красное на белом

Хаск моргает — Энджел одним движением скидывает халат на пол и не ощущает на теле ничего, кроме грязи и немого удовольствия оттого, что от любви в её попсовом понимании он искусно научил себя отрекаться. Хаск моргает дважды — чтобы на белом ярче рассыпалось охуенное красное кружево. Третий раз Хаск не моргает ещё пару секунд — вычурные узоры на чужом белье и чулках не позволяют. Рассматривает вскользь, весь обмирает, подавляет восхищение, прокусывает язык, розовеет скулами. Моргает, моргает. Выдыхает шумно-сдавленно. Любуется. Откровенно засматривается. На грязь, на надломанность очевидную, на вульгарность и пошлость — на Энджела Даста. На дрожащие ресницы, нервно обкусанные губы и какую-то немую мольбу в каждом движении — на Энтони. — Помады не хватает, — констатирует Энджел и всем своим видом в щебень крошиться готов, если вглядеться под правильным углом за растянутые губы. Хаск не моргать старается — чтобы не упустить. Хаск не моргает — и молчит так громко, что Энджел вспоминает и забывает снова несколько раз, насколько он всё это не переносит. Себя вот такого, терпкую тишину, это бельё — под стать дешёвому блеска его блядской натуры. Не его. Тому постыдному пародию на живое, в которое он пересобрал себя из ошмётков отложившихся в сознании порнушных клише и хотелок Валентино. Героиновый Франкенштейн — не иначе. Хаск молчит неприлично тихо и бессмысленно, не дотрагивается непривычно долго. Энджел нервно меняет позу, выгибая бёдра в другую сторону, и подсознательно клянётся, что разъебёт себе башку, если тот продолжит. — Я бы хотел, чтобы ты помог мне всё это снять, — зачем-то разъясняет Энджел, поджимая губы оттого, насколько комично всё это, должно быть, смотрится со стороны. — Зачем это? Тебе идёт, — Хаск криво улыбается уголком рта. — А тебе строить из себя идиота — не очень, — Энджела блевать тянет от недомолвок и недосказанностей. Хаск бездействует ещё секунду-две- пятнадцать — Энджел ошибочно читает в этом тупое отвращение. Через двадцать секунд ему хочется помыться, через тридцать — наглотаться чего-нибудь и отключиться. Так, чтоб без грязи. Без рвоты, крови, спермы, уродливых ошмётков мозгов. Потому, что кошки терпеть не могут грязь. И в этом они с Энджелом похожи. Через тридцать секунд Энджел совсем обречённо-неловко подтягивает сползающий чулок. Через тридцать пять — ловит тёплый сухой поцелуй на запястье и аккуратные, но уверенно-отчётливые прикосновения косматых лап на талии. Будто в доказательство того, что всё у них происходящее — не случайность-погрешность, от которой не составит труда отмахнуться. Хаск об этом знает ещё с момента, когда чужие пальцы оказались его рукой обвиты рядом с выблеванной на ступеньки душой. Энджел об этом решается подумать лишь раз, после чего боязливо уверяет себя, что нахуй оно ему больше не надо. Как обычно — будет как будет. В противном случае он просто снова станет жертвой своих поверхностных эмоций. А Хаск получит первый охуенный секс за последние годы — бесплатно, между прочим. Энджел послушно наклоняется по чужой просьбе, чтобы получить несколько быстрых мелких поцелуев в щёки, лоб, сжатые губы. Энджел предоставляет не согласованные с начальством скидки за возможность снова ощутить, как может дрожать сердце. — Оно охуенно выглядит, — с неприкрытым восхищением и неосознанно, но очень тщательно скрываемой нежностью шелестит Хаск, отстраняясь. — На тебе — особенно. — Красное на белом, — ни к чему роняет Энджел — бессмысленное на бессмысленное, как говорится, клин клином. Глядит в чужие помутневшие тёмные глаза, ощущает, как мягкая ладонь скользит по рёбрам (под рёбрами), случайно гладит против шерсти — намеренно задевает когтем кружева на груди. Энджел впитывает тягучую, липкую, неясную неопределенность, от которой хочется выть, рыдать и спрятаться. Энджел впитывает очевидную ласку — принимает её за тактично поданное отвращение. К грязному, порченному, переломанному. К надрывному-использованному. К тому, что Энджел Даст — всё ещё где-то между его грудью, обтянутой красной тканью, и болезненно-медленными касаниями. Потому, что кошки грязь не переносят. Потому, что Хаску ничего не стоит отвергнуть его тело. И Энджел даже поймёт — пошлёт на хуй, естественно, язвительно прикажет заплатить хотя бы за возможность на него посмотреть, разрыдается-разломается-раскрошится. Но поймёт. Безусловно. — И узор, знаешь, — мурлычет Хаск на выдохе, когтём немного оттягивая резинку чулка. — Очень твой. — Ну так давай быстрее, — огрызается Энджел, боясь, что желудок начнёт плавиться от приторности и нежности-неозвученности. — А то доплачивать придётся. — Я тебе ни копейки не плачу за весь этот перформанс, — хрипит с проскальзывающим возбуждением надрывным Хаск. — Ничего, могу это исправить. Хаск хочет съязвить поначалу, но только припадает губами к его рукам, целует фаланги пальцев, льнёт щекой к ладони и оставляет мелкие-мелкие поцелуи на плечах. Лижет шею, целует ласково-настойчиво, множество раз дотрагивается губами до ключиц. И Энджел замирает, млеет в противоречивостях, в горящих против воли щеках, в мягком, из груди рвущемся, колотящемся и бурлящем ощущении небезразличности — тёплой такой, что кончики пальцев подрагивают и тело становится до смерти чувствительным, податливым, к рукам тянущимся. Лёгким. Живым. — Блять, — Хаск отстраняется от впадинки на худом животе, к которой прислонялся губами, обвив руками чужую талию. Хаск не продолжает, даже не начав — только опускается на колени, жмётся губами к острым коленям, зацеловывает бёдра, обтянутые красным. Хаск впитывает совершенную красоту, аккуратность изгибов, изящность и точёность. И Хаску поебать на грязь. — Как тебе хочется? — отрывисто, с нехваткой воздуха и необъяснимой нежностью. — Хз, поживее, наверное, — Энджел неуверенно дёргает плечами. И врёт — наотмашь, бесчеловечно, нагло. Его мелкая дрожь пробивает от одних только этих тягучих ласковых прикосновений. Ему впервые приходится так пьяно, невозможно жарко, так правильно и уместно ощущать своё тело. Энджел каждую секунду готов рассыпаться — в благодарностях или раскрашенным откровением по ковру. Энджел — торчащими неаккуратными нитками из кружева. Когда Хаск стаскивает изящное, эстетически уникальное в своей вульгарности, блядское красное бельё, а потом растягивает Энджела на грязно-розовых простынях — осторожно-осторожно, чтобы когтями не задеть, — тот извивается, млеет, надламывается где-то в районе хребта. И с придыханием тянет тупые мольбы, впуская в лёгкие воздух через опухшие от поцелуев губы. А потом Хаск входит — и непривычная медленность-правильность хлещет из глаз, по щекам струится и оседает солёным налётом неловкости на подкорке. Хаск миллионы раз загнанно шепчет имя его вперемешку с собственным недосказанным, мечась в нехватке воздуха и отравляющем мозг возбуждении. Энджел миллионы раз благодарит, миллионы раз извиняется, жмурится и голову запрокидывает. И всё выливается в такое тёплое-хорошее-правильное, в такое невесомо-нежное и выжигающее изнутри. Энджел давится стоном, срывается на хрип — чувствует душную горечь по всему телу, ощущает впервые разливающуюся очевидность. Он понимает всё-всё в одно момент — из тупого молчания, из тёплых сухих поцелуев, из обожания-принятия-любви-любви-любви в каждом чужом действии-взгляде-слове. Чувствует, как любят. Как сердце дрожит. Хаск вбивается в него мелко, резко, удивительно правильно-хорошо, стискивает бёдра горячими пальцами, судорожно выдыхает. Целует бесконечно — грудь, плечи, тянущиеся к нему пальцы принимает в рот, мажет губами по бёдрам. Хаск внутри — горячий, пожаром по телу, кобальтом раскалённым в аорту. Хаск снаружи — кажется, где-то между толчком до основания и одуряющим оргазмом называет его Энтони. И Энтони всхлипывает-задыхается-трещит-по-швам под ним и вжимает его в себя ногами за талию, кончая следом. И Энтони — залюбленный-изнеженный-переломанный — на розовых мятых простынях. И Энтони — белым на красном.