я, понятия не имея, что сказать дальше, но она тут же меня прервала: - Слушаю. Я убила на фиг весь выходной, у меня теперь бездна времени. Я очень внимательно слушаю. Мне даже интересно, что ты будешь врать! Только не говори мне, что был с Люпином и Петтигрю: я заходила в «Кабанью голову». Они, кстати, тоже тебя искали. И не говори, что внезапно заболел и лежал без сознания в больничном крыле. Я и там тоже была. И посмей только сказать, что ты вообще не при чём и никаких моих посланий не получал, а Поттер в Хогсмиде объявился сам по себе! Я и не посмел, хотя минуту назад подумывал именно об этом. Мэри была далеко не дура. Она не хуже меня знала, что она в своём праве, и теперь этим правом пользовалась сполна. Я нарушил негласный наш уговор. Она подстроила Джеймсу встречу с рыжей и ждала за это законной платы. А я умудрился забыть о ней. Забыть начисто. - Мэри, прости… – что я мог сказать? Почему-то меньше всего на свете я ждал, что когда-нибудь мне придётся отчитываться перед ней. И, как всегда, упустил из виду, что у неё на этот счёт могло быть своё мнение. - Что я должна тебе простить? – и вдруг я увидел, как её лицо меняется на глазах. Она смотрела куда-то мимо моего взгляда, потом протянула руку, сняла что-то с моего плеча… и торжественно предъявила мне волос. Длинный белый волос. - Что я должна простить? – повторила она с нехорошим спокойствием – Вот это? Ты это имел в виду? – у неё побелели губы, щёки, кажется, даже глаза. – Или я должна простить то, что пока я бегаю у тебя на посылках, ты трахаешься с какой-то чёртовой шлюхой? - Ни с кем я не трахаюсь! - Да ну??? – от её смеха у меня встала дыбом шерсть на хребте. – У тебя пух в волосах, Блэк. Интересно, от чьей подушки? Вот чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт! - И что? Я только что из совятни. - Из совятни. Ну да. А совы в этот момент, видимо, как раз курицу потрошили. А пятно у тебя на шее – это совиный укус, да? Ты явно считаешь меня идиоткой, Блэк. Идиоткой, которую можно купить по дешёвке за пару поцелуев в щёчку. А самому у неё за спиной валяться весь день в постели с какой-то крашеной тварью. Уж с ней-то ты поцелуями не ограничивался, не сомневаюсь. Неплохо поразвлеклись за мой счёт, да? - Ни с кем я не развлекался. Понятия не имею, что это за волос. Может, в толпе где-нибудь прицепился. - Прекрати считать меня дурой!!! – от её голоса, наверное, все витрины полопались в наградном зале. – Кто она? Говори! Я не мог ничего сказать. Как перемкнуло. За мной бы ни на миг не заржавело соврать ради Джейми; но впервые в жизни я оказался нос к носу с необходимостью соврать ради кого-то другого. Больше того, до меня вдруг дошло, что и перед Ремом с Джейми и Питером мне тоже придётся отвечать с минуты на минуту, и что им я тоже вынужден буду либо сбрехать, либо признаться наконец, что у меня от них завелась тайна. От них и от Джейми. И это было куда страшнее, чем вся ярость Мэри МакДональд. А Мэри между тем ещё не закончила: - Считал себя очень ловким, да? Пользовался мною всё это время, только чтобы подобраться к Эванс! Ты думал, я не замечу? Думал, я слепая? Ну так знай: ты её не получишь! Ни ты, ни твой драгоценный Поттер. Ты ещё пожалеешь о сегодняшнем дне, Блэк. Вы оба пожалеете! И с таким значением она это сказала… Лучше бы мне тогда ей сразу поверить. Лучше бы бежать за ней, врать и клясться, вымаливать прощение… но я пожал плечами и пошёл своей дорогой. Блэки не просят, чёрт бы нас всех подрал! …Боялся я зря. Никому в тот вечер до меня не было дела. В башне, конечно, в три возмущённых глотки спросили, где меня носило, но ответа дождаться была не судьба. Как же, Джейми был ещё под кайфом от встречи с рыжей. Ему нужны были мои уши, а не мой отчёт, и Рему с Питом не дали слова вставить. Где я был, что я делал, жив ли я или сдох – какая, на хрен, разница, если у Эванс, мать её, золотые крапинки в глазах! Толковать и перетолковывать каждый её взгляд и каждое слово – вот всё, чем мы занимались дни подряд и ночи напролёт, до тех пор, пока кайф у него весь не вышел и не началась ломка. И вот тогда-то мы все втроем действительно взвыли. Нет, брат, тебе самому этого не понять. Спроси, если хочешь, свою собственную стаю, спроси любую стаю, что такое влюблённый вожак – и уж они-то тебе расскажут. Спроси их, пусть ответят, каково приходилось им, когда вожаку жизнь была не мила и не на ком было отвести душу. Пусть ответят. Понять ты и тогда не поймёшь, но хоть поверишь мне на слово: Сохатый, черт возьми, устроил нам преисподнюю. Видно, он с лета ещё на что-то надеялся. Тогда между ними и впрямь протянулась ниточка; и он всё никак не хотел признать, что ниточку эту взяли и оборвали без всяких причин. Так что стоило рыжей всего-то поговорить с ним ласково – да не ласково даже, а просто поговорить, не развернуться сразу и не уйти, взмахнув волосами… Короче, ему надежда опять ударила в голову. За три дня он понастроил планов на год вперёд. И все они, как всегда, пошли прахом. Потому что за эти три дня она опять ни разу на него не взглянула, не подошла, не ответила на попытки завязать разговор… Да ещё и Мэри при каждой встрече была рядом, и тянула её прочь, вместо того, чтобы удерживать на месте, и конечно же это Мэри во всём была виновата, а значит, и я виноват, и Рем, и Пит, и все, кто подворачивался под руку; все, кто угодно, лишь бы только не сама Эванс. Он не верил, что она опять его кинула. Он до последнего бился лбом в закрытую дверь. Он медленно сходил с ума, и мы все трое с ним вместе. Спроси свою стаю, говорю я тебе. Спроси эту свою подружку – как её? – курносенькая такая… Спроси, пусть она тебе объяснит, почему через несколько дней такой жизни Хвост сам припёр меня к стенке с вопросом, готово ли наконец моё зелье. Я до последнего надеялся обойтись без него. Джейми не верил в зелья, Джейми хотел бы всё сделать сам; Джейми не сказал бы мне спасибо за такую помощь. Но мне было уже не до выбора и не до «спасибо». Вожак сбился со следа и завёл нас в трясину. Я должен был вытащить его, и я хватался за что мог и как умел. Соломинка по имени «Мэри» оборвалась, значит последняя надежда была на тот котелок, что дожидался, почти готовый, в Выручай-комнате. И если расчёт мой был верен, поспеть он должен был как раз к Хэллоуину. Хэллоуин. Чёртова, трижды клятая дата. Ничего хорошего никогда не случалось и не могло случиться в такой день; но я был слепым щенком, я ещё ничего не знал, ничего не предвидел… Тайком, наложив Сомниум на всё, что попалось мне на дороге, я прокрался в свою тайную кухню в канун полнолуния, за три ночи до карнавала. Зелье ждало только последнего компонента, того, что лежал в пузырьке у меня в кармане: капелька крови из пальца спящего Джейми. Её добавить я собирался сейчас, а подлить зелье рыжей перед балом, на праздничном пиру. Чёрт с ней, с Мэри, – думалось мне, – если не выгорит помириться, то справлюсь как-нибудь и без неё. С такими мыслями протиснулся кое-как мимо Полной Дамы, завернул за угол… и упёрся в стену. Двери не было в ту ночь на нашем с ней обычном месте. Что делать? Бежать на восьмой этаж? На всякий случай я обернулся псом и принюхался. Никого. Я на мягких лапах двинулся по коридору, держась подальше от факелов… и тут позади меня, по другую сторону от портрета, наконец забрезжил знакомый светящийся контур. Я повернул назад… Наверное, всё дело в пёсьем обличье. Или в том, что я был ещё достаточно далеко. Не знаю до сих пор, как вышло, что Комната не сочла меня за угрозу. Потому что открылась она в тот раз, как оказалось, вовсе не для меня. Я едва успел сообразить это и нырнуть поглубже в тень, как из возникшей в стене двери, озираясь по сторонам, показалась Лили Эванс собственной персоной. Вышла, обернулась назад, к кому-то, оставшемуся за дверью, подняла руку в прощальном жесте… и тут же чья-то быстрая рука едва не втянула её обратно. Я замер, припав к полу и не дыша. Я смотрел, как они целовались. Я, Бродяга Сириус Блэк, пёс моего господина, молча смотрел, как его любовь целует другого в ночном коридоре, и не находил сил даже на то, чтобы сказать себе «фас». Последняя надежда моя корчилась и умирала в муках у меня на глазах. Зелье моё годилось теперь разве что на подкормку для мандрагор. Сам знаешь: на того, чьё сердце уже занято, не подействует никакой приворот. Всё было бесполезно. Я опоздал. Ша! А теперь, племянник, ты дашь мне клятву. Настоящую клятву. Клятву в том, что никогда, ни за что, ни в сердцах, ни спьяну, ни под пыткой, ни под Веритасом ты не проговоришься об этом Гарри. Слышишь? О том, что его отец не был первым у его матери, пацану знать незачем. Как сказал бы Люц, абсолютно лишняя информация. А если вдруг и узнает, то уж точно не от тебя и не от меня. Понял? Поклянись! Пускай твой крёстный скажет ему сам, если посмеет. Почему? А ты ещё не смекнул? Потому что это он, чёртов Северус Снейп, целовался с ней в ту ночь на пороге Выручай-Комнаты. Это был он и никто иной, чёрт возьми, и я узнал его, хоть никому на свете и не мог об этом сказать. Я не видел лица, но с меня было довольно и запаха. Запаха врага, знакомого до клёкота в горле и до вздёрнутой губы. Запаха, которым вовсю несло от Лили, когда она тенью проскользнула в башню, пройдя в полутора шагах от меня. Я не тронулся с места. И когда Полная Дама, зевая во весь рот, пропустила её и заснула опять, и когда дверь в стене коридора исчезла, я всё ещё лежал на полу и не шевелился. Я не смел вернуться к хозяину. Я не радовался, что избавился от соперницы. На самом деле я провалил охоту. Упустил добычу вожака, и на сей раз упустил навсегда. Он не простит мне, – назойливо стучало в мозгу. Не всё ли равно, что виновата она сама? Он не простит мне… … Уж наверное, парень, тебе доводилось слышать про наши тогдашние хэллоуинские маскарады. Твои-то родители оба их застали; это как раз после нашего выпуска за каким-то чёртом решено было их отменить. Предлог был вздорный: якобы под маской кто угодно может проникнуть в школу и уйти незамеченным. Ну ясен день, как же, а без маски тут и муха не пролетит, и блоха не проскочит! Про оборотку и мантии-невидимки у них в министерстве, похоже, никто не слыхал. Или они Пожирателей за дебилов держали, что ли? Короче, хрен с ними со всеми, но праздника жаль. Наш оказался последним. В тот раз мне было не до веселья. Совсем. Сил не было смотреть, как другие суетятся; ножом по сердцу резала каждая улыбка Джейми, каждое слово, когда он принимался опять строить свои планы. Но нечего делать: костюмы были готовы, выпивка запасена, и надо было через силу шутить и через силу смеяться вместе со всеми, и прятать от них глаза… Разговоры скользили всё больше мимо меня. Какой там будет костюм у Эванс, мне дела не было. Нам, перевёртышам, чужая маскировка вообще до факела. Запах под маской не спрячешь. Если уж его даже оборотка не берёт… К тому же Мэри успела мне до нашей ссоры описать свой наряд, а ясно было, что придут они вместе. Как ни маскируйся, но аж целую Мэри МакДональд в мешке не утаишь. Не получится. Нарядились мы в тот раз без особых затей: экипажем Летучего Голландца. Джейми – капитан в треуголке, с серьгой в ухе, в белой кружевной рубашке и в алом кушаке; я – шкипер в клеенчатой шляпе, чёрной зюйдвестке и на фальшивой деревянной ноге; Рем – боцман в красном платке, с повязкой на глазу; Хвост – юнга-арапчонок в феске и красных шароварах. Чары иллюзии я накладывал сам: бледные призрачные хари, синие губы, небритая щетина на впалых щеках… Хвосту – чёрную рожицу и белые вытаращенные белки. У Луни свободный глаз ещё подсвечивал волчьей желтизной: полнолуние только-только миновало… Неплохо вышло, чего уж там. Мрачновато, но в меру. Джейми даже шло… Да и что ему не шло-то, Мерлин ты мой. Пришли мы нарочно пораньше и заняли наблюдательный пункт поближе к дверям. Джейми волновался, теребил манжеты, привставал на цыпочки, высматривая рыжую среди входящих девчонок… а мне хотелось выть. Как я ему скажу? – билось в голове. – Ну, как я ему скажу? И что с ним будет, когда он узнает? …А добычи нашей всё не было видно, а народу всё прибывало… Бал открыл, как всегда, Дамблдор. Степенно, как лодки по озеру, по кругу поплыли профессора… потом, как листья, налетели и закружились парочки помоложе… Отзвенел первый вальс, а мы вчетвером всё подпирали стенку. Меня поедом жрала чёрная злоба: это Нюниус, безногий танцор, должен был торчать здесь, как неудачник; так с какой стати мы с ним поменялись ролями? Место моего вожака – там, в центре, у всех на глазах, а не у стены. Рыжая сама любит танцевать; ну, так пусть хоть оценит, чёрт возьми, что потеряла! И я рванул его за руку, как пёс хватает за полу одежды, и потащил сквозь толпу. - Она не утерпит, – шепнул я ему, – выйдет в круг, вот увидишь… И тут, как по заказу, заиграли вольту. В кругу разом стало просторно, те, кто не умел, отступили назад; но мы-то с Джейми умели! Его я подтолкнул к стриженой пигалице в костюме летучей мыши, а сам, забывая хромать, рванул к тонкой прямой фигуре в чёрном бархате, в чёрном чепце с шахматной белой короной. - Моя королева… - Весьма впечатляюще, мистер Блэк, – чопорно кивнула она в ответ на поклон, – весьма. - Пиратского флота вашего величества верный шкипер Чёрный Пёс, моя королева! – отозвался я. …Да уж, тур вальса всегда был верным путём к её сердцу. Едва ли не вернее, чем пойманный снитч. Танцевать она, кстати, и по сей день не разлюбила, наша Минни; ну, а тогда ей было всего-то лет сорок – плёвый возраст для ведьмы! – и талия у неё была как у девчонки, и кошачьи лапки её скользили, не касаясь пола, не зная устали, легче пуха… И Джейминой даме тоже было на двадцать лет меньше, чем теперь, и она совсем недавно ушла из большого квиддича, и ещё не погиб её муж, и она ещё не пила… Тогда она сама тренировала команды, и что ж она творила в воздухе, бог ты мой! Да и на паркете отжигала не хуже. Мелкая, поджарая, как подросток, вёрткая, как пикси, – Роланда Хуч, бывшая загонщица английской сборной… Да. Было дело. Вольта свечой взмыла под купол, каблуки ударили об пол, грянули бубенцы… У нас с Джейми были лучшие партнёрши во всём зале, и все вокруг пялились на нас. Возраст? Ха! Старым танцам меня, чтоб ты знал, учил не кто-нибудь, а твоя бабка Друэлла. Отец, небось, говорил тебе, что в этом деле ей равных не было? Ну так он не соврал. Не было. Её наука с одного раза впитывалась прямо в кровь, я до сих пор ещё многое помню… Вот тогда мне и пригодился её урок. Пусть на пять минут, но все тревоги мои сгинули напрочь, когда суровая наша деканша вдруг рассмеялась молодым смехом, взлетая в моих руках. Пусть на пять минут, но ничего не осталось ни во мне, ни вокруг меня, кроме танцевального задора: знай наших! И снова ударили бубенцы, и мы, выстроившись в два круга, помчались всё быстрей и быстрей друг другу навстречу. Всё бешеней музыка, всё шире прыжки, и Джейми несётся в пляске прямо напротив меня, и унылая маска мёртвого капитана сползает с его лица, и глаза горят, и сверкают в улыбке зубы, сверкает и пляшет золотая серьга… И те вокруг, кто просто смотрел, отбивая в ладоши ритм, под конец берутся за руки и тоже мчатся по кругу, смыкаясь в хороводы, как на шабаше. Двадцать лет прошло, парень. Почти двадцать лет. И я знаю, что если вот прямо сейчас закрою глаза, то увижу его, как живого: летящего в танце напротив меня, с той же бесшабашной улыбкой, счастливого, знать не знающего о том, что произойдёт полчаса спустя. После вольты были вроде ещё джига и рил; потом профы поодиночке стали незаметно исчезать из зала, и означало это, что вот-вот придёт черёд музыки поновее, свечи погаснут, замигают цветные огни, и начнётся наконец настоящее веселье. Я хотел было перехватить мадам Хуч – рассчитывал напоследок раскрутить её на свинг или на буги-вуги – когда увидел, что к Джейми в нескольких шагах от меня пробирается гадалка в яркой шали и блестящих монистах. Мэри МакДональд. Ей-богу, не знаю, почему я почуял неладное. Что бы там ни вышло между мною и Мэри, но она всё равно оставалась для меня прежде всего наперсницей Эванс. Зачем та могла послать её к Джейми, если?.. Я не додумал. Я просто двинулся за ними, как на поводке, через весь зал и дальше, в галерею, туда, где лестница и спуск в подземелья. Мэри на ходу обернулась, прижала палец к губам, как будто не заметив меня, и указала на Белую Даму под покрывалом, призрачной походкой проскользнувшую впереди нас. Эванс! Джейми рванулся к ней, и тут из-за поворота ей навстречу вынырнула другая фигура: Чумной Доктор с огромным клювом, в громоздком своём балахоне. Он схватил её за руку и потянул за собой к замерцавшему проёму в стене, и они вот-вот исчезли бы в нём, но тут Мэри сорвалась на бег, мы с Джейми следом за ней, и, столкнувшись в проёме, мы все пятеро оказались внутри. Если бы и остались у кого-то сомнения, чем парочка здесь собиралась заняться, так разве что у слепого. Комната была спальней. Правда, кровать и камин сразу исчезли, превратившись в голые стены, но было поздно. Джейми успел всё увидеть. Снейп (он это был, он, а то кто же! Только под такой маской его рожу и прятать) отскочил, заметался, крутя клювом по сторонам, и в панике схватился за палочку. Лили стеной застыла между ним и нами. Джейми сделал к ним ещё шаг, другой, словно по инерции, и тоже замер... А для меня самого в эту минуту мир вокруг внезапно замедлился, как во сне, в точности как уже было однажды со мной в том вампирском подвале. Призрачный Пёс вздыбил холку, встряхнулся и, в полтора прыжка обогнав и вожака, и Мэри, с рёвом ринулся на врага. Рыжая вроде ещё пыталась заслонить своего дружка, но я попросту смёл её с дороги, сбил его с ног, сорвав носатую маску, и голыми руками вцепился в горло. Целых трое суток во мне копилась горечь и бессильная ненависть: настоящая ненависть, о которой, оказывается, я и знать не знал до сих пор, и не ведал, какая она бывает… Я понимал, что убивать его поздно, но терять мне было уже нечего. Джейми увидел их, Джейми всё понял, катастрофа грянула. Сломаю чёртову сукину сыну шею и сяду в тюрьму, – подумал кто-то за меня, словно со стороны. Всё лучше, чем смотреть в глаза хозяина, когда всё это закончится... Да. Правильная была мысль. Лучше бы так и сделал. Жаль, что не успел. - Бродяга! Назад! – как хлыстом огрел меня окрик Джейми, когда додушить гада оставалось самую малость. Единственный закон для пса, пока жив и покуда дышит… Голос хозяина. Я замер, подчиняясь, потом выпустил жертву, встал, помотал башкой, загоняя внутрь вторую свою ипостась, и пошёл прочь, как пьяный, ничего не видя перед собой. - Северус! – хлестнул позади такой же бешеный голос Лили: как видно, крёстный твой разлюбезный продышался и сгоряча собрался ударить мне в спину. Что тут же и подтвердилось: - Оставь меня! Я убью их! Оставь меня! – заистерил ей в ответ полузадушенный дискант. Я даже не обернулся. Полз назад, к хозяину, пришибленный и убитый… Джейми тем временем снова подал голос: - Эванс… Ты с ним?! Как ты могла? - Уходи, Поттер, – замороженным каким-то тоном отозвалась та, – тебе здесь не место. - Конечно, – его смех резанул меня по живому, – ну конечно же! Кто бы сомневался… Это место слишком хорошо для меня, верно? Ничего, ведь я же счастливчик, да, Эванс? Я переживу… - Я тебе всё сказала, Поттер, – повторила она тем же неживым голосом, – уходи. - Ничего ты мне не сказала. Сказала только, что не хочешь быть со мной, но ни словом не обмолвилась, что у тебя другой. Что ты выбрала… этого! - Теперь говорю. Уходи. - Почему, Лили? – спросил он вдруг как-то совсем уж беззащитно. – Почему он, а не я? Никакого нет смысла в этом вопросе, верно? Все мы наперёд об этом знаем, когда его задаём, и всё равно задаём… Но веришь ли, нет ли, а Эванс ему ответила, тихо, но ответила, так что даже я еле расслышал: - Я нужна ему, Поттер. На самом деле нужна. Как никому на свете. А ты… ты без меня проживёшь. - Что? – задохнулся Джейми, и тут она повысила голос: - Да уходи же ты наконец! Что вы все столпились тут вообще? Что за выездная сессия Визенгамота? Мэри? А ты что здесь… …И тут я о ней, наконец, вспомнил. Ей бы, конечно, сразу убраться прочь, как только сделала своё дело. В запале никто бы и не заметил. Но как же тогда любопытство? Нет, не могла она уйти, не досмотрев спектакль до конца. Не насладившись местью. А может быть, и нарочно ждала, в расчёте, что её вызовут на бис… В конце пьесы же вызывают автора; вот она и стояла возле дверей, особо не прячась, и смотрела во все глаза. И дождалась. Я таки её вызвал. - Ты! – обернулся я. – Это ты всё подстроила! - Что я подстроила? – шагнула она навстречу мне, прямо на сцену. – Что? Заставила её трахаться с этим уродом? Пусть посмеет сказать, что я её не предупреждала! - Ты всё знала, – настаивал я. - Может, и знала, – усмехнулась она мне в лицо, – а может, узнала вот только сейчас. Докажи! Только сейчас, как же. Это сколько ночей надо было охотиться на них, чтобы точно вычислить и место, и время, вплоть до секунды, когда им откроется Выручай-Комната! Или сработало её природное везенье, не знаю… Уж такие вещи вынюхивать она умела, Мэри МакДональд. - Ты её подставила. – Мне её ответ был не нужен, да и ей тоже, так что она промолчала. Стояла и злорадно щурилась на меня в упор. – А как же «Гриффиндор друзей не сдаёт»? - Она мне не подруга, если переспала со слизнем, – отрезала Мэри. – А тебя я что-то не понимаю, Сириус Блэк. Тебе вроде бы сейчас положено радоваться. Я, считай, твоего друга спасла. Слизеринская шлюха ему не пара. Пусть ещё скажет спасибо, что я ему глаза открыла. - «Глаза открыла»? Это «настучала» теперь так переводится? – хмыкнул я и сплюнул на пол, сунув руки в карманы. – Ну и стерва ты, Мэри МакДональд. - Пускай стерва, – вскинула она нос, – зато не шестёрка, как некоторые! Ты не за ту меня принял, мистер Блэк-собачонка-Поттера. - Вижу, что не за ту. Я-то за порядочную тебя принимал. - Поэтому и голову мне дурил, как порядочной? За всё сегодняшнее вини только себя, Сириус Блэк. Не стоило тебе делать того, что ты сделал. Считал меня дурой? И кто теперь в дураках, а? - Ты не дура, ты предатель, – я отвернулся от неё к рыжей, – а кто здесь дура, так это ты, Эванс. Сумела выбрать, ничего не скажешь – что подругу, что парня… Кого ты себе нашла? Да он же продаст тебя ни за кнат, как продала эта, – я кивнул на Мэри. – Разуй глаза, он же трус! - Что ты знаешь о храбрости, Блэк! – вскинулась Лили, не дав Сопливусу слова сказать. – Что вы оба с Поттером о ней знаете? Ни одному из вас отродясь ничего не грозило страшнее драконьей оспы! Вся ваша жизнь – вечное детство, как у Питера Пэна. Игры на публику, игры в героев, игры в войну, игры в любовь! Для вас это всё понарошку: боль, раны, смерть, – а если что не так, то надо просто сказать «мои чура» – и вы не при чём! Повзрослейте уже наконец! - Что я знаю о храбрости? – я сам уже не знал, что творю и откуда что берётся, – да нечего о ней знать! Вот она, сейчас передо мной стоит, глазами сверкает. Моргалы мне собирается выцарапать, защищая это подобие человека. Посмотри на него! Это и есть твой выбор, да? Вот это вот и есть твой мужчина? Это у тебя называется «повзрослеть»? Носатый было опять на меня кинулся с палочкой наперевес; я кинул невербальный Петрификус, чтобы чувак не мешал разговору, но рыжая с трёх футов нацелила оружие мне прямо в лоб: - Легко обвинять других в трусости, Блэк. Особенно когда вас двое на одного. - Какое тут «на одного», Эванс, если здесь ты! Можешь гордиться: твоя взяла. Джеймс мне теперь его пальцем тронуть не даст, пока этот тип под твоей защитой. Только дальше-то что, а? Всю жизнь собираешься быть мужчиной вместо своего хахаля? Очнись, Эванс! Смелая такому, как он, даром не нужна. Твоя смелость ему глаза колет. Он же как паук: сам вечно сидит в углу и тебя заставит. Он у тебя всю кровь выпьет, пока не прогнёт под себя. Он уже начал. - Заткнись, Блэк! - Я-то заткнусь, а ты в зеркало посмотри. Скоро в нём сама себя не узнаешь. Лиха беда начало. Он ещё сделает из тебя паучиху, Эванс. От души надеюсь, что «Чёрную вдову»! Я и половины того не помню, что нес тогда; да и другую половину едва ли стоило вспоминать. Знаешь, как огонь гасят огнём, а волну волной? Вот я её тогда и гнал, эту волну. Брехал абы что сбрехать. Все они скопом в тот миг меня ненавидели: Лили, Мэри, ну и Сопливус, конечно. Мне было плевать. Не в новинку псу быть сукиным сыном. Зато на Джейми никто не смотрел, пока он стоял там, бледный, стиснув зубы, с влажным блеском в глазах… Они принадлежали мне, его слёзы. Никто, кроме меня, не видел их никогда. Никто не должен был видеть. Я давал ему время их спрятать: больше мне в тот миг было просто нечего дать. И Джейми справился. Выпрямился, как струнка, – сразу будто прибавил в росте, – не качнувшись, развернулся на каблуках и бросил мне через плечо: - Хватит, Бродяга. Пойдём отсюда. Она права: нам здесь не место. И пошёл прочь, высоко держа голову. Одинокий. Гордый. Будто капитан по палубе тонущего корабля. Я – за ним, глаз от него оторвать не в силах. Какой же он был… Джейми. Мой Джейми. Ни одна армия так не гордится вождём, ни один корабль – капитаном, как я им гордился в ту минуту. Дурень. Мы вышли из комнаты, и дверь закрылась за нами. Эванс осталась одна со своим ненаглядным. Чтоб они у неё тогда в глотке застряли, эти самые «смерть понарошку», «игры в любовь» и «проживёшь без меня». Если б не её проклятый язык… Куда в тот раз делась Мэри МакДональд – хоть убей, не знаю. Не интересовался. Парни караулили с картой у входа в зал: они к тому времени нас уже обыскались. Джейми дал им отмашку – идите, веселитесь, мол, без меня – но им, конечно, и в голову не пришло. Вчетвером поднялись мы по лестнице в башню и молча разошлись по кроватям. Все расспросы как-то по бессловесному уговору отложены были на утро. Только утром никаких расспросов уже не случилось. Потому что в ту самую ночь, не дождавшись утра, Джейми наглотался экстракта Живой Смерти. Я проснулся первым и подскочил, как подорванный: в полусне вдруг почувствовал, что не слышу на соседней кровати его дыхания. Вроде бы не конец света, мог ведь он и выйти, мог перед сном и заглушку наложить на свой полог… Но пулей слететь с кровати и отдёрнуть этот полог у меня вышло быстрее, чем подумать. Так я его и увидел: бледного, с ресницами в пол-лица, вытянувшегося на постели. Мёртвого. Нескольких минут просто не помню. Наверное, тряс его и орал, пока не оттащили ребята. Следующий кадр – Рем хлещет меня с размаху по щеке и тут же суёт прямо в морду пустой флакон. Смотри, мол. Флакон ли привёл меня в чувство, оплеуха ли, но мозги, наконец, кое-как заработали. - Бегом к Слагхорну! – рявкнул на меня Луни. – Проси рябиновый отвар! К Слагхорну. Ну конечно. Туда наверняка Джейми ночью и сбегал за отравой. Под мантией, как всегда. Но мантию искать мне и в голову не пришло: кубарем скатился с дюжины взбесившихся лестниц, загребая когтями, пронесся по коридорам и пришёл в себя у знакомой двери, вовсю молотя в неё кулаками. Человеческими, слава богу. - Профессор! Профессор Слагхорн! Куда там. Ленивый сукин сын дрых без задних лап: видно, профы вчера без нас тоже неплохо попраздновали. За дверью послышалось недовольное кряхтенье и снова храп. А ждать мне было некогда. Джейми выдул не каплю этой дряни в стакане вина и не две, как по рецепту, а целый фиал залпом из горлышка. Надо тебе объяснять, что это значит, а, зельеваров крестник? Так и знал, что не надо… Счёт шёл на минуты, ну может – на десятки минут, вряд ли больше. Джейми был ещё тёплый, когда я его нашёл, только на это я и надеялся. Так что пусть уж старый слизеринский байбак не держит на меня зла: я с мясом вырвал замок на двери лаборатории, снеся заодно к херам все его охранные чары, с порога призвал нужную мне склянку и стрелой помчался назад с нею в зубах. Если кто меня и видел, то наверняка принял за похмельный глюк. А нет, так ему же хуже – мне было не до того. Не знаю, сколько времени ушло у меня на беготню туда и обратно. Всю дорогу только одно колотилось в мозгу: опоздал. Опоздал. Опоздал. Ни на что больше места в голове не хватало. Никаких мыслей, как быть и что делать дальше… А сообразить бы стоило. Дальше-то мы с Луни как раз упёрлись в тупик. Потому что когда я примчался с заветной посудинкой, зубы у Джейми оказались намертво сжаты. Вот так: не по учебнику и ни по одному из аврорских пособий. Скорее всего, это окоченение уже начиналось, вот только почему-то не с пальцев, а сразу с головы. Тоже не по учебнику. А теперь представь себя на моём месте. Как в кошмаре: ноги врастают в пол, от знаний твоих никакого толку, и любовь всей твоей жизни уходит за грань у тебя на глазах… Ну как, нашёлся бы ты с решением, будущий зельевар? А? Потому что я не нашёлся. Паника отбила последний рассудок. Заметался, скуля, взвыл дурниной, и уже с отчаяния, не помня себя, принялся лизать его в губы… Без толку, конечно. «Поцелуй истинной любви» – это явно не про нас, псов сказано. Уж поверь. Иначе ни одна принцесса и ни один принц из сказки даже суток бы не проспали в своих зачарованных замках. Их борзые об этом бы позаботились… Говоришь, почему не поцеловал его по-настоящему? А какая разница? Для меня это было самое что ни на есть «по-настоящему», да я и перекинулся в какой-то момент, не помню точно в какой… Не сработало. Губы его не ожили под моими губами. Даже не потеплели. И не знаю почему, но я с самого начала не верил, что сработает. Может, дело в том, что целовать его в губы мне не было дозволено никогда. Может, в том, что он сам сказал: не я его истинная любовь. А может, вкус измены так и не сошел за эти недели ни с губ моих, ни с нечистой совести… Горько это, парень. Горько сознавать, что любовь твоя слишком хороша для тебя, и что сам ты её недостоин. А уж в такую минуту… Знать, что нет того, чего бы ты для него не сделал, и не мочь сделать ни-че-го… …Стоп! Как это – ничего? И вот тут-то меня и торкнуло наконец. Осенило. В три прыжка скатился в гостиную, в один – перемахнул скользящую лестницу, перекинулся перед девчачьими спальнями и заколотил разом во все двери с криком: - Эванс! Позовите Эванс! Визг поднялся – хоть мёртвых буди. Но мне того и было надо, я продолжал надрывать глотку: - Эванс! Выходи! Эванс! - Ты с ума сошёл, Блэк? – вылетела она наконец на площадку, в халате, свирепая, как смеркут, и с заплаканными глазами. – Вон отсюда! Только потом я понял, как мне повезло, что она оказалась на месте. Если бы они с носатым помирились накануне, Гарри не было бы на свете. А может, это просто судьба за неё решила, где и с кем ей следует быть… Но в тот момент я не то что думать – я даже отвечать ей не стал. Схватил за руку и поволок. Руку она вырвала, но тут же изменилась в лице – будто почувствовала что-то – и уже без единого слова побежала за мной сама. Я открыл ей дверь и рявкнул: - Смотри! Рем сунул ей фиал этикеткой вперёд, Хвост подал рябиновый отвар. И все мы, не сговариваясь, расступились перед ней: твоя, мол, очередь. Тебе карты в руки. Исправляй, что натворила. Она подошла к Джейми. Села рядом. Положила ему руку на лоб. Посмотрела ему в лицо – долго, невыносимо долго смотрела. Целую вечность. Потом обернулась к нам, взяла у Хвоста склянку и задумчиво спросила, скользя по нам зеленущими своими глазами: - Знаете, почему это называется «поцелуй истинной любви»? – и сама же ответила: - Потому, что у рябинового отвара вкус хуже, чем у рвоты. Не всякая любовь выдержит… Открыла склянку, набрала полный рот, наклонилась и приникла к губам Джейми. Рыжие волосы рассыпались и заслонили от нас оба их лица. И опять потянулись бесконечные секунды. Минуты. Вечность. Никак не меньше вечности прошло, прежде чем я услышал этот звук. Джейми сглотнул. Целый миг я ушам своим не верил. Но потом его грудь медленно-медленно поднялась и опустилась. Ещё раз. И ещё. Рыжая оторвалась от него наконец, откинула волосы, и я увидел его лицо. Влажные приоткрытые губы. Живые. Дышащие. Увидел, как медленно-медленно, дрожа, поднимаются его ресницы. Как кровь приливает к щекам. Как бьётся жилка на шее. Как, опять сглатывая, движется кадык. И как наконец ожившие губы приоткрываются и хрипло, чуть слышно произносят: - Пришла… И в этот миг – слышишь меня, парень? – в этот миг я согласился на всё. Разом. На то, что он не вспомнил обо мне, не подумал, ни перед смертью, ни после воскрешения. И что на неё, опять на неё, вечно на неё одну он смотрел с идиотской этой улыбочкой. Смотрел так, как в жизни никогда на меня не посмотрит. Пускай. К чёрту. Неважно, что мне больше не поймать на себе его взгляда. Не ощутить вкус его кожи. Пусть. Лишь бы слышать его дыхание. Лишь бы она билась, эта жилка на его шее. Лишь бы билась… Подай-ка бутылку, племянник. Выпьешь со мной? Выпьешь за всё, что у тебя пока ещё есть и что я потерял навсегда? Выпьешь за старую суку судьбу, которая принимает все наши жертвы и смеётся над нами в глаза? Четыре года. Мне выдано было только четыре года в ответ на всё. В насмешку. В дар. Только четыре года его жизни на все мои собачьи молитвы. Четыре года его смеха, его взбрыков и нахмуренных бровей. Четыре года его дыхания. Его тепла. Его запаха. И вот за эти четыре подаренных года – и не дай тебе бог, племянник, понять этого никогда! – я с того утра и вовеки не мог больше ненавидеть рыжую стерву по имени Лили Эванс. Мы втроём тогда оставили их одних. Опять не сговариваясь. Просто вышли и прикрыли дверь за собой. Рем, как всегда, решил отсидеться в библиотеке, Хвост перекинулся и нырнул в вентиляцию, и только я, как неприкаянный, поплёлся сам не зная куда. Ноги понесли в общую комнату. Наверное, хотел не пропустить уход Эванс, чтобы скорей вернуться к Джейми… Но там, в гостиной мой взгляд тут же упал на Мэри МакДональд. Ну конечно же, она была там. В нужное время в нужном месте – так ведь я тебе говорил? Уж такой скандал она бы не пропустила. Стояла среди девчонок в центре комнаты и что-то всем объясняла с горящими глазами, скорей всего, про вчерашнее… Я двинулся прямо на неё. - Довольна? – злоба, оказывается, никуда не делась, только и ждала выхода. – Это всё твоя работа, Мэри МакДональд. Ты рада? Только знай: если Джеймс не выживет, я тебе шею сверну, как курёнку. Это ты его чуть не убила. Гадюка. Сперва она смешалась было, но ненадолго. Не из тех она была, кого можно смутить, а напугать уж тем паче. Выдала свой фирменный прищур и подалась мне навстречу, вскинув заострённый от злости нос: - А при чём тут я? Это ты его чуть не убил, Сириус Блэк. Я тебе сказала вчера: вини только себя. С кем ты трахался тогда в Хогсмиде, не со своей ли кузиной Нарциссой? - Да ты в уме?! – поперхнулся я. – Она старше меня на три года и у неё свадьба! - Когда это Блэкам мешало? – сощурилась Мэри. И ведь права была. Не мешало. Вот только промахнулась совсем чуть-чуть… Я пожал плечами. - Какая разница теперь? После того, что ты сделала, я тебе ничего не должен. И всё-таки знаешь, что? Ты дурака сваляла, Мэри МакДональд. Никакой «её» никогда не было, а если бы и была, я бы назавтра имени её не вспомнил. Я Бродяга. Ни поцелуями, ни прочим меня не удержишь, я гулящий пёс. У тебя одной во всём мире был козырной туз на руках. Замочек для моего поводка. Единственный козырь во всей колоде. Только у тебя. И ты его спустила ни за ломаный кнат. - Я что, по-твоему, в обморок упасть должна была от такой чести? – сузив глаза, процедила Мэри. – Это ты мне сейчас так дал понять, что сама по себе я тебе даром не сдалась? Всё из-за Эванс, я шла только в довесок к Эванс! Вы все, как придурки, с ума сходите из-за неё. А она просто шлюха! - Заткнись! - А то что? Ударишь меня? Что хочу, то и буду говорить. Пусть все знают, какая она на самом деле. Пусть твой Поттер выглядит идиотом, если продолжит за ней бегать. А я ничего общего с ней больше иметь не хочу. Ищи другую дуру, которая будет плясать под твою дудку, а я себя не на помойке нашла! Вдруг она покраснела и замолчала, глядя на что-то позади меня. Потом развернулась и вышла с независимым видом. Я оглянулся. В дверях гостиной стояла Эванс. Проводила бывшую подругу глазами, потом посмотрела на меня и усмехнулась как-то тоскливо… Так тоскливо, что даже главный вопрос насчёт Джейми у меня замер на языке. И когда я к ней подошёл, первые слова её были не ко мне, а опять куда-то в пространство, будто вслед уходящей Мэри: - Она была единственная, кто мне не завидовал. Никогда. Мне даже иной раз казалось, что мы и вправду подруги… Глупо, да, Блэк? Три года глупой надежды. На что же мы только ни готовы пойти, чтобы избавиться от одиночества… Врать не буду, что понял тогда её последние слова. Но как-то так она их сказала, что пёс во мне внезапно вильнул хвостом. Раз. И ещё раз. А потом, невидимый, вдруг подошёл и ткнулся носом ей в руку: не дрейфь, мол, прорвёмся. И она поняла! Подняла на меня глаза, через силу улыбнулась и подмигнула. Сказала: - Всё в порядке, приятель. Ступай к своему… спящему красавцу. – И ушла. А я помчался к хозяину. Застал его мирно и ровно дышащим во сне. Перекинулся и свернулся клубком у него в ногах. И долго ещё просто слушал, слушал этот звук… Не скажу, что прямо с этой минуты и началась наша с ней дружба. Наверное, нет. Ещё нет. Но что-то такое было. Что-то, из-за чего я не мог больше смотреть на неё как прежде. То ли чувствовал себя виноватым перед ней, то ли сам себя представил на её месте… Она ещё не была тогда нашей, за неё ещё долго пришлось сражаться. Она мирилась с твоим крёстным и снова с ним ссорилась, и по-прежнему его защищала несмотря ни на что. Вот только теперь, если она ходила с заплаканными глазами, прежнего злорадства я больше не чувствовал. Как-то не получалось. Как-то вдруг дошло, что, оказывается, и стервы тоже чувствуют боль. Н-да… Кстати, на следующий день девчонки устроили ей бойкот. Отсели от неё за столом, перестали разговаривать, отворачивались, когда она подходила… Ясно было, кто это всё подстроил. Но нам они здорово сыграли на руку. Сохатый сразу же подошёл и внаглую сел рядом с ней на свободное место. Мы подтянулись следом. Девчонки могли шипеть сколько влезет, Большеносый мог беситься вволю за своим столом, нам до них не было дела. Рыжая сама тоже сперва огрызалась, но тут у Джейми была железная отмаза: «Ты мне жизнь спасла, Эванс. Имею я право быть благодарным?» Она фыркала, мол, уже десять раз в том раскаялась, и утыкалась в книжку. Такая уж она была, Лили Эванс… До самой её смерти подруг у неё больше не бывало. Ни одной. Даже в Ордене она близко ни с кем не сошлась. То ли слишком гордая была, то ли по уму им всем неровня… Но умом-то и мы с парнями не особо блистали. Кроме Рема, конечно. И ничего, как-то она нас терпела. Так что не в этом было дело. Неужели всё-таки в Мэри? И, чтобы совсем закрыть эту главу: через четыре с лишним года, уже в тюрьме, я узнал случайно одну подробность из материалов следствия. Бывший коллега сболтнул то ли сдуру, то ли с умыслом… Оказалось, с самого начала против меня было куча свидетельств – и ни одного свидетеля. Дело-то было на магловской улице. Маглов и опросили. А потом, по инструкции, стёрли им память. Не в Визенгамот же их вызывать, ёлкин корень! Да и что они могли рассказать? Я ли Бомбарду кинул, Хвост ли это сделал моей палочкой, или взаправду, как им потом сказали, взорвался какой-то газ – откуда им было знать? Ну, рвануло. Ну, стоял рядом человек. Ну, смеялся, как законченный псих. Может, спятил со страху. А может, контузило. Больше-то они ничего не видели. Трупа не было. Палочки наши обе как испарились. Дело шить было не из чего. И только на следующее утро после того, как вся эта хрень просочилось в «Пророк», оно-таки сдвинулось с мёртвой точки. В Аврорат по доброй воле явилась настоящая свидетельница. В смысле, ведьма. Толком, правда, не объяснила, зачем и как оказалась на месте преступления. Зато под присягой подтвердила каждое слово обвинения. Описала всё. И как я кинул заклятье в Пита. И как он молил меня о пощаде. И как его разорвало на мелкие части. И даже как якобы я выкрикнул: «Именем Лорда!», прежде чем убивать его. Говорю же, на фантазию она сроду не жаловалась… Вот так меня и осудили согласно Краучевой, мать его, ускоренной процедуре: по показаниям одной-единственной ведьмы. Надо ли говорить, или ты сам уже догадался, что звали её Мэри МакДональд? Из дневника Люциуса Малфоя (октябрь 1977) Свершилось. Аллилуйя. Со вчерашнего дня я – счастливый обладатель прелестнейшей мраморной статуи по имени Нарцисса Малфой. Осталось только понять, где её поставить и что, собственно, я теперь должен делать с этим произведением искусства? Впрочем, я, как всегда, преувеличиваю. Покои для неё давно выделены и отделаны согласно указаниям л. Д. Есть ли собственный вкус и мнение у самой Н., выяснить так и не удалось. Хвала богам уже и за то, что спальни у нас раздельные, а часы посещения друг друга оговорены с пунктуальностью светских визитов. Как только минует медовый месяц, мы будем вольны видеться не чаще раза-двух в неделю, а после рождения наследника, полагаю, и того не потребуется. Радоваться ли этому, я ещё не решил. В предпраздничной суете мы с ней улучили-таки полчаса для разговора наедине. Предметом обсуждения были наши взаимные обязательства. Она без возражений согласилась на все мои условия. Я предупредил, что не хотел бы ни обещать, ни требовать физической верности. Она не настаивала. Признала, что, безусловно, взаимная честность важнее. Я не обещал ей любви. Не стал скрывать ничего из своих прошлых похождений. Ни возмущения, ни ревности не последовало. Лишь деловито спросила, намерен ли я продолжать в том же духе и после свадьбы, чем, не скрою, изрядно меня озадачила. Я спросил, всё ли ещё она хочет выйти за меня. Она подумала и выдала ультиматум, в котором я пока не нашёл подвоха: сделка в силе, если я соглашусь искать удовольствий исключительно за пределами нашего круга, и если никто из знакомых, принятых в нашем доме, в мою ночную орбиту никоим образом вовлечён не будет. Я предупредил её, что прошлые мои грехи уже затронули кое-кого из этого круга, не исключая даже её собственную родню; она с олимпийским спокойствием заявила, что с этим она справится. Однако впредь никто из моих бывших компаньонов не должен иметь повода для насмешек над нею. Я согласился и спросил, чего она хочет взамен для себя. Внятного ответа не получил. То ли ни желать, ни скрывать ей пока ещё нечего, то ли свои тайные желания она намерена придержать при себе до лучших времён. Я, впрочем, тоже кое-что придержал: к примеру, события нынешнего лета в моей исповеди остались неупомянутыми. Сошлись на том, что предоставим друг другу свободу при полном взаимном уважении. Буде с кем-то из нас приключится такое несчастье, как сильная страсть (она особо настояла на этом условии), другой должен помочь ему сохранить всё в секрете. Никаких публичных эскапад. Никаких официальных метресс и чичисбеев. Полагаю, пример собственной сестры не так безразличен ей, как она хотела бы показать. Осталось отразить это всё в тексте брачного обета. Мы сошлись на словах «защищать, почитать и заботиться», избегая всяких упоминаний глагола на букву «л». Кроме того, она сама предложила формулу заключения, устроившую нас обоих: «доколе наши узы по нашей общей воле соединяют нас» вместо традиционного «пока смерть не разлучит нас». Ни много ни мало, как возможность развода! Неслыханное дело! Разумеется, все присутствующие при обряде были слегка шокированы, но это мы с нею переживём. Зато отныне у меня есть надежда. Любая ноша становится легче, когда ты помнишь, что волен однажды её сбросить. Признаться, такого подарка от наречённой я не ожидал. И всё же я по-прежнему ровным счётом ничего о ней не знаю. Брачная церемония, разумеется, прошла безупречно. Наряды и убранство, конечно же, делали честь вкусу л. Д. и деньгам её новообретённого свата. Впрочем, какого чёрта я буду сам перед собой изображать «Пророк»? В белом Н. и впрямь ослепительна. Навевает поэтические сравнения: альпийские снега под весенним солнцем… ледяное кружево застывшего водопада… заиндевевший лес в горах Гарца… Нечто слишком впечатляющее, чтобы желать к этому прикоснуться. Впрочем, не буду придирчив: большинство невест в подвенечном наряде один в один напоминает собственный свадебный торт. Брачная ночь. Те же, но без одежды. Шедевр без упаковки во всей красе. Белый мрамор на белых шелках. Мечта Кановы, утончённая фантазия Торвальдсена… Чёрт побери, кажется, у меня начинается приступ снежной слепоты. Бесконечная белизна за день обрыдла мне до истерики; бесконечное совершенство, кажется, действует ещё хуже. Вместо воодушевления в голову лезли мысли одна другой нелепее: что не в меру роскошная кровать напоминает надгробие, а Н. – лежащую статую на нём; что оба мы каким-то образом оказались в дурацкой пародии на вагнеровскую оперу; что нас уложили в гигантскую подарочную коробку, как фарфоровых кукол; что утром в нашей спальне обнаружат два трупа, занесённых снегом. Между тем Н. опять-таки не дала мне ни малейшего повода для недовольства. Вместо жертвенной овцы я получил в постели вполне прилежную ученицу. Боль она вытерпела, бровью не поведя. Ни тени страха или смущения. Покорна и непроницаема, как в танце. Безукоризненна, чёрт подери! Какого дьявола мне надо?! Почему ощущение нелепости происходящего так и не оставило меня ни на минуту? Что греха таить, и у меня бывали провалы, но по крайней мере прочитать партнёра мне удавалось всегда. Ни незнакомцы, ни незнакомки в постели прежде меня не смущали, неопытность добычи отнюдь не отталкивала, а её желания и вовсе не имели значения. Так в чём же дело? Неужели в том, что впервые в жизни я занимался с кем-то сексом по обязанности? Грустное открытие… *** Всё ближе Хэллоуин, а удача мне по-прежнему не благоволит. Ещё одно воскресенье впустую потрачено в Хогсмиде. Даже П. не появился: вероятно, был слишком занят своей возлюбленной. Впору ему позавидовать… Н. провела время, кажется, лучше меня. Вернулась от родителей поздно и в новой шляпке. За ужином мы с ней не перемолвились ни словом: отец нынче почтил своим присутствием семейную трапезу и взял беседу полностью на себя. Сейчас Н. заперлась в будуаре, а я в компании книг обживаю новенький кабинет в ожидании неизбежного отхода ко сну. Минувшая неделя ничего между нами не изменила. Еженощное исполнение супружеских обязанностей уже превратилось в рутину. Необременительную, правда, но рутину. Секс сблизил нас не больше, чем вальсы на балах у её родни: так же легок, красив и предсказуем. Мы оба – прекрасно вышколенные марионетки; мы не испортим танец, даже оставшись наедине, без присмотра бдительного кукловода. Если бы только я мог не сравнивать… Если бы не были так свежи и так ярки впечатления от моего последнего безумства… Если бы у меня было время наиграться им и пресытиться, наконец… Но что толку сожалеть? Возможность наверняка ещё предоставится. Побеждает терпеливый. Против ожиданий, служба удручает меня меньше, чем домашняя жизнь. Кто бы подумал, каких диковин полон, оказывается, аквариум под названием «министерство»! Сегодня, к примеру, узнал о существовании в нём такой штуки, как «вход для магловских просителей». Ни много, ни мало. И никто вокруг, кажется, не замечает в этом абсурда. Вчера обнаружил на документе штамп с пометкой «на самоликвидацию», а в каком-то богом забытом коридоре наткнулся на указатель «отдел Нежелательных Намерений». Самого отдела при этом найти не удалось. Буду коллекционировать подобные перлы, а под старость, уйдя в отставку с поста министра, пожалуй, опубликую коллекцию… Под псевдонимом, разумеется. По ту сторону Барьера. *** Хэллоуин. День Икс наступил и прошёл, не принеся с собой никаких сюрпризов. Сам обряд даже разочаровал. Чёрные свечи, чёрные балахоны, постные лица под постными масками… То ли посвящение в масонскую ложу, то ли вечеринка заокеанского Ку-Клукс-Клана. Полная противоположность свадьбе. Дурной вкус во всём, от унылой церемонии до уродливой кляксы, отныне занявшей своё место у меня на руке. Наш Лорд – весьма сомнительный тату-мастер. Даже боль убрать он не сумел или не пожелал. Возможно, это представляется ему как некое испытание? Если да, то довольно жалкое. Мелкий садизм. «Церемония клеймения». Вот уж воистину… Надо же, а меня, кажется, всё-таки задели эти слова. На одной руке Метка, на другой обсидианы. Труффальдино, слуга двух господ… Двух господ, второй из которых даже не подозревает о подвохе. Бедный лорд Томми, тебя обманули. Твоё новое приобретение принадлежит тебе не больше, чем конь из старинной сказки, проданный на ярмарке без уздечки. По первому свисту он обречён бежать к истинному владельцу. Малфои не делятся своей собственностью. Уверен, если однажды эти двое не смогут между собой договориться, я в тот же день лишусь Метки, пусть даже вместе с рукой. Шальная мысль: а если сам вдруг захочу вырваться на свободу? Придётся остаться безруким. Впрочем, я не захочу. Увы. Не осмелюсь. Отец брезгливо взглянул на татуировку и съязвил: - За мои деньги он мог бы хоть расщедриться на персональный дизайн. Магловская подворотня так с ним навсегда и останется. - Вы сами этого хотели, сэр, – заметил я. - Разумеется, хотел, – хмыкнул он, – но прыгать от восторга не собираюсь. Впрочем, если ты хочешь отпраздновать, я не буду возражать. Полагаю, от тебя этого ждут. - Едва ли, – возразил я. – Вероятно, Лорд сочтёт легкомыслием, если я начну похваляться его доверием на каждом углу. Предполагается, что это всё-таки тайна. - Тайна? – усмехнулся он. – Заботься он о сохранении тайны, стал бы он брать себе цирковой псевдоним, придумывать идиотскую эмблему и развешивать её в небе напоказ половине Лондона? Ему нужно всеобщее внимание, а не тайна. Ему нужна реклама. На кой чёрт ему приближённые из лучших семей, если он не может ими похвастаться? А ещё он падок на лесть. Польсти ему. Намекни, что оказанная честь заставила тебя забыть о конспирации. Меня передёрнуло. - Вы желаете, сэр, чтобы я принимал всю его компанию под кровлей вашего дома? - Я не просил тебя заходить так далеко, – отозвался он, – думай сам. Прояви фантазию, в конце концов. - Мне было бы проще, сэр, если бы вы озвучили мне конечную цель. Чего именно я должен для вас добиться? - О моих целях не беспокойся, – отрезал он. – Твоё дело – продемонстрировать всем посвящённым, что он тебе доверяет. - И при этом не прослыть его подстилкой, – не удержался я. Он в ответ поднял бровь: - Хочешь сказать, что даже это тебе не по плечу? Всё как всегда… Ноябрь 1977 *** Семейный ужин. Теперь Лорд бывает в нашем доме чуть ли не на законных правах. Б. попросту привела его с собой, никого не предупредив и не захватив при этом ни мужа, ни деверя. Боюсь, я не сумел сделать вид, что благодарен ей за это. Однако помощь пришла с неожиданной стороны: моя новообретённая жена внезапно взяла меня за руку и целый вечер не отпускала от себя, изображая супружескую страсть. Я с благодарностью ухватился за этот спасательный круг. Высокий гость попытался подтрунивать над нашим сахарным видом, но пронять Н. оказалось не так-то легко. Ничего, кроме милой улыбки, он от неё не добился. Зато я лез из кожи вон за двоих, изображая влюблённого болвана. Судя по двум или трём попыткам легиллеменции с его стороны, мне не вполне удалось его убедить. На Н., кажется, он не покушался. Удовлетворил ли наш спектакль мою милейшую свояченицу, могу лишь предполагать. Во всяком случае, голова моя до сих пор всё ещё при мне, и даже глаза вроде бы не выцарапаны. Жизнь и смерть моя, похоже, отныне лежат на весах, а стрелка их колеблется между её привязанностью к младшей сестре и ревнивой страстью к любовнику. Во что же я ввязался, Мерлин всеблагой… Отныне ни шагу за порог без мантии-невидимки. *** Что за встреча! Иначе, как насмешкой судьбы я не могу это назвать. На еженедельном сборище у Ноттов сегодня были представлены несколько новых лиц. Даже описать не могу своих чувств, когда из-под белого капюшона неофита вдруг явились знакомые тёмные кудри. Мальчишечьи губы, брови вразлёт… М. Сероглазая моя Розалина. Кто бы мог подумать… Как могла она там оказаться? Впрочем, вопрос не требует ответа. Если уж там оказался я сам, чистокровный наследник немалого состояния, то она и подавно. Куда ещё в нашем косном мирке податься честолюбивым изгоям? А она честолюбива. Нищая полукровка, чьи таланты нашли бы признание разве что в Лютном переулке, и чья красота на брачном рынке не заменит ей ни родословной, ни приданого. Без родни, без покровителей и без перспектив. Там, где по словам отца «все ходы расписаны на много лет вперёд». Даже для меня не нашлось места на этом шахматном поле чести… Если подумать, всё более чем логично. Былое наваждение моё приветливо улыбнулось и кивнуло, тут же потеряв ко мне интерес. Словно не было трёх лет, прошедших с нашей последней встречи. Для неё ничто не изменилось с тех пор. А для меня? Тогда у меня на руке был только отцовский браслет. Теперь прибавились Метка и обручальное кольцо. Тогда дружба с П. представлялась мне одной из многих ценностей жизни. Теперь это моя единственная ценность. Тогда я был на виду разве что в своём школьном мирке. Теперь за каждым моим движением следят Лорд, соратники, Б., и бог знает кто ещё. Тогда мы с М. были всего лишь подростками среди таких же подростков. Теперь мы оба примкнули к стае акул. Тогда я был ей безразличен. Теперь она меня ещё и забыла. Более чем достаточно причин, чтобы желать её сильнее, чем когда-либо. За три года она расцвела. Черты лица обозначились резче, стали завершённее. Мимика заиграла новыми озорными оттенками. Движения... Они всегда завораживали. Она похорошела, и, безусловно, похорошеет ещё. У меня на глазах. А я-то надеялся избегать её весь остаток жизни. Хочешь рассмешить богов… *** Коммерция наша с П. идёт довольно бойко. Новый круг моих знакомств, как ни мало он сулит уму и сердцу, весьма полезен для кармана. Спрос на все виды маскирующих и защитных зелий, как и на боевые амулеты, выше, чем в Лютном переулке. Они всерьёз намереваются воевать со всем миром? В любом случае, это не моё дело. Я даю адрес и гарантию, П. присылает заказ по почте. Цену назначать тоже приходится мне: мой компаньон всё никак не поймёт, что она должна быть воистину заоблачной, дабы не вызывать подозрений. В конце концов, я никому не лгу: работа действительно штучная и автор действительно гений. То, что у него нет патента, не снижает цену, чёрт возьми, а повышает её! Лет через пять, когда все мыслимые патенты у него будут, а изобретения его появятся в каждой лавке на Диагон-Аллее, кто станет платить за них сумасшедшие деньги? Впрочем, тогда ему будет всё равно. Он будет богатым человеком. *** Батюшка опять недовольны. Кажется, в «Уайтс» его постигло разочарование. Возможно, те, кто был ему нужен, не имеют привычки обсуждать там деловые вопросы. Возможно также, что там со времён основания стоят мощные амулеты от ментальных чар, о чём мне следовало предупредить его. Да, знаю, месть моя мелка и недостойна, но ничего поделать с собой не могу. Мальчишество чистой воды. Менталист он посредственный (единственная его слабость, о которой мы оба знаем), и причину своих неудач разгадал далеко не сразу. Недостаток ментальной мощи он всегда с лихвой восполнял интеллектом. Интеллектом, который позволяет ему презирать магов, свободно играя с маглами на их поле, но презирать самих маглов при этом отнюдь не мешает. И вот оказалось, что презрение к противнику – плохое подспорье в игре. Не это ли я с давних пор так стремлюсь ему доказать? *** Опять виделись с М. и даже обменялись несколькими фразами. В основном касательно П. Она пишет ему, как и я, но обсуждать его со мной вовсе не стремится. Есть ли у них общие секреты или нет, но мне она их явно не доверит. Ведёт себя как и в школе: держится Э. Р. и их прежней компании, приветлива со всеми, но за непрошеный комплимент спуску никому не даёт. Дело осложняется тем, что женщин в ордене единицы. На закрытых собраниях, куда не приглашают ни жён, ни сестёр, она поневоле привлекает внимание. Б. уже бросила в её сторону несколько весьма неприязненных взглядов. Этого только недоставало… Странно, что мне так легко удаётся держать себя в руках при виде неё. Признаться, я ожидал худшего. Вчера весь день думал о ней, но ночью в супружеской спальне, когда погас свет и дана была воля воображению, вместо серых глаз передо мной вдруг возникли синие. И не только глаза, но и всё остальное… Неужели лечение подействовало? Возможно ли такое? И почему это меня удивляет? Всё ведь затевалось именно с целью её забыть? Или всё-таки нет? Магловские шарлатаны утверждают, что бывшей первой любви не бывает. Лестно было бы утереть им нос… *** И снова визит в Хогсмид, и вновь неудача. Мальчишка прячется от меня или задался целью истощить моё терпение. Не верю, что ему по силам столь долгий целибат; скорее всего, стервец уже нашёл мне замену. Вернее, думает, что нашёл. Посмотрим, долго ли он ещё продержится на блэковском знаменитом упрямстве… Чёрт возьми, если так пойдёт, то долго ли продержусь я сам? Мысль о замене меня решительно раздражает. Я предпринял всё, чтобы этого не случилось, но ожидание затягивается вопреки всем моим прогнозам. Кто бы ни занял моё место, он должен будет поплатиться за это. Но кто, чёрт возьми, кто?! Вопрос, в ответе на который я почти уверен. Поттер. И всё же нет. Кто бы это ни был, он должен был давно уже нарваться на мой сюрприз. Так где же, прах побери, вопиллер, или сова с гневным письмом, или разъярённый Патронус? А ещё лучше – сама оскорблённая жертва с требованием объяснений и попыткой меня прикончить? С каким удовольствием я предвкушал его появление в красках и во всех подробностях… Неужели мой расчёт был неверен? Не может быть. Подождём ещё. *** Меня окружают идиоты. Десятки и сотни людей с интеллектом аквариумных рыбок. Почему раньше это не так бросалось в глаза? Мой так называемый шеф собирает карточки от шоколадных лягушек. Мои сослуживцы не в состоянии освоить Прыткопишущее перо. Каждое слово в любой служебной бумажке пестрит ошибками, словно каракули шестилетнего ребёнка. Впрочем, о чём это я? В шесть лет большинство из них даже букв не знают. Мамаши спохватываются и сажают их за букварь лет в восемь, а то и в десять, поближе к школе. Чудом осиленные СОВы или ТРИТОНы – это высший пик их развития, после чего они способны только прибавлять в весе да размножаться. Меньше чем за три месяца я уже сыт по горло этой колонией простейших. Эта служба из кого угодно сделает мизантропа. И кто-то ещё говорил, что чиновничье сословие пополняется за счёт лучших?! Кромешная чушь. Люциус, Люциус. Перед кем ты разыгрываешь старого резонёра? В чём провинились злосчастные министерские амфибии? Не проще ли признаться самому себе, что новостей из Хогвартса по-прежнему нет как не было, а мириться с поражениями ты не умеешь? Добыча ускользнула от тебя слишком рано, когда ты ещё не наигрался. И что теперь делать? Ты хотел забыть М. Что ж, радуйся: твои сны она больше не тревожит. Но теперь ты уподобился маглу, который после тяжелой операции пристрастился к опию: лекарство победило болезнь, но кто избавит его от лекарства? Впрочем, довольно жалоб. Я превращаюсь в Э. Р., и это мне решительно не по душе. Уклоняйся от битвы до последнего, но уж если ввязался, не отступай – не этому ли меня научил отец? Один раз я уклонился и позволил себя забыть. Будь что будет, но во второй раз я этого не позволю.