Денди и Бродяга

Площадь Гриммо, 12   …Да чёрт его возьми, как я мог не узнать его, Гарри? Я лопатками, хребтом почувствовал его взгляд задолго до того, как ветер донёс до меня ноту полыни в общей смеси чужих запахов с берега. Мы все их заметили – компашку высокомерных господчиков наверху – но что нам было делать, ручкой им махать, что ли? Мы ведь были не одни. С нами были эти классные ребята, автостопщики из Швеции, и местные тоже, Жан-Луи с братом и их подружки. Они нам, кстати, и позволили взять старую рыбацкую сеть вместо волейбольной сетки. Да потом ещё домашним хлебом с сыром угостили и поделились уловом… Сам понимаешь, при них нарваться на драку было никак нельзя. Да какая к чёрту драка, если ни при ком из нас даже палочки не было? Да вот, представь себе! А зачем бы ещё, по-твоему, твоя мама послала меня на яхту? Я их притырил по-тихому в корзине со снедью… Всё равно спрятать их было некуда: не в плавки же! Так себе ощущеньице, скажу я тебе. Как в простреливаемой зоне под самой позицией неприятеля. А эти, блин, хозяева жизни глазеют на нас как на муравьёв и только что пальцами не тычут со своей высоты… «Из Парижа, не иначе», – как сказал про них Ги. Кто, мол, ещё будет пялиться с таким видом и даже рукой не помашет, не то что подойти поздороваться… Ну не знаю насчёт Парижа, а двое точно были наши: Люц и чёртов Розье. Тоже тот ещё тип, честно говоря, как бы там тётя Друэлла ни выгораживала племянничка… Будь они с Малфоем только вдвоём – зуб даю, он точно полез бы на рожон. Но с ними были приятели, да ещё две каких-то красотки – Цисси я среди них не заметил – ну и, видно, было кому напомнить слизням, что они не у себя дома, а Франция вообще-то – нейтральная страна. Так что они хоть и зубоскалили наверняка на наш счёт, но шли себе своей дорогой, и всё таращились на нас, как на зверушек в цирке… Ну, а нам тоже гонор не позволял втянуть головы в плечи и оглядываться на каждом шагу. Чёрт, даже одеться было нельзя: выглядело бы так, будто мы очканули из-за них. Занервничали. И мы продолжали играть в этот чёртов волейбол, и шутить на ломаном франгле, и смеяться, когда нас передразнивали в ответ… И всё это время у меня и Рема уши стояли торчком и нос по ветру. А вот кто был молодцом, так это твоя мать, малыш: как бес в неё вселился, ей-богу. Играла, хохотала, веселилась за троих. Как фейерверк на берегу горел: спутники наши думать забыли о всяких там прохожих мажорах, знай себе хлопали ей, кричали что-то, свистели в два пальца, глаз не сводили с неё… Да. Сроду бы никто не догадался, что у неё палочка спрятана в узле волос под видом шпильки и что она каждую минуту готова пустить её в ход. Говорю же, отчаянная была. Под стать твоему отцу.   …И всё это время, пока они шли через бухту, а мы играли внизу, чей-то взгляд сверлил мне затылок. Шею ломило, до того хотелось обернуться; но не до такой же степени я был дурак, в самом-то деле! Прекрасно я знал, чей это взгляд. Знал, хоть и знать не хотел. Да ещё и этот чудила с крыльями, что на спине у меня сидит, вздумал вдруг вертеться и лапами переступать; это при маглах-то! Пришлось держаться спиной к морю, чтобы не спалиться. Трогать его руками я никому больше не давал: слава Мерлину, уже учёный был, знал, чем это кончается… Мне сгоряча показалось, что он тоже узнал этот взгляд, зараза крылатая, и радуется на свой лад; только мне от этой его радости  хотелось содрать его со спины вместе со шкурой. Шпион хренов… Не в первый раз уже я подозревал, что он во всей этой истории явно не на моей стороне.   Твоя мама принялась накрывать ужин, заставила меня разливать выпивку, а этот взгляд всё не отпускал меня. Следил за каждым движением, не давал наклониться спокойно, ей-богу; чёрт знает что за мысли из-за него в голову лезли. Ни кусок, ни глоток не шёл в горло. До мурашек пробрало – довёл-таки, нелюдь белоглазая. Может, и стоило бы обернуться, но тогда я бы точно ему файерболом врезал. Чесслово.   Я точно мог сказать, в какую минуту его блондинистая компания скрылась с глаз: в ту самую, когда меня отпустило. Мурашки разгладились, улеглась шерсть на хребте, стало можно дышать, и есть, и пить спокойно… До утра мы там пробыли. На всякий случай Жану-Луи с брательником я подарил на прощанье по амулету на своей крови, а шведов мы подвезли на яхте до Марселя: бережёного Мерлин бережёт. Хотя где Мерлин, а где шведы? Тогда уж скорее Ньёрд…   Дома всё лето, считай, была тишь да гладь: пара рейдов в Лютный в неделю да штуки три убийств на семейной почве. Нас вон даже в отпуск отпустили. И почти не дёргали по выходным. Но тренировок Аластор не отменял ни по какому случаю: хоть отпуск, хоть потоп. Я уже сказал тебе, малыш, что Бойд МакКиннон был самым опытным в Ордене после него; пожалуй, что сказал не совсем правду. Были ещё Бойдовы кузен с женой, оба знаменитые бойцы, хоть и не из Ковена, а из Группы «Фоукс», и была Доркас Медоуз, тоже оттуда… Вот они нас и тренировали по очереди, если старшой был на службе.   Собственно, Фергус МакКиннон тоже в счёт не шёл. Числился в Аврорате и занят по службе бывал не реже начальника. Так что гоняла нас всё больше Марлин – свойская тётка, скажу я тебе, из тех, кому и чёрт не брат, и муж не указ. Толку от неё было больше, чем от иного мужика: соображала быстрее и, главное, не цеплялась за старые привычки. Её-то я без проблем подбил на поход в тир. И её, и Бойда, и Доркас. Пока Аластор с Фергусом и Гидеоном драли глотки в Визенгамоте, мы с ними и с Фабианом обошли все пригородные пустыри, где обычно махалась шпана. В Уайтчепелле пару раз попали в разборку. Против портовых банд в Лейте ходили стенка на стенку. Ха! Что порт, что Лютный – всё один чёрт, когда доходит до драки. Мелкие шавки. С настоящими ирландскими, к примеру, волкодавами даже в сравнение не идут. Налетают кучей, получают по морде и тут же дают драпака.   Лютный мне, кстати, по делу пришёл на память. Когда Аластор пробил-таки свой закон о превентивных мерах, то веселье там пошло – ой ты ж боже мой! Вся эта шваль – сутенёры, торговцы человеческим мясом живым и мёртвым, скупщики краденого, охотники за головами – привыкла было жировать на приволье, а тут вдруг нас на них спустили, как свору терьеров на крысиный амбар… Приказ Крауча к тому времени уже сдали в архив, так что мы знай себе успевали винтить всю эту шушеру пачками. Рейд шёл за рейдом без передышки, мы с Джейми почти не бывали дома, зато и скучать было некогда. Наёмники разбегались или садились в тюрьму, местные короли пели на допросах, как канарейки, воровской бизнес горел синим пламенем. Мы накрывали шайку за шайкой, и почти ото всех ниточки вели к Ближнему кругу: Селвинам, Булстродам, Лестрейнджам, Монтегю... Мы подбирались к ним вплотную, обкладывали, как кабанов на лёжке, кое на кого ордера на арест уже были готовы. Казалось, что победа вот-вот уже за углом, осталось только руку протянуть… В азарте от удачной травли я думать забыл обо всех прочих делах.   …Я настолько не ждал от него такой наглости, что даже среагировать не успел, когда он налетел на меня в коридоре: без предупреждения, без всяких записок… Обдал жаром и полынью, схватил за рукав и втянул в аппарацию, не заботясь даже, видят нас или нет. Аппарировал, кстати, недалеко – в какую-то пустую кладовку, где даже освещения не было: ни свечи, ни лампочки, разве только Люмос зажечь. Но какой уж тут Люмос…   Мы целовались до белых искр перед глазами. Целовались как ошалелые. Так целовались, будто с того августовского дня в Бретани не прошло полутора с лишним месяцев; будто он вообще ещё не кончился. Будто война идёт где-то за тридевять земель, а у нас с ним одна забота: не взорваться прежде времени от нетерпения и похоти… Но всё было бесполезно, стоило ему просунуть колено между моих ног – и нас скрутило обоих, да так, что стены затряслись и побелка посыпалась с потолка. Меня рывком вышвырнуло из тела куда-то вверх, и сверху я глядел, как сползаю на пол, закатив глаза, и он вместе со мной… Минут пять, а может и дольше нас носило не знаю где; и первое же, что сделал паразит белобрысый, придя в себя и открыв глаза – это опять полез целоваться. Говорю же, это был психоз какой-то, ей-богу. Вывих мозга.   Я буквально за шкирку себя оторвал от него. Попытался врезать по старой памяти, но не вышло: места не было для замаха.   - Ты что творишь, чума на тебя? Совсем спятил?   - А ты? – он шарил по моему лицу шалыми прозрачными глазищами. – Ты у нас образец здравомыслия, м? А тот, кто сейчас стонал мне в губы и бился в судорогах, кончая вместе со мной, – это был не ты?   - Чего ты добиваешься, Малфой?   - Дай подумать… Может быть, тебя?   Вот веришь ли – и вроде как не в первый раз это слышал, и кончили только что вместе, а всё равно дыхание перехватило…   - Мы это с тобой уже проходили, разве нет? Не поздновато ли спохватился? Что было, то прошло. Баста. А будешь продолжать такие номера откалывать – добьёшься только того, что спалимся оба.   - Тебя так пугает разоблачение? – я даже не глядя чуял его усмешку. – Бравые гриффиндорцы тоже чего-то боятся? В конце концов, ты же на этом теряешь меньше, чем я.   - Ничего я терять не собираюсь, – я кое-как оправил на себе форму. – И тебе не советую. Слишком далеко всё зашло, давно пора прекращать.   - Не сказал бы, что слишком, – проурчал он, притягивая меня к себе, – лично я не отказался бы зайти и подальше… И поглубже, о да… И, вероятно, даже не один раз…   - Отвали, Малфой, – я отшвырнул его к стенке, – отвали и забудь. Я тебе не подстилка.   Он рассмеялся негромко, низко, по-ночному – и у меня тут же язык отнялся. Пришлось закусить губу, чтобы голову не вело.   - Видел бы ты себя сейчас, – протянул он, мерцая глазами в полутьме. – И ещё смеешь удивляться, когда я тебе не верю? Иди ко мне.   - Перебьёшься, – процедил я.   Он даже не прикоснулся ко мне – просто наклонился и втянул мой запах между плечом и шеей, медленно, глубоко, напоказ... Даже глаза прикрыл. Меня в жар бросило, как по команде. А этот гад отодвинулся и спросил как ни в чём не бывало:   - Так ты хочешь уйти? Уверен?   - На все сто.   - И ни одного вопроса о том, ради чего бы это я рисковал, по твоему выражению, «спалиться», затащив тебя сюда?   - Как это ради чего? – опешил я. – Ты опять со мной в игры играешь, что ли?   - Не могу удержаться, – блеснул он зубами в улыбке. – Это так весело. Ты каждый раз позволяешь поймать себя врасплох. Ну же, сейчас твой ход: задай мне вопрос, я жду. Или честно признаешься, наконец, что при виде меня все вопросы вылетают у тебя из головы?   До меня всегда медленно доходило, чего он хочет и что имеет в виду. И не уверен, что доходило вообще.   - Пошёл к чёрту, Малфой. Ты хочешь сказать, что у тебя есть информация?   - Ты разочарован? – продолжал он издеваться. – Ты надеялся, что я забыл осторожность из одной только тоски по твоей бархатной попке? Не спорю, она того стоит… Но я же Малфой, в конце концов. У каждого моего хода всегда как минимум две цели. Так я дождусь от тебя вопроса?   - Прекрати мне мозги пудрить. Либо говори, либо убирайся.   - А теперь мой ход, – прошептал он, в мгновение ока притягивая меня к себе. – Что мне за это будет, м?   - Да нелёгкая тебя забери, Малфой! – оттолкнул я его. – Ты что, предлагаешь мне задницей расплачиваться теперь за каждую твою инфу?   - Звучит заманчиво, – промурлыкал он. – Пожалуй, я ничего не имею против…   - Я против, Малфой. Я тебе не шлюха. Бывай.   Я уже открывал дверь, когда он рывком сграбастал меня, развернув к себе, и запустил обе лапы под ремень моих брюк сзади. Сгрёб, сжал и одновременно поймал мои губы… У меня искры из глаз посыпались. Я локтем врезал ему в бок и цапнул за губу, но он успел шепнуть мне, прихватив зубами за ухо:   - Запомни и передай своим: пусть держат оружие под рукой и тренируются вызывать Патронуса. Бывают союзники пострашнее любого врага…   И вытолкнул меня за дверь, зараза: разбирайся, мол, дальше сам как хочешь и со странной подсказкой, и со стояком.   Трёх дней не прошло, Гарри, как мне пришлось узнать, к чему были его слова. Мы пригнали из рейда очередную толпу арестантов, и тут-то нас и ждали. Прямо в холле министерства. Дементоры. Штук полдюжины. В первый раз в жизни я их увидел и учуял вблизи: до этого не приходилось. У Бродяги мигом вздыбилась шерсть и задралась губа от такой картины. Кто хочешь бы сплоховал, впервые-то… Наши все стушевались на пару мгновений. Даже Гидеон с Фабианом. И тут какой-то министерский хлюст, из тех, что ещё вчера бочком убирались с нашей дороги, вдруг выступает вперёд и заявляет эдак нагло, будто он нам начальник:   - Сдайте арестованных.   Пёс во мне аж уши прижал, будто надо было идти против штормового ветра. Перекинуться хотелось до смерти; не знаю, как удержался. Не знаю, почему, но на животных эта мерзость действует меньше, чем на людей, хотя и у них соображалку отбивает знатно. Все растерялись, не я один. Все… кроме твоего отца. Вот поди ж ты, у меня вылетели из головы долой все предупреждения, а он среагировал сразу:   - Экспекто Патронум!   Его Рогач засверкал на весь атриум – аж глазам стало больно. Дементоров мигом сдуло оттуда. Тут и у Фергуса МакКиннона язык оттаял:   - У нас приказ главы Аврората. И никому, кроме него, мы подчиняться не обязаны.   - А у меня приказ главы Департамента магического правопорядка! – хлюст ещё хорохорился, хоть и сдал маленько назад. – С сегодняшнего дня вступает в силу новая процедура!   - Ясно, – подвёл черту Гидеон. – Чего там куда вступает, это пусть твой начальник с нашим разбирается. А пока ты для нас никто и звать тебя никак. С дороги!   И мы прошли мимо. Арестантов сдали обычным порядком, но это было в последний раз. С тех пор, брат, не только в министерстве – во всей нашей жизни началась новая полоса. И не сказать, чтобы светлая…   Малфой-Мэнор, малый кабинет   Да, сын мой, это он и был – гениальный ход твоего деда. Одним махом восстановить равновесие, при этом получив для себя неограниченный кредит доверия сразу у двух из сторон пошатнувшегося было треугольника – это было в его неподражаемом стиле. Он создал ситуацию, в которую не был формально вовлечён, но которую полностью контролировал. Ввёл в обиход силу, использовать которую в полной мере до него не решался никто.   Разумеется, не он изобрёл эту силу. Первые экспериментальные образцы вышли, скорее всего, из лабораторий Гриндевальда: вышли слишком поздно, чтобы переломить ход мировой войны, но как раз вовремя, чтобы стать своего рода мифом в стане победителей. Слухи о жутком изобретении ходили среди союзных магических войск много лет, но воочию их так никто и не увидел. После победы, к тому времени, как удалось обнаружить лабораторию, она оказалась разгромлена и пуста.   Было расследование, но поскольку велось оно в строжайшем секрете, то почти ничего и не достигло. Следы обрывались у железнодорожной станции: у кого-то хватило нахальства под носом у маглов погрузить украденное в вагон и вывести неизвестно куда. Союзники подозревали друг друга, но бездоказательно; дело усугублялось тем, что лаборатория находилась в восточной оккупационной зоне, где формально юрисдикции не было ни у кого. Советы были единственной стороной в той войне, не имевшей магического представительства. И как назло, кража произошла на их территории…   Украденное пытались искать, слабо представляя себе, что именно ищут. Описаний не существовало. Гриндевальдово секретное изобретение в узких научных кругах превратилось в легенду, подобно золоту инков или армии царя Камбиза. Наследство поверженного диктатора попросту растворилось в неизвестности. Прошли годы, и все забыли о нём; все, кроме твоего деда.   Не знаю, случайно или нет его деловые интересы однажды завели его в Россию. Полагаю, у него были подозрения с самого начала. Никому, кроме него, не пришло бы в голову искать, магическую пропажу в стране, где магия под запретом, но он никогда не позволял себе попасть в плен к стереотипам. К тому же это гигантское белое пятно на глобусе волшебной науки, называемое «Империей Зла» всегда вызывало у него пристальный интерес.   Сам я никогда не бывал там, и, признаться, весьма далёк от сожалений об этом. По рассказам отца, эта огромная климатическая, политическая и магическая аномалия существует по законам чистейшего хаоса, и для коммерции в высшей степени неблагоприятна. Для всего остального, впрочем, тоже. Там нет ни магической школы, ни магического сообщества как такового; магия там по идее вообще не должна бы существовать. Но вопреки всему она там существует. Существует, как и многое другое, под пятой спецслужб. Именно это и определило судьбу случайного военного трофея.   Как наш груз там оказался – вопрос без ответа. Информацию, по тамошнему обычаю, засекретили. На громадных, почти нежилых просторах этой злосчастной Гипербореи тонут без следа и не такие тайны. При очередной смене власти о нём, вероятно, попросту забыли. Где-то в Сибири – или, возможно, в иной какой-то беспросветной азиатской глуши – в подневольной лаборатории какого-то секретного поселения будущий ужас Британии оказался заперт без всякой пользы на многие десятилетия. Возможно, они гнили бы там и сейчас, если бы лабораторию не решили закрыть – видимо, за ненадобностью – а содержимое уничтожить.   Не знаю, многих ли жизней стоило это опрометчивое решение. Не знаю, каким чудом проведал твой дед о случившемся; знаю только, что выгоды своей он не упустил. Каким-то образом выдал себя за владельца фирмы по «утилизации опасных отходов» и буквально за жалкие кнаты, в переводе на игрушечную местную валюту, приобрёл и остаток товара, и лабораторию вместе со всеми записями, и – заодно уж – откупил от неизбежного расстрела и взял с собой пару уцелевших исследователей, поседевших и повреждённых в рассудке, но сохранивших память. По его словам, секретный груз свой он вывез по железной дороге, в нескольких запечатанных вагонах, и близ каждого полустанка вдоль путей видел ряды военного оцепления, выстроенные на безопасном расстоянии спиной к полотну. И на его глазах по мере приближения поезда всё сильнее уходили в плечи одинаковые затылки в казённых овчинных папахах…    Я, кстати, изредка встречал потом его русских протеже – если только это и впрямь были русские. Странное зрелище. Маги, считающие себя маглами – можешь ли ты вообразить что-нибудь более абсурдное? Бледные тени, искалеченные жизнью в магловском рабстве. Как звери, выросшие в клетке, или как люди, воспитанные животными… Отец не вернул им свободы: они всё равно не знали бы, что с нею делать. Но в его лабораториях они оказались полезны. Из чего только он не умудрялся извлекать пользу…   Груз долго ждал своего часа: отец не хотел продешевить. Ему нужна была не просто благодарность – «самый ненадёжный из человеческих активов» – ему нужна была власть. Тайная, закулисная власть. Единственно подлинная. Ему нужно было карманное правительство. И при этом надо было убедить неуправляемого и смертельно опасного партнёра, что ход сделан в их общих интересах. И он преуспел, представь себе! Верхушка министерства была уверена, что сэр Абраксас спас их от переворота – не исключено, что для уверенности были основания. Лорд в свой черёд был уверен, что его союзник подготовил ему почву для этого самого переворота: послушную армию умертвий, дешёвую и непобедимую, которая в нужный момент окажется на его стороне. Опять-таки не исключаю, что отец учитывал и такой исход: он был не из тех игроков, которые ставят всё на одну лошадь. Он подстраховался на оба случая. А прямо сейчас, в обмен на услугу, получил из рук министерства полную монополию на всю заграничную торговлю – и магловскими, и волшебными товарами. Ему не было больше нужды в контрабандистах – аврорат мог теперь спокойно забирать их себе, отцу это было только на руку. Он сам устанавливал все цены. А заодно выговорил себе скромный пост советника по делам торговли при министре – и право самому назначать себе преемника на этом посту… Да-да, именно этот пост я за ним и унаследовал. Как видишь, он всегда заботился об интересах семьи.   Министерство, под которым ещё вчера шатались все четыре ножки казённого кресла, теперь получило чудовищный профит. Аврорат, полностью подмятый под себя Орденом, остался без козырей: у министра были отныне собственные орудия, куда более грозные и вдобавок без политических амбиций. Минус был в том, что отличать своих от чужих новые солдаты были неспособны. Отец изготовил несколько амулетов для управления ими: один оставил себе, два отдал министру – с тем, чтобы второй из них тот мог передавать эмиссарам по своему выбору – и два Краучу. Один, хочешь не хочешь, пришлось предоставить главе аврората. Лорд тоже получил один – с уверением в том, что на самом деле это единственный, а остальные фальшивка. И один, разумеется, достался начальнику тюрьмы. Как-никак, основной причиной для столь экстренной меры озвучен был небывалый поток арестантов, с которым не справлялся уже нынешний штат Азкабана…   Орден Феникса был единственной стороной, которая оказалась не у дел. Они по-прежнему вольны были ставить Лорду палки в колёса, но разоблачать его креатуры в министерстве им отныне никто не позволил бы. Все их преимущества растаяли, как сахарная крепость на торте. Им дали понять, что времена безнаказанности, когда Грюм открывал с ноги дверь в любой кабинет, ушли безвозвратно. И всё же Альянс Грюма и Дамблдора оставался грозной силой, а закон о превентивных мерах – костью в горле у партии Лорда. Их финансовые потоки скудели, наёмники разбегались, а сам вождь был слишком занят, забавляясь новой игрушкой, и, видимо, полагал, что верный компаньон в очередной раз решит за него все проблемы. Как ты понимаешь, это не улучшало настроения твоего деда. Да тут ещё ты, мой милый, всё никак не спешил с появлением на свет…   Площадь Гриммо, 12   С того дня у нас пошла война на два фронта. Иной раз мы не знали, что и думать: картина порой складывалась такая, будто Крауч нарочно играет на руку красноглазому. Нам не давали шагу ступить: ни допросить задержанных, ни ордер получить, ни выступить в суде… Иди, мол, аврор, твоё дело мелкое, лови кого скажем да приноси нам в зубах – фас! Куси! – ну, а дальше не суйся. Господа сами разберутся. Указы шли один нелепее другого, разговаривали с нами в министерстве через губу, а начальство поважнее и вовсе к нам выходить перестало: высылали навстречу какого-нибудь хмыря из порученцев и непременно с конвоем в полдюжины дементоров… И вот тут-то твой отец и выдавал нам всем каждый раз сто очков вперёд.   Видел бы ты его, малыш… Патронус у него слетал с палочки, как сокол с руки. Как стрела с тетивы. Как молния. Огромный, сверкающий… совсем как у тебя, да. Может, даже ярче, чем у Дамблдора. Аж глаза слепило, так и тянуло заслониться ладонью… Это людям-то; ну, а дементоров просто сдувало к чёрту, да так, что потом один раз найти не смогли. Ну и, понятное дело, после этого у нас с министерскими разговор уже был другой. Мелкие шавки – они всегда поджимают хвост, когда за спиной у них нет чего-нибудь пострашнее… да. Анекдот хочешь? Один дурак пригрозил на нас жалобу накатать, что, мол, аврор Поттер им казённое имущество портит – это дементоров то есть. Ха!   На заседаниях суда тоже взяли моду ставить этих тварей у входа, чтобы отвадить публику – и опять тут Джейми нам был вместо Аллохоморы. Мы с Ремом и Питом к нему как-то пристали: мол, что у него за секрет такой? Он только отшучивался в ответ. А потом всё же сказал:   - Ну, как я вам объясню? Женитесь – сами поймёте.   - Так ты Лили вспоминаешь каждый раз? – спросил его Серый.   - Да не надо мне её вспоминать! – отмахнулся Сохатый. – Она у меня всегда здесь, – и руку приложил к груди. – И здесь, – показал на лоб. – И здесь, – рукой прикрыл глаза. – Они просто не настоящие, дементоры ваши, вот и всё. Вы верите в них, а я не верю. Если есть на свете Лили, значит, их нет. Поняли что-нибудь, ушехлопы?   Это, кстати, её было словечко. Твоей мамы. Да… Как она только нас не честила. И было за что. Но вот оказалось же, что от самой жуткой напасти опять она нас хранила. Через него. Через Джейми. В тюрьме потом частенько вспоминал я эти его слова. Хотел бы я любить кого-нибудь так, как он её любил. В Азкабане бы пригодилось…   …Так что сам видишь, слова Малфоя про союзников похуже врага иначе как за издёвку принять нельзя было. Какие, к чёрту, союзники? Смахивало на то, что против нас-то их и предназначали с самого начала, дементоров то бишь. Пожирателям от них было куда меньше убытка. В бою эта нежить тупая мало на что годится, в облаве тоже: ты сам видел, каковы из них следопыты. Меня одного целый год ловили всей толпой. Охотнички… Задать всем острастку – вот на что они были нужны. Напомнить, кто тут главный. А в главные, по ходу, пробивался Крауч. И мы ему мешали: и Орден, и аврорат. Нас надо было окоротить любой ценой, чтобы не лезли ему поперёк дороги; и правда, не больно-то полезешь, когда ноги свинцом наливаются и от паники кровь идёт из ушей. И как же твой отец им тогда в горле навяз! Зато наши ребята на руках носить его были готовы. И в отделе, и в Ордене; в Ордене даже больше. На его Патронусе мы всем звеном выезжали, когда сталкивались с департаментскими или с невыразимцами. А сталкиваться приходилось на каждом шагу. Орден, по ходу, объявили вне закона. А как ещё это назвать? В натуре, закон такой хотели принять: о запрете аврорам состоять в посторонних организациях. Посторонних, а? Каковы? Тех из наших, кто в конторе не служил, перестали пускать в здание. Дело пахло предательством. Да… Скверное было время.   …Записку его я учуял от самой двери, не успела даже к моему столу подлететь. Пёс внутри заметался, скуля: вечно ему казалось, что все вокруг тоже чуют этот запах… Да. Полынь мой нос теперь угадывал ещё прежде, чем успевал распознать. Как сигнал тревоги. Как ожог. Запах вины, запах лжи, запах измены… И хуже всего, что ни стыд, ни совесть остановить меня не могли. Вот и сейчас: первая же нота в воздухе тотчас отозвалась перебоем дыхания и жаром в паху… Я развернул листок. Как и было условлено, только цифры: «13. 09. 73.».   Я был там через минуту. И опять там лежала газета, но прежде, чем я решился взять её в руки, некоторые из букв её шрифта замерцали и сложились в слова: «Нет времени. Отменяйте рейд. Лорд вернулся.»   И он-таки вернулся, да. То-то мы удивлялись, что давно мерзавца не видно… Никто ничего, понятное дело, отменять не стал. Да и как бы я объяснил, откуда инфа? Просто заставил твоего отца надеть мантию, прежде чем аппарировать. Бродяга, мол, беду чует. Парни в отделе послушали и тоже прихватили защиту – у кого что было. Аластор нас учил ни от чего не отмахиваться. Чушь, не чушь – потом разберёмся. Бдительность лишней не бывает.   Засада оказалась в аккурат там, где мы и ждали. А вот чего никто, кроме меня, не ждал – это что чешуерылый своей персоной выйдет на середину улицы и попрёт на нас, как локомотив. Любил он выпендриться, что тут скажешь… Мы с Джеймсом условились на этот случай: я отвлекаю внимание, он вызывает подмогу. Но куда там! Стоило мне выскочить перед упырём на дорогу, как у Сохатого тоже предохранители сорвало. Никак, вишь ли, не мог одного меня бросить. Рисковый, чёрт! Знал уже, что наши заклятья не пробивают вурдалаковы щиты, так придумал другую штуку. Я уворачивался от ударов и сыпал файерболами, когда услышал позади его голос:   - Люмос Ультима!   Яркий свет ударил прямо по красным глазёнкам. Плоскомордый замешкался. Даже зашипел что-то по-своему, по-змеиному. Не понравилось, видно.   - Коньюнктивус! – рявкнул я.    И мы с твоим отцом устроили чехарду: пока упырь проморгался, штук десять заклятий успели выпустить, перебегая с места на место. Подмогу потом уж кто-то другой вызвал… Да. Ну дураки мы с ним были, что скажешь. Зато самолично убедились, что Бомбарда от этой твари отскакивает так же, как и всё прочее. Насчёт Авады, правда, не пробовали… Некогда было. Да её в бою и так-то почти не используют – не с руки. Палаческое заклятье. Простое Секо бьёт и точнее, и дальше, и времени берёт меньше.    Короче, не выгорела наша затея. Щели в его броне мы не нашли, а скорость… Сам знаешь, какая скорость у змеи. Разозлили зато не на шутку, это да. Так-то он обычно не любил долгой драки в открытую. Тоже змеиная тактика: ударил из засады, нашипел и назад в нору. Показуху любил, но и себя тоже берёг. А тут два каких-то сопляка посмели на хвост ему наступить; ему, великому и ужасному! Он пёр на нас и пёр, как гидра, шипел и плевался ядом. Вся наша надежда была – задержать его до прихода Дамблдора. А тот, как назло, не торопился.   …Не знаю, откуда она тогда взялась: следилку на Джеймса поставила, не иначе… Кто-кто, мама твоя, кто же ещё. Присела с краю дороги и выпустила из руки что-то похожее на блестящий клубок, прямо между нами и безносым. Клубок покатился, забегал, рисуя на земле светящейся линией пентаграмму и ещё какие-то знаки, а Лили схватила нас обоих за руки – мантию Сохатый к тому времени уже сбросил – и аппарировала в ближайший двор. Оттуда, из подворотни уж мы увидели, как упырь бьёт Инсендио по клубку и почему-то не сходит с места… Шпана его давно разбежалась, наши укрылись кто где, Дамблдора всё не было. Мы уж собрались назад, сделать ещё одну попытку, но Лили на нас так зашипела – куда тебе твой парселтанг!   - Куда ещё?! А ну стоять! Не навоевались? Идиоты…   Упырь тем временем крушил её пентаграмму, и картина была жутковатая. Видно, дошёл до белого каления, завывал что-то с привизгом, и от ярости как-то сразу потерял последнее сходство с человеком. Руки дёргались, как у богомола, кожа морщилась по-ящеричьи, а главное – запах… Не умею тебе толком сказать. Да ты сам всё знаешь, ты ж его видел вблизи. Линии под его ногами метались, как живые, запутывались, как сеть, держали его из последних сил… Я заметил, что Лили продолжает что-то шептать, не сводя с него глаз: то ли управляла этими линиями, то ли – вдруг осенило меня – спешила дочитать до конца текст ритуала… Не успела. Линии натянулись и лопнули. Но к тому времени, как нелюдь, шипя, стряхнул с себя их остатки, Дамблдор уже был здесь.   Эту картину ты тоже видел, малыш, а кто её раз видел, тот не забудет… Да. Битва гигантов. Старик аж светился в такие минуты, правда? Если у плосконосого от ярости проступала нелюдская суть, то к нашему старикану от гнева будто юность возвращалась. Будто сквозь нынешний облик проступал другой, давний, молодой… Гордый. Феникс, что тут скажешь. Да… Всё-таки оно того стоило – умереть за такого вождя.   Упырь аппарировал, несолоно хлебавши; поле боя осталось за нашими. И в ту же минуту Джеймс напустился на Лили:   - Ты с ума сошла? Как ты сюда попала вообще? Кто тебе разрешил?   Ну, не на ту напал, понятное дело. Атаманша наша упёрла руки в бока:   - Заткнись, Поттер, пока я тебе не врезала! Разрешать он мне что-то вздумал, сопляк безмозглый! О чём ты думал, а? Твой отец бы тебе на том свете уши оборвал за такую идиотскую смерть! А с тобой, Бродяга, – она обернулась ко мне, – у меня ещё будет отдельный разговор. Два дебила, блин, и оба на мою голову…   Джеймс не унимался: видно, до смерти перепугался за неё. Она в долгу не осталась. Кончилось дело тем, что он подхватил её на руки и аппарировал домой – мириться. Обо всём забыли – и о Дамблдоре, и о службе, и об Ордене… и обо мне, само собой, заодно. Я вздохнул, аппарировал и побрёл, понурив хвост, на рабочее место – писать отчёты. Писать пришлось и за себя, и за Сохатого, а на слово скор я никогда не был; наверное, поэтому и засиделся малость. К тому времени, как я закончил, в отделе уже было пусто. В коридоре тоже. Я тащился нога за ногу – спешить было некуда – и думал о Лили и о странном её колдовстве. Передо мной прошмыгнул из двери в дверь какой-то чувак в синей мантии технического отдела; из кармана у него выпала газета. Я машинально наклонился поднять её… и провалился в аппарационную воронку, как в кроличью нору.   Малфой-Мэнор, малый кабинет   Рассердился?! Это звучит как издёвка. Поставь себя на моё место – ты рассердился бы? Представь, что ты в который раз рискуешь своей безопасностью, идёшь против воли отца и собственных принципов, затыкаешь глотку здравому смыслу ради того, чтобы вывести кого-то из-под удара – и тут же узнаёшь, что именно под удар-то он и полез очертя голову, наплевав на твоё предупреждение… Рассердиться? Ты был бы в ярости, милый мой. Зная тебя, предполагаю, что от твоего стихийного выброса полопался бы хрусталь на люстре и посыпалась штукатурка на всём этаже… Я, разумеется, не мог себе этого позволить. Меня учили контролировать свои эмоции, и я контролировал. Я контролировал их, когда Патронус перепуганного Розье ворвался в мой кабинет, предупреждая о неудаче и о том, что Лорд вне себя. Я контролировал их, когда последовал вызов через Метку. Я из последних сил контролировал их в Нотт-Кастле, слушая весьма красочный, хотя и несколько зловещий пересказ событий из первых уст. Лорд был уверен, что среди нас предатель; к чести его надо сказать, что он всегда был в этом уверен априори, невзирая на то, как обстояло дело в действительности. Уверенность параноика предвосхищает предательство, как ревность предвосхищает измену. Он бушевал и швырялся Круциатусами; но я по-прежнему контролировал эмоции. Я держал себя в руках, чёрт побери. Я смотрел, как Регулус Блэк падает в судорогах с посеревшим от боли лицом, и продолжал держать себя в руках, пропади всё пропадом!   О чём думал этот чёртов идиот?! Кем надо быть, чтобы лезть в лапы смерти в первом ряду и с открытым лицом, зная, что в заложниках у врага находится твой родной брат? Если он рассчитывал на снисхождение Лорда, то он глупец; однако сдаётся мне, что такая мысль даже в голову ему не пришла. Мысли вообще неуютно чувствовали себя в этой голове и нечасто заглядывали туда, но не до такой же степени!   Не могу сказать, что одобряю поступки Андромеды Тонкс, но в одном надо отдать ей должное: она никогда не стремилась к всеобщему вниманию. Ни её, ни её мужа никто не видел ни на страницах «Пророка», ни в рядах боевиков Феникса. Если кто из них двоих и участвовал в стычках, то хотя бы позаботился о маскирующих чарах. У неё достало ума и сердца помнить о семье. О родителях и сёстрах, которым пришлось бы за неё отвечать. Чтобы ни говорил о ней её отец, но она никогда не предавала ни его, ни леди Друэллу, ни сестёр. Твоя мать понимала это и ценила, поверь мне; никто иной как я сам по её просьбе просматривал накануне оглашения проскрипционные списки в поисках фамилии Тонкс… Да, я не был счастлив иметь в свояках безродного хаффлпафца, но семья есть семья – этому тоже научила меня твоя мать. Блэки могут убивать друг друга, но Блэки не выдают друг друга на пытки и смерть. Даже твоя сумасшедшая старшая тётка, возможно, не пошла бы на такое… Но её безрассудный кузен совершил это, не моргнув глазом. Сэр Альфард в тот день перевернулся в гробу от стыда за наследника.   Я никогда не был ни другом, ни сторонником твоего дяди Регулуса; моё сочувствие к нему объяснялось чисто человеческой слабостью. Едва ли кто-нибудь, кроме несравненной Беллы, мог в эту минуту смотреть на него со спокойным сердцем. Ужас мой только возрос, когда, едва отдышавшись, он поднял на своего сюзерена обожающие глаза без тени страха или обиды. Кажется, он принял пытку за очередное испытание своей верности; наблюдать это было невыносимо. Даже страх за себя не мог заглушить той острой смеси стыда и жалости, с которой я смотрел на него; но я по-прежнему вынужден был следить за собой. Искренне надеюсь, что на лице моём не отразилось ничего. Лорд, впрочем, не нуждался в поводе, чтобы к кому-то обратиться:   - Ты что-то хочешь мне сказать, о скользкий друг мой?   - Мой Лорд ни о чём не спрашивал меня. Что я могу хотеть сказать?   - Я спрашиваю тебя теперь. – Я понял, что он достаточно отвёл душу на фаворите и теперь желает вернуться в образ владыки сурового, но справедливого. – Что ты думаешь о происшедшем? Говори, я разрешаю тебе.   - Что ж, если мой Лорд разрешает… – мысли мои лихорадочно метались в поисках безопасного выхода, – тогда я скажу, что хотя не отрицаю возможного предательства, но вижу и другие варианты. И самый простой из них – провокация. Мы порой забываем, что всё министерство – это огромное дионисиево ухо. Не могло ли статься, что если мы знали место и время рейда, то и в аврорате знали, что нам это известно? Не была ли их информация наживкой с самого начала? Возможно, таким образом они проверяли собственные ряды. Мы ведь не раз поступали с ними так же; возможно, они наконец усвоили урок?   - Ты неглуп, мой Люциус, – он соизволил потрепать меня по щеке. – Но ты неправ в одном: беспечность – это тоже вина, порой не меньшая, чем предательство… Пока что ты свободен. Ступай. Пусть останутся только те, кто участвовал в операции.   Я поспешил откланяться, как ты понимаешь; мне было чем занять своё время и свои мысли. Пришлось разыскать свидетеля событий, готового продать воспоминания для думосбора; увиденное привело меня в ступор. Из самолюбия Лорд изрядно смягчил краски: трое безмозглых юнцов не просто бросили ему вызов – они перешли все пределы безумия. Осталось только подёргать его за усы, как разъярённого тигра – и аллегория гриффиндорского идиотизма достигла бы совершенства. Воспоминания я отнёс твоему крёстному, хоть и боялся, что они вызовут у него сердечный приступ; я предвидел, что этот упрямец не пожалеет последних денег, чтобы купить их сам, и что его беззастенчиво на этом ограбят. Действия миссис Поттер, кстати сказать, заинтересовали меня. Похоже, она и впрямь подавала большие надежды, в отличие от своего муженька. Но обсуждать её ни с кем я не собирался. Мне слишком много надо было сказать третьему в этом странном семейном союзе. Я непростительно долго с ним нянчился; настала пора показать ему наконец, кто тут хозяин.   Где-то, когда-то   Выход из аппарации знаменуется рывком за горло. Сириус не видит, где он, да это и не имеет значения: значение имеет лицо Малфоя в дюйме от его лица. Прозрачные глаза светятся бешенством.   - Мальчишш-шка! – яростно шипит противник, пожирая его взглядом. – Паршш-шивец! Ты у меня поплатиш-шься за этот день!   Резкий удар в солнечное сплетение обрывает его тираду, заставив подавиться воздухом, но на сей раз не остаётся без ответа: переведя дыхание, Малфой бьёт наотмашь, рукой и магией одновременно; руку Сириус успевает отбить, но толчок невидимой силы сбивает его с ног и валит на какую-то пружинистую поверхность. Кровать. Блэк рвётся вскочить, но его противник падает на него всем телом, продолжая наносить удары куда попало – без настоящего замаха, непривычной рукой, так что Сириусу ничего не стоит увернуться. Он бьёт под рёбра, резко, расчётливо, как всегда, но Малфой, похоже, не чувствует боли. Неистовый рывок за ворот – и аврорская мантия разодрана до подола. В руках у Люциуса нож. Блэк тянется за своим, но острое лезвие уже щекочет ему горло. Остаётся только замереть, глядя сопернику прямо в глаза и кусая от досады губы… Медленно, медленно, едва не касаясь кожи, Малфой разрезает от горла вниз чёрную водолазку… Рука с ножом возвращается к обнажившейся яремной впадине, пока другая стремительно и ловко расстёгивает ремень, срывает с него ножны, нашаривает в кармане и отбрасывает пистолет…   - Стриптиз по-аврорски, м? – ехидно щерится слизеринец.   Палочка спрятана в рукаве, там же ещё пара ножей, да плюс запасной пистолет в креплении на щиколотке – но как до всего этого добраться? Стальное острие леденит кожу, ледяные глаза ещё острее, чем металл ножа, и ещё холоднее… Бывает холод, который обжигает. Холод, от которого кидает в жар…   Люциус находит и отбрасывает прочь всё – нож, другой нож, пистолет, браслеты с креплениями – и с каждой находкой торжествующая ухмылка делается всё шире. Следом за оружием летит одежда – вещь за вещью, методично, по очереди…   - Перевернись, – приказывает Малфой, по-прежнему держа нож у самой шеи жертвы.   - Перебьёшься, – цедит сквозь зубы Сириус.   Змеиной быстроты движением Малфой заламывает ему руку и вынуждает-таки перевернуться на живот; но Гриффиндор не сдаётся без боя. С рычанием Сириус закидывает свободную руку назад и сгребает полную горсть длинного, скользкого белого шёлка… Малфой шипит от боли, но не ослабляет хватки. Белые волосы медленно проскальзывают между стиснутых смуглых пальцев. Несколько волосков остаются в руке у Сириуса… В следующий миг его ладонь уже прижата к стене в изголовье кровати.   - Анапнео!   После долгой борьбы, под шипенье и клокочущий рык, вторую руку постигает та же судьба. Жертва может теперь только брыкаться да в бессилии грызть подушку – которую, впрочем, тут же выдёргивают у неё из-под головы и подсовывают под живот. Хорошо рассчитанный пинок немедля сшибает Малфоя с кровати, но это уже пиррова победа. Люциус улучает момент, обездвиживает врага, в свой черёд запускает пальцы в его волосы – кудрявые, густые, упругие волосы, совсем не такие скользкие, как прямая гладкая грива – и запрокидывает ему голову, коленом надавив на обнажённую поясницу. Блэк извивается и рычит; каким-то чудом ему удаётся прихватить зубами белую, холёную кожу малфоевского предплечья. Короткий вскрик боли – и тут же резкий удар ладони обжигает ягодицы жертвы. Сириус вскидывается, как кобра; секунду кажется, что он всё же вырвется, оставив кожу ладоней на стене или куски стены – на ладонях; но его настигает следующий удар, потом ещё один… На большее Люциуса не хватает: смерч рычащей ярости на кровати мечется так, что сдвигает её с места, а где-то за пределом схватки начинают жалобно дребезжать оконные стёкла. Чтобы удержать его, приходится вновь накрыть всем телом; со стоном наслаждения Малфой впивается зубами в беззащитный загривок. Пёсья природа на миг берёт верх над людской: Сириус замирает ненадолго, парализованный хваткой… и тут же что-то незнакомое, пахнущее выделанной кожей, плотно охватывает его шею.   - Вот так, мой милый, – приговаривает задыхающийся ненавистный голос, – сегодня все твои стихийные выбросы достанутся мне. Не сопротивляйся, будет только хуже…   Не сопротивляться?! Кому он это говорит? До Блэка уже не доходит смысл его слов: родовое безумие в крови вскипает ключом, готовое разнести в мелкую пыль весь дом – да что там, весь город! – выплёскивается наружу и… и мгновенно без остатка впитывается в кожаную полоску на горле. Малфой протяжно, с постаныванием втягивает воздух сквозь зубы.   - Спасибо, мой милый, – шепчет он на ухо своей жертве, – ты не представляешь, что это за ощущение… Твоя сила ударяет в голову, как наркотик. Будь осторожен, я могу привыкнуть к нему.   Сириус ничего не слышит, ничего не понимает; он рычит и бьётся, пытаясь освободиться. Это длится долго, долго… пока на смену бешенству не приходит блаженная слабость, пока не подгибаются дрожащие руки и не закатываются глаза. Зрение меркнет, шум в ушах поглощает звуки, притупляется даже чутьё – остаётся только ощущение горячего языка, вылизывающего спину, жадных губ, острых зубов, прикусывающих кожу… и тут же, без перехода – щекочущий холод внутри, и знакомая скользкая влажность, и бесцеремонно вторгающиеся пальцы. Малфой явно не расположен миндальничать: минимальной подготовки, по его мнению, достаточно.   - Мне жаль, мой милый, – шепчет он, – но ты это заслужил. Ты должен почувствовать всё, что я уготовил тебе на сегодня; и клянусь, ты это почувствуешь. Почувствуешь сполна.   … И ты чувствуешь. Чувствуешь спиной, лопатками, кожей. Чувствуешь беззащитным нутром, куда грубо, по-хозяйски вторгается твой враг, не спросив на этот раз даже молчаливого твоего согласия. Чувствуешь онемевшим, перехваченным горлом. Чувствуешь лицом, которым тебя бесцеремонно уткнули в простыню, затылком, в который вцепились жёсткие пальцы. Чувствуешь тем таинственным источником где-то внутри тебя, из которого вытекает твоя магия – вытекает и струится прочь из твоего тела, по властным пальцам, сжимающим твой затылок, по чужим поющим от напряжения нервам; вытекает как сила и возвращается обратно удушливым, подавляющим, нестерпимым наслаждением. Ты абсолютно беспомощен, распятый лицом вниз на постели, униженный, полузадушенный, принимающий удар за ударом; и впервые за всё время ты сознаёшь, что это всерьёз. Ты на самом деле бессилен. На тебе худшее из оскорблений, которому можно подвергнуть пса: насильно надетый ошейник. И ошейник этот неведомым образом держит в плену твою вторую рычащую сущность, не даёт ей вырваться за пределы тела и отомстить за себя: ты чувствуешь, как пёс внутри хрипит и мечется, задыхаясь от жажды убийства. Тебя ещё никогда так не оскорбляли. Но всё, чем ты можешь ответить – это сопротивляться из последних сил, немо, упорно, бессмысленно, до крови из прокушенных губ, до адской ломоты во всём теле; сопротивляться подступающей волне непрошеного, непобедимого наслаждения, усилием воли давя в себе каждый стон.   - Это… за… наглость… – с трудом выдыхает твой торжествующий враг. – Это… за… глупость. Это… за… всё… что я пережил сегодня… по… твоей… милости. Это… за… привычку… не слушаться старших. Это… за… своеволие. Это… чтобы… впредь… помнил… своё… место.   Вместо ответа ты рывком изгибаешься и клацаешь зубами в полудюйме от его руки; твой палач еле успевает отдёрнуть её. Он крепче перехватывает твои волосы и вжимает тебя лбом в постель. Рука его дрожит от напряжения: он тоже держится на одной только силе воли – вернее, на чистой вредности, как ты сказал бы, если бы мог сейчас говорить. Этот поединок и ему даётся недёшево. Он первым начинает стонать; на смену упрёкам приходят бессвязные слова на смеси двух или трёх языков:   - Каро мио… о да, да-а… Морено да ми альма… Какой же ты сладкий, сла-адкий, невыносимо сладкий… Нек текум поссум вивере, нек сине те… О да-а, огонь и бархат… Мёд и жар у тебя внутри… Я не могу больше… Нет, могу… Твоя магия на вкус, как твои губы… Она моя… Ты – мой… Мой… Мой… Ты запомнишь это, наконец… Сегодня запомнишь… Я заставлю…   Ты скрипишь зубами так, что вот-вот выкрошишь их; во рту стоит неистребимый вкус крови; волна неистовой силы раз за разом проходит снизу вверх по позвоночнику, и тебе всё труднее и трудней подавить её, заставить отхлынуть назад, не затопив твой мозг. Ты не сдашься. Ты ненавидишь своего мучителя всеми фибрами души, твоя ненависть – это последний остров, за который ты цепляешься в море безумия. В глазах мутится, ошейник душит тебя, ты не в состоянии больше сдерживать дрожь, судорога вот-вот скрутит всё тело, но ты молчишь. Ты искусал язык, губы распухли и кровоточат, мышцы одеревенели от напряжения, но ты не издаёшь ни звука.   - Да-а, сопротивляйся, – внезапно шепчет Малфой, – всё равно ты принадлежишь мне… Мне одному, слышишь… Ты – мой, и я имею тебя… Вот та-ак, мой милый… Ну-ну, давай же… Чем дольше будешь упрямиться, тем хуже… Я же знаю тебя, да-а, вот так… и ещё так… и ещё… а-ах… а… а… аа-а…   Ещё несколько толчков – и он со стоном падает тебе на спину, содрогаясь в конвульсиях; но горячий удар его спермы внутри – это последняя капля и для тебя. Судорога сводит тебя от ступней до затылка, в голове взрывается тьма, тебя колотит и выгибает раз за разом, сильнее и сильнее, так сильно, что бесчувственное тело врага соскальзывает с тебя и падает рядом, так сильно, что ненавистный рабский знак врезается в шею, пережимая артерию, и наконец отправляет тебя в милосердное «нигде», в котором нет ни унижения, ни ненависти, ни проклятого орла, орла, который – ты на долю мига осознаёшь это – сегодня так и не взлетел…   …Малфой приходит в сознание первым. Всё его тело поёт и звенит от лёгкости; ощущение такое, будто обновлённая магия распирает его изнутри. Он разглядывает свои руки: показалось или нет, будто пальцы слегка искрятся? Он оборачивается к партнёру – тот всё ещё не пришёл в чувство. Как всегда, Люциус пользуется этим, чтобы налюбоваться им без помех. Спутанные волосы заслоняют лицо, золотисто-смуглая кожа блестит от пота… В который раз у Малфоя перехватывает дыхание от великолепия этого тела – совершенного, живого, доступного прикосновению… Гибкая, чуткая спина, невозможно узкая в талии, летящий размах плеч… Изящный, такой подвижный изгиб поясницы, и этот абрикосовый треугольник на ней, чувствительный, обозначенный ямочками… А то, что ниже, мм-м… Люциус позволяет себе удовольствие наклониться и лизнуть, потом слегка прикусить, пока рука его ласкает и щекочет узкую впадинку под коленом. Вечная проблема: спокойно смотреть невозможно, хочется потрогать; потрогать тут же становится мало, хочется всего и сразу… Потёки собственной спермы между смуглых бёдер переполняют его самодовольством. В другое время Малфой незаметно убрал бы их заодно с болью в натруженной части тела любовника… В другое время. Но не сегодня. Сегодня пусть почувствует всё. Люциус не даст воли собственному великодушию. Жаль, но иначе урок пропадёт втуне. Лучше воспользоваться случаем и лизнуть ещё раз: вот так, долгим движением вдоль спины к пояснице, где особенно вкусный пот… Странно, но мальчишка до сих пор не реагирует. Всё ли с ним в порядке? Люциус осторожно берёт его за плечо:   - Сири…   Ни фырканья, ни возмущения. Ни-че-го. Малфой уже всерьёз обеспокоен. Он порывисто садится и откидывает с лица Блэка спутанные кудри:   - Сири, мальчик мой…   Ответа нет. Лицо искажено удушьем, глаза закатились… Люциус проклинает себя, поспешно срывая ошейник: надо было помнить, с кем имеешь дело. Этот упрямец скорее даст себя задушить, чем подчинится. Проклятый артефакт мог убить его или довести до магического истощения, но сломить так и не сумел… Да что же это с ним?!   - Сири, хороший мой, посмотри на меня… Сири?   Кудрявая голова безвольно падает назад, на простыню. Люциус машинально гладит густые пряди, потом наклоняется поцеловать…   …И в ту же секунду переносица его взрывается от слепящей боли. Беспощадно точный удар головой лишает его зрения, слуха, соображения на долгие мгновения; а когда они истекают, Люциус чувствует железную хватку на горле и сквозь слёзы боли видит над собой ярко-синие, ультрамариновые от бешенства глаза. Блэк в ярости страшен. Опухшие губы измазаны кровью – пусть его собственной, но вид от этого безобиднее не становится. Из оскаленного рта рвётся низкий, чуть слышный рык. С ледяной отчётливостью Люциус осознаёт: этот жуткий оскал – возможно, последнее, что он увидит в жизни. Блэк сжимает пальцы неумолимо, ломая гортань в железных тисках – это не истерика, это вполне осознанное убийство. Перед тобой глаза смерти, Люциус Малфой. Что ж, ты заглянул в них и можешь теперь сказать, что они чертовски красивы…   Спасает стихийный выброс. Противников отбрасывает в разные стороны, но Блэк без единого звука вновь тут же кидается в атаку. Люциуса шатает от боли и удушья, кровь из разбитого носа заливает рубашку – он же так и не разделся, чёрт! – мысли застыли, как в параличе… Он вынужден почти вслепую аппарировать по комнате, стараясь держаться у Блэка за спиной и уповая на то, что человек с истощённой магией, досуха выпитой несколько минут назад, скоро должен выдохнуться… Ха! Блэку плевать на законы природы. Магия его суть, его кровь и плоть, она хлещет в него со всех сторон, высосать её из него – всё равно, что вычерпать море… Обнажённый силуэт исчезает в бесформенном вихре тьмы, по комнате разносится запах зверя – и вот уже смерть смотрит на Люциуса глазами чудовища. Грим бросается на него так же беззвучно и молниеносно, как до этого человек. Адские клыки щёлкают в дюйме от лица. Кажется, пришла пора спасаться бегством, но оставить врагу оружие?! Как назло, Люциус напрочь не помнит, куда завалилась волшебная палочка. На глаза попадается только проклятый ошейник; его, впрочем, тоже оставлять здесь не следует.   - Акцио!   Н-да… Это была неудачная мысль. Кожаная полоска откликается на зов мгновенно – но не быстрее, чем чёрная тень, взлетающая в прыжке ей наперерез. Мощные челюсти щёлкают раз, другой, третий – и вот пожалуйста: древний полезнейший артефакт жалким мусором валяется на полу, перекушенный пополам… Хорошо, что первой на глаза не попалась волшебная палочка: в груди холодеет от мысли о чудовищных зубах, с той же лёгкостью крушащих хрупкую древесину. Проклятый мальчишка! Что же делать?   Ярость пса, кажется, на время нашла себе другой объект: он поворачивается и задними лапами с презрением «зарывает» останки ошейника. Как ни странно, Люциуса забавляет и умиляет это зрелище; со дна памяти вдруг всплывает похожая ситуация из давнего прошлого… Недолго думая он садится на пол и оттягивает ворот рубахи, открывая беззащитную шею:   - Эй… Э-эй, приятель, ты меня помнишь? Давно не виделись…   Низкий утробный звук служит ответом. «Приятель» явно к диалогу не расположен. Но поза и жест человека удерживают пса на месте: неписаный кодекс косматых предков не позволяет убить того, кто сдаётся. К тому же от жертвы не пахнет страхом. И агрессии чуткий чёрный нос тоже не чувствует. А Малфой продолжает говорить, ровно, успокаивающим тоном:   - Ну-ну, хватит злиться… Дай тебя разглядеть. Да ты красавец, ты знаешь это? Опасность придаёт тебе шарма. Будь я любителем собак, не пожалел бы за тебя никаких денег… Впрочем, мне ты уже обошёлся куда дороже, чем любому собачнику.   Рычание становится громче. Люциус усмехается:   - Вот как, я оскорбил тебя? Хочешь сказать, что ты не продаёшься? Ещё бы, ты даже ошейника на себе не терпишь… Не заблуждайся, мой милый. Никто не бывает свободен – ни собаки, ни люди. И все продаются. Просто у каждого своя цена. Я дорого заплатил за тебя, поверь. И я предъявляю права на то, что куплено дорогой ценой. Ты мой, хочешь ты того или нет.   В ответном лае отчётливо слышится хохот; у человека слабонервного мороз бы прошёл по коже. Но слабонервных здесь нет. Малфой остаётся невозмутимым:   - У тебя уже есть хозяин, это ты хочешь сказать? Был – так прозвучит вернее. Был, а не есть. У всякой цепи два конца, ты помнишь? Он выбросил свой конец цепи. Иначе ты был бы с ним в этот вечер, а не сидел бы в одиночестве за служебным столом, как высохший офисный призрак, как старый вдовец, которому некуда возвращаться… Он обещал тебе, что всё будет не так, не правда ли? Он говорил, что ничего не изменится между вами после его женитьбы? Ну что ж, ничего и не изменилось… почти ничего. Вот только сегодня он забыл про тебя, унося домой своё сокровище. О, ради Мерлина, не будешь же ты спрашивать, откуда мне всё известно! Вы втроём от души постарались, чтобы весь Лондон запомнил ваши лица. Не удивлюсь, если завтра весь эпизод появится на страницах «Пророка». Так что да, я в курсе, что там произошло. И мне есть что сказать по этому поводу. О да, я знаю, что ты вовсе не желаешь слушать… И всё же настоящий, заботливый хозяин выпорол бы тебя поводком за твою манеру бросаться в бой очертя голову. Настоящий хозяин не натравил бы тебя на добычу, которая тебе заведомо не по зубам… Нечего возмущаться, мы оба прекрасно знаем, что это правда. Убить Лорда невозможно – будь то к добру или к худу, но это так. Ты рисковал головой без малейшего смысла. А мне, знаешь ли, небезразлична твоя упрямая глупая голова. Весьма небезразлична… в отличие, видимо, от того, кого ты сам признаёшь господином. Едва ли он перепугался за тебя так, как я. Едва ли… Потому что иначе там же, на месте, он закатил бы тебе сцену – тебе, а не своей рыжей даме сердца. О да, от него бы ты принял любое наказание, не так ли? Ты стерпел бы и ошейник, и порку, да ещё и лизал ему руки в благодарность… Я прав?   Пёс презрительно скалится, не удостаивая его ответом. Люциус вздыхает.   - Если тебя не затруднит, не мог бы ты вернуть себе обычный облик? Так было бы куда удобнее беседовать. Нет?.. Ну, как знаешь. Кстати, обличье Грима – это часом не родовое проклятье? Нельзя ли его снять? Мы могли бы попробовать прямо сейчас, если хочешь… Я даже не против того самого расхожего средства из народных сказок про красавицу и чудовище… – он приподнимает насмешливо брови и губами изображает поцелуй. – Как думаешь, оно бы сработало?   Люциус готов поклясться, что сейчас у пса ошарашенный вид. Предложение явно застало его врасплох. У него вырывается гневный короткий лай. Люциус смеётся.   - Мне кажется, или такой поворот событий пугает тебя куда больше, чем меня? Ну же, иди ко мне, – он осторожно похлопывает ладонью по полу рядом с собой. – Иди, не бойся, я пошутил. Едва ли старинные проклятья снимаются простым поцелуем в чёрный собачий нос… К тому же он наверняка холодный и мокрый, бьюсь об заклад.   Н-да… Последняя насмешка, похоже, переполнила чашу собачьего терпения. Отрывистый лай, прыжок – и вот уже шутник на обеих лопатках, а над самым его лицом нависает белозубая оскаленная пасть. Кажется, у кого-то дежа вю… Малфой разводит руки в стороны:   - Если мне не изменяет память, нечто подобное с нами уже было… Помнится, тогда ты сбежал. Возможно, теперь есть шанс на иной исход? Ну же, не бойся. Сделай то, на что не решился тогда. Видишь, на сей раз у меня даже оружия нет… Я в твоей власти. Тебе же хочется отомстить мне, м? Так сделай это.   И, подавшись вперёд, не сводя с него глаз, шепчет прямо в жаркую пасть:   - Сделай это, Сири.   Метаморфоза мгновенна: там, где только что была огромная морда грима, в следующий миг оказывается человеческое лицо. Контраст вызывает у Малфоя перебой дыхания. Чудовище и принц… Нет, всё-таки по-прежнему чудовище.   - Никогда. Не. Смей. Называть. Меня. Сири, – злобно выплёвывает Блэк, при каждом слове встряхивая противника за плечи и ударяя затылком об пол. Но ничто не в силах стереть эту похотливую усмешку с розовых губ слизеринского змея:   - М-м, какой темперамент… Не можешь найти ему лучшее применение, м?   Язык твой – враг твой, Люциус Малфой… В синих глазах напротив внезапно проглядывает чёрная бездна. Или она была там всегда? Расширенные зрачки почти заслоняют радужку. Одним пальцем  Блэк подцепляет ворот испачканной кровью рубашки; рывок – и ей приходит конец. От ремня отлетает пряжка, пуговицы сыплются с чёрных атласных брюк; похоже, домой со службы придётся идти нагишом…   - Варвар, – томно мурлычет Малфой, – грубый мужлан…   - …С манерами портового докера, ага, – фыркает Блэк, – заткнись лучше.   - Или что? – провоцирует Малфой, блестя глазами.   Однако провоцировать Блэка – занятие не просто опасное, но ещё и излишнее. Оставшись без последнего клочка одежды, Люциус это познаёт на себе. Его рывком загибают в три погибели, закинув ноги себе на плечи… Когда этот мальчишка успел так вымахать? Когда они успели сравняться в силе? Блондин вдруг сознаёт, что не может сопротивляться, если бы даже и захотел: его будто подхватила штормовая волна и несёт, и вертит, и швыряет, обдирая бока о камни… Разъярённый Блэк – это стихия. Возражать бесполезно, можно лишь набрать воздуха в грудь и надеяться выжить…   Ни о каких ласках, ни о какой подготовке нет речи – вместо поцелуя оборотень зубами прихватывает мраморно-белую кожу, до боли, до синяков… Малфой сроду не считал себя мазохистом; так что же сейчас до такой степени его возбуждает? Боль? Нет. Страх? Возможно. Чувство утраченного контроля. Лёгкая паника в то момент, когда вслед за наспех брошенным «Тергео» в него вторгаются сразу два пальца, ужас пополам со смехом в ожидании адской боли… Нет, слава Мерлину, боль не такая уж адская: про «Глиссео» негодный мальчишка всё-таки вспомнил… Блэк врывается сходу, без предварительных церемоний, и Люциус едва переводит дух от неприятного ощущения, как вдруг всё резко меняется с первым же толчком. Каким-то чудом Сириус сразу попадает в нужную точку; у его партнёра искры вспыхивают перед глазами. Никогда, ни с кем Люциус не испытывал подобной остроты эмоций. Неопытный, грубый любовник таранит его нагло и беспощадно, как только что делал он сам; и всё же неведомым образом что-то замыкается между их телами, какой-то контакт, раскаляющий до предела все ощущения. Уже без всяких артефактов магия свободно перетекает от одного к другому, затрагивает каждый нерв, удесятеряет каждый аккорд неслышимой музыки, каждый удар незримой волны; у Люциуса закатываются глаза, он стонет, он не владеет собой, он чувствует, что не продержится долго… Но Блэку, похоже, всё нипочём – он не только не намерен закругляться, он ещё и сохраняет связную речь. Его слова ложатся на самые верхние ноты, самые острые вспышки наслаждения; он словно вбивает их в плоть любовника, используя его собственное оружие против него же:   - Никогда… не… смей… поднимать… на меня… руку! Никогда… не… смей… посягать… на… чужое! Я… не… твой, слышишь? Это я… сейчас… имею… тебя. Это… мой… урок… тебе. Никогда… не… смей… трогать… чужого… пса. Никогда… не… лезь… в чужие… дела. Если… хочешь… жить.   Из груди Люциуса рвётся уже не крик, а сухие рыдания, волна оргазма накатывает и откатывает раз за разом, с каждым разом всё мощнее, нарастая, как звуки органа; не выдержав наконец, он взрывается с финальным аккордом, и мир в его сознании разлетается на тысячу частей… Он невольно сжимает Сириуса в шелковистых тисках своего нутра, и от жаркой его тесноты у того глаза лезут на лоб; оргазм партнёра запускает цепную реакцию, и вот уже оба с рычанием, криком и стонами перекатываются по полу, не в силах расцепить объятий; и все мысли, все звуки заглушает торжествующий орлиный клёкот. И кажется, что гигантские крылья оторвались от спины человека, заполонили комнату, раздвинули стены; и два тела, лишённых сознания, два тела, зажатые в одних и тех же огромных когтях, вместе парят в безграничном пространстве – игрушки и жертвы одной и той же древней, многоимённой, многоликой стихии…    …Обоняние возвращается первым. Полынь. Проклятый запах заполоняет ноздри и кружит голову; Сириус не может удержаться, чтобы не вдохнуть его полной грудью. Ответный вздох раздаётся у самого уха. Слишком близко. Опасность. Сириус открывает глаза и не видит ничего, кроме сплошной пелены белых волос. Он приподнимается, опираясь на локти, и встряхивает головой. Малфой разглядывает его в упор с вечной своей улыбкой.   - Ты отлежал мне плечо, но я не в обиде, – мурлычет он, – ты так упоительно пахнешь…   - Херню не неси, – бурчит Блэк, отводя взгляд, – псиной я пахну, охота тебе меня нюхать… Извращенец, что ли?   - Верен себе, – вздыхает Малфой, – чем лучше секс, тем откровеннее хамство. Иногда я мечтаю, чтобы ты онемел или забыл английский язык…   - Мечтай дальше, – фыркает Сириус, откатываясь в сторону и вставая.   - Ну, если ты позволяешь… – томно тянет Малфой. – Могу помечтать о том, чтобы стереть тебе память и остановить время. Запереться с тобой в тайном укрытии где-нибудь на краю света и вечность напролёт провести так, как мы провели последние полчаса.   - Я тебе за последние полчаса чуть голову не отгрыз, – напоминает Блэк, оглядываясь в поисках одежды. – А ещё нос разбил и чудом только не придушил. Короткая получилась бы вечность.   - Ну, возможно, я тоже перегнул палку… – Люциус сладко потягивается, играя мышцами, и закидывает руки за голову. У Сириуса во рту внезапно скапливается слюна; срочно требуется сглотнуть. Блондин ловит его взгляд, ухмыляется и неожиданно заключает:   - Но уж во всяком случае, одному из наших мифов отныне пришёл конец. Едва ли после сегодняшнего ты сможешь делать вид, будто не хочешь меня…   - Чего?! – вскидывается Блэк, поперхнувшись от возмущения. – Ты что несёшь?   Но расслабленная поза Малфоя обманчива; внезапный бросок, рывок за щиколотку – и Сириус, потеряв равновесие, падает спиной на кровать. Прежде, чем он успевает вскочить, Люциус уже рядом. Прозрачные глаза смеются, даже когда он картинно морщится от боли.   - Не притворяйся дурачком, мой милый. Вряд ли возможно так накинуться на человека, который тебя не возбуждает, м? Доказательства твоей страсти, знаешь ли, более чем ощутимы…   - На носу у тебя тоже доказательства страсти? – щурится Блэк. – И на горле? – он смотрит и вдруг озадаченно замолкает. – Что за чёрт… где они, кстати?   Люциус с удивлением прикасается сперва к горлу, а потом к переносице. Странно, но опухоль спала, а боль ни там, ни там почти не чувствуется.   - Наверное, это избыточная магия, – подумав, заключает он. – Видимо, вся ушла на регенерацию.   Н-да, об этом вспоминать не стоило. Сириус мрачнеет, чёрные брови сдвигаются над потемневшими глазами… Чёрные тучи, синие молнии. Глупо, но Люциус не может оторваться от этого зрелища.   - Если ещё хоть раз посмеешь нацепить на меня какую-нибудь хрень…   - То что? – Люциус выгибает бровь. – Загрызёшь меня? Задушишь? Изобьёшь? Затрахаешь до смерти? Я, знаешь ли, предпочёл бы последнее, если мне дозволено будет самому выбрать способ казни…   - Что-то ты совсем берега попутал, – цедит сквозь зубы Сириус. – Доиграешься ведь…   - Жду не дождусь, – ухмыляется Люциус. А потом вдруг что-то меняется на дне его текучих глаз: взгляд туманится, просительно приоткрываются губы… Задержав дыхание, он наклоняется над любовником и тянется за поцелуем. Сириус ловит себя на том, что непроизвольно подаётся ему навстречу; ловит в последний момент, чтобы одёрнуть себя за мысленный поводок.   - Ты чего? – он садится на кровати, отодвигаясь. – Оборзел, что ли? Тебя жёнушка дома не заждалась, не?   - Опять ревность, м? – Малфой перетекает по постели, чтобы обнять его сзади за пояс. – Не беспокойся, мой милый. Я сумею объяснить своё отсутствие. Хотя я, конечно, тронут твоей заботой обо мне…   Сириус отбрасывает его руки, но Малфоя не так-то просто остановить: борцовский захват, бросок… и коварный, против всех правил, поцелуй – прямо в уязвимое место между позвонками. Сириус втягивает воздух сквозь зубы, вздрагивает всем телом и выгибается, как лук, стянутый тетивой; пальцы Малфоя вовсю терзают его соски – пытка, против которой он никогда не мог устоять… Он невольно откидывает голову назад, и губы любовника – жадные, похолодевшие от желания – добираются до его шеи. О, Люциус знает, куда целовать! Ни один лозоходец так не чует под землёй рудные жилы, как он умеет находить щели в чужой броне. От его поцелуев замирает дыхание, сердце пускается вскачь, вся кровь бросается в пах, отхлынув от головы… Сириус не хочет поддаваться, но его уже схватили и держат в плену. Руки Малфоя ласкают не кожу – обнажённые нервы под ней; язык жалит, как мизерикорд, не ведая промаха…   - Вот та-ак, да-а, – нашёптывает между поцелуями бархатный голос, – ну-ну, не рыпайся, мой малыш, я знаю, зна-аю, как с тобой надо… Да-а, мой хороший… Хор-роший, жадный, сладкий мальчик… Да-а, скули… Скули, проси меня… Проси ещё лучше… Мне нр-равится, когда ты такой, да-а, такой податливый, такой честный… Голый, гор-рячий, хор-роший мой, весь мой, мр-р… Ещё? О да, ещё… Потер-рпи, моя радость, придётся потерпеть… Вот та-ак, да, умница, потрись об меня попкой… Попроси меня…   И ты просишь – не словами, нет, но ясней, чем словами… Тело опять выходит из повиновения, опять решает всё за тебя, ты не в силах ничего с ним поделать – оно выгибается и вздрагивает, покорно подставляясь под чужие руки и губы, и подаётся навстречу, бесстыдно, как течная кошка, когда чужая эрекция упирается между ягодиц… Ты готов сгореть со стыда, готов умереть – но потом, только потом, не сейчас; сейчас ты – не ты, ты не помнишь себя, тебе нужно, просто необходимо именно то, что вот-вот – ты уже знаешь – неизбежно с тобой сделают… Разложат и поимеют, да. Как последнюю шлюху.   - М-м, что за пр-релес-сть, – глумится Малфой, пальцами дразня натруженный вход, – чудная, чуткая попка… Жаркая… Такая замшевая на ощупь… Кто бы подумал, что у непреклонного храбреца такой нежный тыл… Попался, да, малыш? О да, мой хор-роший, сейчас ты мой… Сейчас ты сделаешь всё, что я хочу… Потому что я хочу тебя, и я возьму тебя, и ты будешь стонать, и подмахивать, и просить ещё… Ну же, начинай… Прогнись, вот та-ак, мой сладкий, да, так… Покажи мне себя… Раздвинь ножки пошире…   Ты так и делаешь – не потому, что слушаешься его, а потому, что его пальцы, адские хитрые пальцы, нашли и поглаживают ту самую точку, от которой ноги разъезжаются сами собой. Ты беспомощно дёргаешься и скулишь на одной ноте, пока твой мучитель – медленно, чертовски медленно – ласкает тебя между ног и проникает пальцами внутрь.   - Ну же, проси, – говорит он, но ты не можешь даже просить: ты утратил речь, как ему мечталось, ты забыл английский язык… Ты можешь только бесстыдно насаживаться на пальцы, дрожать и подчиняться, как кукла, когда Малфой подхватывает твою ногу под колено, сгибает и отводит в сторону, раскрывая тебя, как устрицу, и входит одним плавным движением – медленно, издевательски медленно, но так глубоко, что ты чувствуешь себя нанизанным на вертел. Тебя пробирает до костей, ты вдыхаешь и не можешь выдохнуть, когда Люциус одной рукой прижимает тебя к себе и целует в затылок.   - Скажи это, – требует он, – скажи, что хочешь меня…   Но ты мотаешь головой из последних сил, и он медлит, продлевая пытку; и тогда, не помня себя, ты запрокидываешь голову назад, на его плечо, и подставляешь губы. И без звука, без единого слова твои губы и язык говорят всё, что он хочет услышать; и когда он целует тебя, ты спиной угадываешь ответ в грохоте его сердца – так близко, так сильно, словно это пульсирует твой собственный позвоночник. Вот и все признания, что вы можете сделать друг другу; большей откровенности вам не суждено.   Ты разрываешь поцелуй, и Малфой тут же срывается в жёсткий ритм, выбивая из тебя первый вскрик. Ты всей кожей чувствуешь его торжество, но остановиться не можешь:  - А… А-а… А-а-ах… А-а-а-ах-хааа…   Так горячо, так остро, так… Тебе выламывает суставы, тебя скручивает узлом, но и твой кукловод прерывисто дышит и стонет, жаром обдавая твой затылок, губами обжигая кожу плеча:   - Mi corason… Смуглый демон… Испорченный мальчишка… Ты… дразнил меня… тогда… на морском берегу… признавайся… Вертел бёдрами… перед чужими… Изображал… персидского… невольника… Ты думал… это… сойдёт… тебе… с рук? Нет, мой… милый. Ты… всё-таки… доигрался. Кричи… да… кричи… И ещё… И ещё… Громче… Запомни… как следует… Ты – мой… Только… мой… Мой зверёныш… Моё сокровище… А-ах… Что… ты… со мной… делаешь…   Его стон сливается с твоим криком, вы оба уже хрипите, когда он, в последний раз проехавшись по простате, наконец позволяет тебе кончить; и ты кончаешь долго, унизительно долго, и сладко, мучительно сладко; словно орёл на сей раз кругами набирает высоту и скорость. И с каждым кругом кажется, что выше уже невозможно, но он поднимается ещё и ещё, туда, где уже нечем дышать, туда, где ослепительные сполохи сияния, и темнота, и жар, и музыка, которая нигде не звучит, и бесконечные блаженные спазмы «маленькой смерти».   …Сириус приходит в себя от поцелуя. Едва очнувшись, Малфой целует туда, куда пришлись его губы. Одновременно его ожившие руки принимаются ласкать одна – грудь, другая – живот любовника: он явно настроен на продолжение. Сириус понимает, что ещё минута промедления – и его уже не выпустят; он резко сбрасывает чужие руки и встаёт, не обращая внимания на боль. Малфой лениво переворачивается на спину и смотрит на него из-под длинных ресниц.   - Куда-то торопишься, м?   - А тебе-то что? – привычно огрызается Сириус.   - Хватит, Сири, это уже даже не забавно, – в голосе Малфоя звучит досада. – Сколько можно повторять этот ритуал? Тебе не приелась ещё игра в независимость? Почему не расстаться хоть раз как цивилизованные люди, не говоря уж о том, что спешить тебе абсолютно некуда?   Блэк не снисходит до ответа. Он занят починкой разрезанной одежды. Мантия выглядит как новая, а вот на водолазке поползли петли. Выждав паузу, Малфой меняет тему:   - Весь потолок опять в трещинах… Незачем было грызть полезную вещь. Я всё равно не оставил бы его на тебе – я же не идиот – но по крайней мере, стены были бы целы…   Молчание. Мальчишка не поддаётся на провокацию. Люциус разглядывает его жадно, отбросив осторожность: как он всё-таки вырос! Длинные ноги, поджарый торс, подвижные сухие мускулы, как у борзой или у ахалтекинского скакуна… Похоже, так и останется худым. Тем лучше. При широких плечах и прямой осанке впечатление… царственное, иначе не скажешь. Линии тела стремительные, нервные, завершённые, словно мгновенный росчерк гениального мастера. А уж в движении… Словно услышав, Блэк наклоняется, высматривая под кроватью штаны. У Люциуса перехватывает горло и сердце пропускает удар. Но сдаваться он не намерен:   - Ни о чём меня не хочешь спросить?   - А тебе есть что сказать? – невозмутимо откликается синеглазый наглец.   Нет, ну до чего же хорош… Над ключицей красуется роскошный засос, на шее тоже и ещё парочка сзади – на память. Их вид поднимает Люциусу настроение.   - Ты ведь понимаешь, что мы видимся не в последний раз?   Вот этот удар достигает цели. Сириус оборачивается резко, как птица, так резко, что на миг взлетают спутанные волосы, – Малфой жадно всасывает взглядом каждый жест, – и недовольно глядит исподлобья.   - Я тебе всё сказал.   - Так ты всё-таки освобождаешь меня от клятвы? – Люциус закидывает руки за голову и беззастенчиво разглядывает его, лаская, лапая взглядом и одновременно демонстрируя себя во всей красе. Блэк хмурится, отводит глаза и закусывает губу. Ну-ну, мой милый…   - Не могу.   - Что ж, если так, – Малфой поводит плечами, – то выхода я не вижу. Тебе придётся терпеть моё присутствие каждый раз, как во мне возникнет нужда.   - Терпеть присутствие? – Блэк тоже умеет выгибать брови. И какие брови, mon dieux… – У тебя это так называется?   - Называй как тебе будет угодно, – милостиво дозволяет Малфой. – Только не забывай, что это была твоя инициатива.   - Трахаться с тобой? – фыркает циничный паршивец.   - Привязать меня к себе этой клятвой. – Малфой невозмутим. – Потребовать от меня услуги и риска, на которые чужой человек не имеет права. Любовник – имеет.   - Я тебе не любовник! – вспыхивает Сириус.   - Называй как хочешь, – Люциус как бы случайно поигрывает мышцами груди и живота, – но я ни к чему не принуждал тебя, и этого отрицать ты не сможешь…   Сириус кусает губы. Люциус вынужден подтянуть к себе согнутые в коленях ноги, хотя… Зачем? И он снова демонстративно раскидывается на постели, с удовольствием наблюдая, как упрямый мальчишка сглатывает и отводит глаза. Бог ты мой, да он ещё не разучился краснеть? Какая прелесть…   - Ладно. Будь по-твоему, к чёрту эту клятву. Дашь другую, что просто не будешь приближаться к Джейми. Никогда, – выдаёт Блэк итог своих размышлений.   И тут же понимает, что совершил ошибку. Люциус цепенеет. Прозрачные глаза леденеют от ярости, в голосе слышится змеиный присвист:   - Ну разумеетс-ся. О ком же ещ-щё у нас могла зайти речь. Обещ-щай, что не тронешь Джейми. Обещ-щай, что не тронешь мерзавца, отнявшего невесту у твоего друга. Прос-сто пообещай, что не тронеш-шь мелкого поганца, лезущ-щего вс-сюду, куда его не прос-сят… О да, я пообещаю. Я с радос-стью посмотрю, как он с-свернёт себе шею сам, без вс-сякой моей помощ-щи… Я пообещаю, да. В обмен на гарантии неприкосновенности для Северуса Снейпа.   - Не пойдёт, – Сириус не раздумывает ни секунды.   Малфой долго смотрит на него, внимательно изучая его лицо. Сириусу не по себе, но он не отводит взгляда. Скрывать ему нечего.   - Тебе всё равно, кто из них прав, – не сразу и другим тоном произносит Люциус, – ты будешь защищать своего Поттера несмотря ни на что. Твой выбор стороны – на самом деле его выбор. Ты отрёкся от семьи ради него, отказался от родителей, предал родного брата… Ты уступил ему первенство, будучи сильнее его, ты отдал ему власть над собой, отдал свою хвалёную свободу, позволил вытирать ноги о свою гордость… Ты отдал ему больше, чем твоя старшая кузина отдала Лорду. Но Лорд – это всё-таки Лорд; а кто такой Джеймс Поттер? Аврорский курсант? Неудавшаяся звезда квиддича? Кто он такой, спрашиваю я, чтобы заполучить в рабы одного из Блэков? – Люциус резко встаёт и подступает вплотную к собеседнику. – Что ты нашёл в этом юнце, что бросил ему под ноги свою жизнь и крушишь ради него жизни чужие? Что есть в нём такого… – теперь он стоит близко, очень близко, – …чего нет у меня?   Сириус по-прежнему не отводит глаз. Он всего лишь пожимает плечами.   - Он мой друг, – отвечает он просто, – а ты мой враг. Вот и всё. Не спрашивай пса, почему он выбрал того человека, а не этого. Что сделано, то сделано, и это уже навсегда. – Новая мысль вызывает у него усмешку. – Никто не свободен, говоришь? Ну так я всё же свободнее тебя: по крайней мере, я свою свободу отдал тому, кому сам захотел. А ты?   Малфою нечего ответить на это. Прозрачные глаза смотрят с горечью, которой Сириус не ожидал от него; он долго молчит, прежде чем заговорить снова:   - Отдал тому, кому сам захотел, вот как? А если бы ты знал заранее, что приобретаешь в нагрузку к своему выбору, м? Знал бы, к примеру, что получишь в госпожи ветреную девчонку, которую ненавидишь? Или что вместе с хозяином навяжешь себе на шею его сюзерена? Ты принадлежишь тому, кто не принадлежит сам себе, мой милый. Твоя судьба – игрушка в старческих пальцах прожжённого шулера. Боже меня упаси, я не стану лгать, будто Лорд был бы чем-то лучше как покровитель, чем ваш седой гриффиндорский лис; но, по крайней мере, по эту сторону фронта тебя ценили бы выше. Лорд – большой приверженец древней крови…   - Оставь, – Сириуса передёргивает от отвращения, – слушать противно. «Древняя кровь то, древняя кровь сё»… Мозоли уже на ушах от этой пластинки. Сам ведь знаешь, что всё это лажа – так нет, туда же. Какая, к чёрту, древняя? Что в ней древнего? Кому хоть вы врёте, чистокровники хреновы? Знаете же друг про друга всю подноготную. У каждого родословная – клейма негде ставить, предки урод на уроде, да в придачу родовых проклятий целый воз – так нет, надуваются друг перед другом, как индюки… Сам ведь видел мою горе-мамашу, и батю-полудурка тоже видел. Что, хороша древность? Всерьёз думаешь, что это амбец какая везуха – быть их сыном? По-твоему, если бы не Джейми, я спал бы и видел – всю жизнь под их крылышком проторчать? А как тебе, кстати, их любимый братец, тестюшка твой ненаглядный? Ты им ещё не сыт по горло, не? Один только и был во всём гадюшнике человек – дядя Альфард; и тот всю жизнь держался от них подальше… Да будь ты на моём месте, ты не то что на Гриффиндор – ты на край света удрал бы, лишь бы не видеть их рожи. Скажешь, нет?.. Так что хорош уже валить всё на Джейми. Не будь его, ничего бы не изменилось.   - Ничего? – спрашивает Люциус, заломив бровь и многозначительно понизив голос. – Так-таки совсем ничего?   Но Сириус выдерживает его насмешливый взгляд. Взгляд, от которого горит лицо и кровь приливает к коже…   - Ничего. Что бы ты себе там ни думал.   - В самом деле? – насмешливо тянет Малфой. – И не будь его, ты так же упрямо рвался бы сейчас домой, м? И так же отчаянно сопротивлялся при каждой встрече, и так же отрекался от меня после каждого секса?   - Не переводи стрелки, чувак. Это не у меня здесь кольцо на пальце и клеймо на руке. Это не я здесь раб, понял? Это не с меня шкуру по ниточке снимут, если поймают не в том месте и не в той компании. Это не я служу за страх, а не за совесть…   - Вот как? Ты в этом уверен?   - Уверен. Меня в Ордене ничего не держит, кроме чести. А тебя?   - Честь… – с горечью, как ругательство, выплёвывает Малфой. – Есть слова-убийцы, мой милый. И мистер «Честь» среди них – чемпион и магистр по числу зарезанных агнцев. Уступает разве что мистеру «Господь-За-Нас» и мистеру «Бей-Неверных», но те, к счастью, живут по другую сторону Барьера… Впрочем, в нынешнем столетии объявился новый фаворит: «Родина-В-Опасности». Есть ещё бессмертный упырь «Слава Предков», но этот косит свою жатву всё больше в стане консерваторов. Зато от мистера «Честь» нигде нет спасения, были бы только самолюбивые дураки, чтобы пойти у него в поводу. Не ожидал, что ты дашь поймать себя на этот пустой крючок.   - Зряшный разговор, – лениво отмахивается Сириус. – Цепь у тебя коротка, чтобы укусить меня. Наезжаешь на Джейми, а сам? Это кто ещё тут себе не принадлежит, бабушка надвое сказала…   Но Люциус не готов отступить. Он понижает голос до вкрадчивого шёпота, приблизив губы к лицу Блэка, опаляя жаром дыхания:   - Быть может, я и не свободен, да. Но кому бы я ни принадлежал, запомни: делиться с ним тобой я не намерен. Принадлежа мне, ты принадлежишь мне одному. Только мне. Ни моей жене, ни отцу, ни повелителю. И ещё запомни: настанет день, когда я буду свободен. Буду свободен, слышишь?   - Да ради Мерлина, – пожимает плечами Сириус. – Мне-то что? Бывай.   - Лжец, – успевает сказать Малфой, прежде чем рвануть его к себе и впиться поцелуем в губы.    …И снова короткая схватка, в которой удары проигрывают ласкам, и снова долгие мгновения беспамятства – может быть, ты просто не хочешь их помнить? – и снова все оттенки стонов, до крика, до хрипа, до сорванного горла…   - А-а… А-а-ах… Хва… а… тит…   - Не-ет… Ещё… нет…   - Не… могу… больше…   - Куда… ты… денешься… милый… мой…   В одну из минут прояснения ты внезапно видишь у противоположной стены, в огромном кожаном кресле, кого-то другого: голого, с помутившимися глазами, обмётанным полуоткрытым ртом, с кольцами крупных чёрных кудрей, прилипшими к мокрому лбу… Этот незнакомец сидит на коленях любовника спиной к нему и вздрагивает, изгибаясь, при каждом его движении, и мечется, и подмахивает ему, как сучка, кусая свои губы и закатывая глаза. Руки любовника по-хозяйски скользят вдоль всего его тела: ловкие, умелые, мраморной красоты руки с холёными длинными пальцами: на одной старинный перстень с гербом, обсидиановый браслет на другой… Обладатель браслета ловит твой взгляд и улыбается торжествующей пьяной улыбкой; и только узнав в нём Малфоя, ты понимаешь, что перед тобой зеркало.   - …Не смей так делать больше, слышишь? Не… заставляй… меня… бояться… за… твою… жизнь. Никогда. Обещай… мне.   - Пере… бьёшься… А-ах!   - Тогда… пеняй… на себя…   - А… А-а… А-а-а!   …Следующий кадр – опять в том же кресле, но поменявшись местами; Малфой у тебя на коленях лицом к тебе, глаза в глаза, и его взгляд, шальной, отчаянный, держит тебя так же плотно, как держат шёлковые стенки его нутра, как его руки, прижимающие тебя к прохладной коже кресла…   - Скажи мне… Скажи вслух, Сири… Ты ведь мой? Мой? Да-а… Ты… мой…   - Мечтай… Дальше…   - Ч-чёрт… Ну… держись…   И опять сознание меркнет, и опять стоны переходят в крики, крики – в жалкий скулёж, в задушенный хрип; и опять разноцветные огни кружат по комнате – или может быть, это искры у тебя в глазах? – и в какой-то миг тебе кажется, что сознание, улетевшее вместе с орлом, не найдёт обратной дороги в опустошённое тело.   - Пить…   - Агуаменти… Ты напугал меня.   - С чего это ты нынче такой пугливый…   - Действительно, с чего бы…   - Я должен идти…   - Никуда ты не пойдёшь…   - Ты мне не указ…   - Сперва ты дашь мне слово…   - Какое ещё слово?   - Ты успел забыть? Я напомню…   - Иди ты знаешь куда?   - Опять хамишь, м? Что ж, придётся ещё поучить тебя манерам… Завтра, во всяком случае, ты не влипнешь в новые неприятности. Уж хотя бы потому, что ходить не сможешь…   - Сдурел?! Пус-сти…   - …   …И опять на кресле, животом на широком валике его спинки… Колени дрожат и подгибаются, ноги не держат, ты движешься в такт резким толчкам Малфоя, как тряпичная кукла; если бы не его поддержка, ты соскользнул бы с опоры.   - Чтоб тебя… На чём хоть… ты… держишься…   - Твоя… магия… Мой милый…   - Ненавижу… тебя…   - Скажи ещё раз…   - Не… на… ви… жу…   - Да-а, вот та-ак…   Площадь Гриммо, 12   Спрашиваешь, Гарри, что дальше? Проснулся я наутро на какой-то магловской блатхате и еле-еле собрал себя по частям. Чтобы сползти с кровати, пришлось перекинуться. Кое-как доплёлся до ванной, отвернул лапой кран и долго пил из раковины – только после этого пришёл в себя настолько, чтобы удержаться на двух ногах. Регенерация, чтоб её… Без неё бы никак. И тут уже всерьёз пришлось задуматься о том, что пора с этим всем завязывать.   Малфоя, разумеется, след простыл. И слава богу.   …Отца твоего я не видал после этого все выходные, а маму и того дольше. Но в конце концов разговор у нас с ней всё-таки произошёл, как она ни отнекивалась.   - Это он и был, Эванс? Твой ритуал?   - Что? А, нет. Это другой. Как-то пришло в голову: в конце концов, если развоплотить не удастся, можно по крайней мере поймать. Заключить куда-нибудь, как джинна в бутылку. Почему нет? Сидит же Гриндевальд у себя в Нурменгарде. Может, получится и наследничка его засадить под арест лет эдак на тысячу…   - Внутри пентаграммы?   - Да нет… Пентаграмма – это только контур. Внутри неё я бы портал открыла. Куда-нибудь в антимир.   - Куда?!   - Уже неважно. Не получилось. В другой раз подготовлюсь получше.   - В другой раз?! С ума сошла? Джейми меня убьёт за один этот разговор!   - А мы ему не скажем, – подмигнула она в ответ. – Только чур, без меня больше на рожон не лезть! Дайте сперва хоть план составить…   Я махнул рукой. Не родился на свет человек, который бы её переспорил.    ...Это был первый раз, малыш, когда твои родители бросили вызов Волдеморту.