Судья

Судья. Человек, беспристрастно вершащий судьбы других людей, в то же время безоговорочно отстраняясь от всего человеческого. Эмоциям в суде места нет. Он стоит над распростёртым беспомощным Гето. Его лучший друг. Его худший враг... В воздухе пахнет смертью. С кровью, хлещущей из оторванной руки, стремительно вытекает жизнь. Охристые глаза устало поблескивают. Судье следует блюсти закон. Он обязуется непредвзято принимать каждое своё решение. Честно взвесить все проступки виновника. Воздать по справедливости. Он не просит о скорой кончине. Не умоляет остановить боль, лишь прерывисто и тяжело дышит. Молча с улыбкой смотрит на бескровное, разочарованное лицо. Хочется подбежать, упасть на колени, уткнуться лицом в окровавленную грудь, снова вдохнуть родной запах, попросить прощения. Но тело не слушается. Приковано к земле тяжестью пустой головы. Ничего уже сделать нельзя. Ничего уже исправить нельзя... Во время суда необходимо дать всем сторонам высказаться. Вся истина кроется в середине. Да тут и истины-то никакой не было. Он всегда искал во всём высокий смысл, чётко делил мир на чёрное и белое. Иступлял свой пытливый ум бесконечными раздумьями, которые в итоге обтесались до состояния двухмерных идей о правосудии и предназначении. Так долго он находился в своей голове, что всецело поверил в абсурд своих мыслей. В воспалённом мозгу его нарисовалась яркая картинка дивного нового мира, и он слепо шёл к ней, как мотылёк, прямиком летящий в пламя костра. Подсудимый, привстаньте. Не может. Его тело сломлено, но от порочных идеалов уже невозможно отступиться. Уже поздно. Конечно, всегда проще было найти виноватого, чем признать, что неудачу они потерпели будучи ещё совсем юными. Не смогли защитить её. Не смогли выполнить данное друг другу обещание. Не смогли помочь, тогда как сами отчаянно нуждались в помощи. Сугуру денно и нощно убивался мыслями, что он недостаточно хорош для всемогущего Годжо, что рассёкшие его грудь клинки Тоджи рассекли тогда и невидимую цену его силе, раз его невнимательность стоила жизни невинной молодой девушке, которая выбрала жить. И он его дружбы теперь был не достоин. Бремя услышанного и увиденного тем днём сломили стержень его благородства, подточили столп его сострадания, заглушили голос рассудка и перевернули с ног на голову бренный фронт их ремесла. Он не достоин... Адвокат, у вас всё? Но он ошибался. Ведь чего бы он ни сделал, Сатору никогда не променял бы эту дружбу. Даже сейчас, он верил, что они оставались друзьями. И были у него ученики, товарищи, сокомандники, но друзей у него больше не было никогда. Единственный и неповторимый, первый и последний. Друг. Близкий по духу родной человек. А Сугуру так и не понял этого. Он поверил тогда словам Годжо о том, что с ним всё нормально. Что страдания его были не видны на фоне обретённого им величия. И что он бесповоротно испортил бы своими мыслями весь настрой. В ответ на всеобщую тишину и безразличие, он отдалился ото всех, заживо сгорая от собственного смятения и видимого равнодушия Сатору. Принято. Но слова те были сказаны им в пылу такого же отчаяния и глубокой, липкой депрессии. Годжо выражал свои чувства иначе, с головой окунаясь в работу и беспрерывно тренируясь. День за днём, его подгоняла недосягаемая идея стать сильнее. Стать резче, умнее, смекалистей, чтобы уж в этот раз защитить всех, кто был ему дорог. А Гето так восхищался и завидовал ему, что приложил эти слова видимой бесчувственности на свежие душевные раны и всецело им поверил. Поверил, что с ним всё хорошо. Глубоко и беззвучно утонул в пропасти одиночества. Не дал шанса приблизиться к своей душе. Закрылся. И в пучину эту не долетали озабоченные вопросы Сатору о его самочувствии. Ему было не всё равно. Он, как никто другой, понимал эту пустошь одиночества. Но Гето этого уже не слышал. Все терзания скрывались за привычной, чуть усталой добродушной улыбкой. Он исхудал, осунулся, и синяки под глазами не врали. Кричали о помощи. И всё же, спасти того, кто спасённым быть не желает, невозможно. Возражений нет. Сугуру сложно было принимать, что он мог быть неправ. Завеса слепоты собственной верности действий не пропускала сквозь себя и малейшего осознания о том, что он был более самолюбивый и тщеславный, нежели Сатору. Не принял он и того, что был тогда слаб и ошибочны были его смутные видения о торжественной колеснице, на которой он отвёз бы всех схожих с ним людей в светлое будущее. Ведь свет этот исходил от адского пламени. Зависть к умениям друга, умело прикрытая многослойной порядочностью и моралью, проедала себе через эти слои путь наружу, словно паразит, шумно скребя кривыми, струпчатыми зубами по нутру черепной коробки. Он никогда не был ему равным по силе, сколь рьяно бы он ни старался. Признать это для него значило бы что он был глупее и небрежнее. Поэтому он и связывал себе глаза елейной сатиновой тряпочкой самолюбия. Но каким глупым и упрямым казалось это ребячество со стороны. Сёко была права. В поведении Гето сквозила инфантильность. «Раз ты думаешь, что ты инакомыслящий и никто тебя не понимает — ты ещё дитя». Так сказала она ему однажды в Синдзюку. Ведь Сугуру тешил себя иллюзиями о собственной стойкости и потенциалом его карательной силы, тогда как сам не понимал банальной человеческой растерянности. Не знал как попросить помощи. Вот и стал возносить Годжо на пьедестал всевышнего. Зависть и горечь несправедливости стали его религией. Принято в качестве доказательства. Каждый день челобитничал он пред смутными образами богов, рождённых из собственных противоречий. И они вторили ему таким же низким поклоном. Так и продолжалась эта безбожная молитва пустым небесам, гулким эхом долетающая и до души его лучшего друга. Ваша честь, а как было на самом деле? На деле же, дух его был гораздо слабее Годжо. Та самая мораль, вот что отличало их. Сатору, сам того не признавая, взвалил на себя тяжкий груз ответственности за всеобщую безопасность. Но ноша эта была тяжела и всё время норовила выскользнуть из пальцев. Какая ирония. Ведь это Годжо вёл себя как ребёнок. Продолжал дурачиться, изо всех сил стараясь не сломаться под давлением молчаливых ожиданий. А Гето в этом-то и искал свою правоту, в том, что возложил всю ответственность на других. Несправедливость мира начиналась для него там, где заканчивался плен бремени Годжо. Какая ирония… Довольно. Что скажет защита? По детству, Сатору не было дела ни до спасения жизней, ни до высоких раздумий. Холод осознания собственной силы закалил его с пелёнок. Однако, что-то изменилось, когда он обрёл компанию и лучшего друга. Он научился улыбаться. Но вся наигранная радость быстро сходила на нет, когда под угрозой стояли жизни учеников или товарищей. И снова оголялась эта страшная, безумная, искажённая болью одиночества, маска жестокости. Убить. Превзойти. Пусть даже самого себя, уже в который раз. На его глазах бы не погиб больше ни один человек. А дурашливое поведение было лишь защитной плёнкой для этого самого лица. Принято. Прокурор, вам есть что сказать? Ежели Гето так жаждал справедливости, то почему не стал винить в невзгодах магического мира идеологию клана, породившего на свет чудовище по имени Тоджи. Ведь это по их вине Фушигуро прослыл убийцей магов, отречась от имени Зенин. Но Гето предпочёл не замечать изъянов в соратниках. Ему были видны лишь пороки немагического населения человечества, на которые он и взвалил все свои невзгоды. Для него они были лишь покорным скотом с одной только целью саморазрушения проклятыми эмоциями. Должны были веровать, пока пастух нёс им свою паству. Обыкновенными обезьянами. Они должны были вкушать всем словам самопровозглашённого оратора правосудия, даже когда этот самый оратор назначил себя главой секты, повлёкшей за собой его падение, так плотно были застланы саваном горделивых галлюцинаций глаза Гето Сугуру. Не узрел он и того, что по приказу глав магического сообщества и был вынесен смертный приговор Рико. Обычные люди к этому причастны не были. Так почему же ты обозлился на невинных? Ты был так занят жалостью к себе, что совсем не замечал, как прямо перед твоим носом Сатору Годжо тоже было непомерно тяжело. Но ты и ни разу не спросил того, как он справлялся под давлением ситуации, как чувствует себя, загружаясь всё новой и новой порцией забот и тренировок. Ты просто винил его в успехе и силе. Ты хотел стать им, пока он с грустью наблюдал за твоим падением, не в силах ничего больше предпринять. Но ты всё так же был его другом. Единственным и неповторимым. Прости меня за то, что я был не рядом. Что не смог иначе выразить тебе своё волнение. Что не смог поддержать так, как ты того заслуживал. Отпустил твою руку, которая ослабила хватку. Ходатайство не удоволетворено. В доказательство своей новообретённой фанатичной идеи, Гето тогда спросил: — Что, убить меня хочешь? Да, давай... В этом будет смысл. Сотканный из противоречий, слепой и слабый, он всё ещё пытался искать себе оправдания. Это была своего рода последняя мольба к другу остановить его. Череда ужасных событий сломала Сугуру, изувечила его и без того ранимую душу. Желание спасти мир разъело в сердце дыру, из которой уже не слышался ни плач, ни крик неуверенности. Теперь, после долгих лет самозабвенной лжи, там было пусто. Присяжные, каков ваш вердикт? Он уже во всём сознался. Последнее признание о содеянном — просьба умереть от его руки. В голосе Годжо от неверия, звучало почти презрение, болезненная напряжённость, тоска... Обида на друга за то, что тот совершил так много кощунственных поступков. Чтобы не заплакать перед Гето, пришлось сызнова слепить своё лицо из глины и закалить эту маску монотонностью фраз. "Я не мог искренне улыбаться, живя в этом мире". Но даже в последние её мгновения уголки его рта были подёрнуты лёгким, мягким изгибом. Воспоминания о другой, светлой и чистой, неопороченной ещё тяготами самовнушения, улыбке на молодом лице друга, затопили сознание Сатору. Даже сейчас он доверял ему. В душе горьким ядом плескалась безысходность. Шестью Глазами он видел, что тот умирал. Подошёл чуть ближе и сел, заглядывая в родные янтарные очи. Блестящие нежные губы чуть приоткрылись в тумане печали. — Ты всегда был моим лучшим другом. Единственным другом. Он не ведал, что после всего произошедшего Сатору не испытывал к нему ненависти. Его лицо лишь потеплело от этих слов, улыбку на мгновение сменило удивление. А потом она засияла ещё ярче. Это было взаимно. — Ну что ж, прокляни же меня напоследок. Голос его под конец был хриплым и усталым. Голова вдруг прояснилась. Он только теперь понял, что это именно он заслуживал такой участи — быть проклятым. И в тот миг, смотря в пропитанный болью океан глаз друга, он понял, как тот им дорожил. И что сильнейшим он являлся именно потому, что был Сатору Годжо, что его вера, стойкость, любовь и дружба делали из него того самого человека. Да, гордыню свою он, может, и не прятал, но Сугуру понял что именно тот хотел ему сказать все те годы назад. В тот момент, Сатору сделал для него всё, на что был способен. И Сугуру совсем позабыл поразмыслить вдобавок о том, что друг его был человеком, а не божеством. И что испытывал ещё большие терзания при виде верно сходящего с ума Гето. И что забота и поддержка были необходимы и ему, сильнейшему магу современного мира. Да, Сатору отважно поддерживал фасад мнимого эгоизма, и хотел, чтобы окружающие так и думали. Но истинным эгоистом всегда был Сугуру. Виновен. Эта история была об обычных людях, изо всех сил старающихся сделать мир лучше для любимых и близких, жертвующих всем, но в конце неизменно проигрывающих. Хорошая концовка жила теперь лишь в умах несломленных ещё мечтателей, тех, которые потеряли ещё недостаточно. Но в этой битве ты лицом к лицу с самым подлым, самым манящим и прожорливым противником, имя которому отчаяние. По решению суда, я за сим постановляю... Не было ни дальнейших раздумий, ни промедлений. Лишь сожаления, пустота и горечь. Я не смог тебя спасти. Годжо с усилием встал, ещё секунду помедлил, потом на ватных ногах подошёл чуть ближе к другу. Снова присел. В нос ещё пуще ударил вязкий смрад смерти. Гето внимательно следил за всеми его движениями. Одним лишь глазом — открыть второй сил уже не оставалось. Сатору молча взором указал на зубчатый осколок стекла, лежащий чуть поодаль в переулке. Сугуру в ответ едва заметно кивнул. Уже было без разницы. Главное, что он умер бы от его руки. Годжо потянулся, осторожно взял его в ладонь. Отражавшееся в стекле небо было нежного оранжево-малинового оттенка, мягкие рваные облака замерли в его высоте, молча наблюдая за вынесением приговора. Таким спокойствием был сейчас пропитан этот миг, в котором застыл немой вопль безнадёжности. Сатору снова придвинулся ближе, осторожно приподнял его острый точёный подбородок, оголяя место для удара. Из груди Гето послышался слабый облегчённый выдох. Он посмотрел на Годжо и в последний раз улыбнулся. Руки в решающий миг подло задрожали. Сугуру, ах, дорогой мой Сугуру. Ну почему так всё вышло? Рана получилась неглубокой. Медовые глаза Гето чуть приоткрылись из-за новой боли, слабо закатились в агонии. Изо рта послышалось тихое сдавленное булькание, небольшая судорога, и он обмяк. Из рассечённого горла на колени медленно сочилась кровь. Тяжесть произошедшего разрушительными волнами затопляла голову Годжо. Он в ступоре наблюдал, как по рукам начала струиться горячая, густая, алая жидкость, как стала капать в рукав пиджака. Сугуру... Боже мой, Сугуру! Губы его дёрнулись. Маска начала крошиться. В теле с новой упавшей багровой каплей стала нарастать очередная волна дрожи. Он не смел отпустить его. Вид лежащего мёртвого тела на земле стал бы невыносимой пыткой. Сатору, сухо всхлипнув, взял Гето за плечи, осторожно притянул к себе и обнял. Безжизненные смоляные волосы защекотали его шею, голова вяло опустилась на плечо. Годжо чувствовал, как ткань одежды на его груди стала пропитываться кровью. Острые иглы скорби вонзались во всё его тело, из уст послышался приглушённый стон. Это неправда... Бирюзовые глаза защипало перцем, персиковый закат поплыл, и по щекам крупными жемчужинами покатились слёзы. Он сжал зубы от нового приступа боли и зашипел. Тяжесть холодеющего изувеченного тела показалась под ослабевшими вдруг руками самой непосильной ношей из всех. Не разжимая объятий, Сатору аккуратно положил Гето на колени, щекой прислонился к его груди, и в горестном исступлении принялся баюкать родной, бесчувственный труп. Дыхание стало чаще и прерывистей, из горла вырвался протяжный, душераздирающий крик. Он выл и бережно гладил умиротворённое смертью лицо, отирал с него кровь, ласково поправлял жёсткие угольные волосы. Сейчас сильнейший находился на самом дне. Он был слаб как никогда. О, Сугуру, ты всё так же пахнешь тем одеколоном… Хоть к нему и примешивается теперь металлический, цитрусовый запах крови. Это и правда ты... Он и близко не подпустил потом к телу Сёко. Не готов был проститься. Боялся, что это окончательно поставит точку над столь долгим, многолетнем расставанием. Может, надеялся даже, что Сугуру стал бы его личным проклятием. Ведь любовь — самое извращенное проклятие из всех. Он просто не мог снова увидеть своего лучшего друга в таком состоянии. В голове-то он его давно похоронил, а вот в сердце всё ещё жили воспоминания, надежда на то, что это дурной сон. И что воскреснув он, возможно, станет прежним. А если нет... По пути назад к ученикам, Сатору проклинал уже себя, что его обратная техника распространялась только лишь на него самого, ведь он хотел исцелить его, убежать с ним и забыть всё произошедшее... Вновь надевая маску неуязвимой беспечности и насухо отирая глаза, он немного обрадовался, что на тёмной форме никто не увидит кровавых следов. Судья. Беспристрастно вершащий судьбы людей. Какой толк и дальше судить этот мир, когда он так несправедлив к людям, которых мы любим больше всего.