The irritation

У Алаза есть несколько лучших друзей по жизни: Чагла, Толга и чувство вины. И если с первыми двумя бывают ссоры и недомолвки, то с третьим у них гармония и взаимопонимание. Возможно, впервые он познакомился с этим чувством, когда ему было 6 или около того. Все начинается с простого, вина за то, что он не Али. Вина за страдания мамы, когда Али похищают, и его нет с ними 8 месяцев (234 дня боли, как говорит его мама). И вот, перед маленьким Алазом открывается возможность, стать теперь любимым сыном и поддержать маму, но опять не выходит, и он чувствует вину за то, что не стал достойной заменой брата. Потом Ямана находят, а Алаз совсем не рад этому, когда он говорит об этом по секрету дедушке, спрашивая, можно ли чтобы кто-то опять забрал Ямана, дедушка ругает его за то, каким эгоистичным он растет, как следствие - маленький Алаз винит себя, что плохой брат и сын. А потом это превращается в снежный ком: вина за то, что он говорит не то, что хотят услышать, за то, что не похож на деда, за то, что не желает быть врачом, за то, что не умеет держать эмоции в себе, за то, что не умеет любить. Он испытывал вину перед женщинами с которыми вступал в отношения, чтобы позже понять, что это все проекция, и единственный человек перед кем он чувствует вину - это мама, и он всегда верил, что на нем есть ответственность за то, что он не мог быть правильным сыном. Али поставил слишком высокую планку, и Алаз так долго пытался выяснить, почему ему никогда не удается соответствовать стандартам мамы, почему не получается делать ее счастливой, ответ на вопрос он получает в 18, и это разрушает его окончательно, он - сын от нелюбимого мужчины, Али - сын человека, которого его мать любила на протяжении двадцати с лишним лет. Он проиграл эту войну еще не родившись. Но самое страшное не то, чей он сын, а то, кто его отец. Когда поступки Серхана начинают всплывать наружу, Алазу хочется содрать с себя кожу, от осознания того, чья кровь течет внутри него, вина неподьемным грузом ложится на его плечи: Вина за то, что отец травил мать таблеткам, за то, что спланировал и подстроил похищение брата, вина за то, что отец стал тем по чьей вине погиб ни один человек. Она становится удушающей и Алаз пытается вылезти из этой ловушки боли, страха и разочарования в самом себе - он прячется за сарказмом, обесцениванием и высокомерием. Больно ударяет, если чувствует, что может получить удар первым и бесконечно противостоит всему, что может опять позволить ему испытать это чувство, но оно никуда и не уходило, оно мрачной тенью висит над ним и становится крепче. Самое сложное, что он не просит прощения ни у себя, ни у близких, не говорит о своих чувствах, не дает прикасаться к ним, в просто бережет, как что-то родное, знакомое и псевдобезопасное, даже не осознавая, какую разрушительную силу несет это чувство. *** На следующий день после их разговора наступает март, Алазу начинает казаться что теплеет не только на улице, но и где-то глубоко внутри. И совсем не хочется связывать это с тем фактом, что их взаимодействия с раздражающей девчонкой стало чуть больше и совсем немного ближе, оно по-прежнему немое, но в то же время насыщенное, не словами, а действиями: взглядами, ее тихим приятным пением при нем, когда они остаются вдвоем после закрытия бара и Алаз отвозит ее домой. И можно сказать, что их взаимоотношения околодружеские, но Алазу по неизвестным причинам не нравится слово дружить и имя Аси в одном предложении, потому что есть в их взаимодействии что-то другое, что ему незнакомо. А когда ее кудрявой макушки нет в баре - примерно раз в неделю, он не признает себе но чувствует внутри что то похожее на тоску. *** Аси не понимает, что за связь у нее с этим мужчиной, но она какая-то невидимая и усиливающаяся с каждым их взаимодействием, после того дня, когда он впервые отвез ее домой, что-то изменилось и непрерывно продолжало меняться. Ни Алаз, Ни Аси не договаривались о том, что будут закрывать бар вместе каждый рабочий день Аси, но она говорила своим коллегам что-то типа «Я останусь, за мной заедет мой брат, мне все равно придется его ждать», но, конечно ни Джессур, ни Яман не забирали ее с работы в такое время, так как они договорились, что не будут душить ее опекой, а будут забирать только по просьбе самой Аси. Ее отвозит Алаз, Алаз, который также начинает сплавлять Толгу говоря, что у него слишком много дел в баре, Аси спрашивает себя, что за дела? Что у него там за маленькая комната рядом с комнатой персонала? И неужели в этом баре необходимо вести такой объем документации? Но она не спрашивает у него, они в целом не разговаривают почти: когда все уходят и дверь бара закрывается, наступает их законные час-полтора, Алаз выходит в бар и они убираются в приятной мягкой тишине, бросая друг другу редкие фразы и частые взгляды. Иногда Аси готовит им чай, иногда напевает что-то под нос, зная, что он продолжает подыгрывать ей в игре «я совсем не умею петь», едва заметно улыбаясь сам себе, словно она не замечает. В самые худшие, мрачные времена, когда они вчетвером жили на улице, еще не имея дома, но уже имея уверенность в том, что все обязательно будет хорошо, Аси спасала музыка, точнее пение. Элиф, ее нареченная сестра, всегда говорила, что ее пение действовало на нее успокаивающе. Но Аси до сих пор никогда не пела на сцене, но всегда испытывала интерес услышать свой голос в микрофон, почувствовать на себе свет софитов, понять какого это, когда твой голос звучит, как на концерте. Ее тянет магнитом на сцену, так что она поддается импульсивному желанию, и оставляет тряпку на столе. Находясь на сцене, она оглядывается, трогает микрофон и будучи уверенной, что все располагает к ее маленькому выступлению, закрывает глаза и погружается в пение, вспоминая забытую, но достаточно известную песню, одну из тех, на которых училась петь. Она распевается, пробует свой голос на вкус в новом звучании, но стоит ей только начать само исполнение, она словно просыпается от транса, чувствуя, что не одна, и она знает, кто это, не имея необходимости открывать глаза. Аси не понимает, как это работает, но она словно чувствует его даже на расстоянии. Все что ей остается - это открыть глаза и убедиться в своем ощущении: Алаз стоит в пустом зале, руки в карманах джинс, на нем белая тонка куртка, оттеняющая лицо и глаза, смотрящие заворожено и почему-то этот взгляд дает ей желание продолжить свой приватный концерт, этот мужчина словно дает ей уверенность в действиях, давая ей немую поддержку. И есть что-то особенное в том, чтобы петь для одного зрителя. *** Алаз говорит себе, что все контролирует, когда на самом деле не контролирует ни черта, выходя в бар на звук ее голоса: в зале горит только боковой теплый свет и все что он видит, выходя в центр бара - ее в мягком свете сафита: глаза закрыты, тонкие пальцы едва касаются микрофонной стойки и она словно где-то не здесь, словно она проживает не то, что окружает их, а то, о чем она поет - это завораживает. Алаз мечтает остаться незамеченным, слиться с полом, лишь бы не нарушать это ее гармоничное уединение с музыкой. Он не может ответить себе, что прекраснее ее вид или её голос, заставляющий все внутри напрячься. Девочка Аси - маленькая очаровательная обманщица, и, конечно, Алаз знал, что она умеет петь. Ее голос - это сила и чувственность, как и ее взгляд, и в совокупности это имеет над ним магическое влияние, он словно впадает в транс, наблюдая за ней. Она открывает глаза, а он становится пойманным за руку, и, чтобы больше не быть жертвой этого преступления, Алаз решает стать соучастником - выйти на сцену и взять в руки гитару, чтобы поддержать звук его голоса своим аккомпанементом. И раскрыть один из своих секретов - музыку. Под звук ее голоса, который ни на секунду не затихает, он поднимается к ней на сцену. Алаз почти завидует ее выдержке, ее умению не терять себя, потому что он не может похвастаться подобным, особенно сейчас, находясь в плену ее взгляда и голоса. Он практически дрожащими руками берет гитару и начинает играть до боли знакомую мелодию, которая, как будто так подходит им обоим, в ней столько эмоций, столько скрытой, неочевидной боли, что они буквально проживают каждую ноту. Возможно, в его жизни еще не было ничего, настолько интимного и личного, как этот момент. Алаз не представлял, что можно чувствовать себя голым, будучи в одежде, просто потому что смотрящие глаза словно обнажали его полностью. Когда Алаз заканчивает играть, Аси уже стоит повернувшись к нему полностью и смотрит не на него, а в него. Она существенно ниже него, и этот взгляд из под ресниц лишает его возможности мыслить. Он чувствует себя таким растерянным и незащищенным под этим проницательным пытливым взглядом, словно все его секреты, сейчас для нее и не секреты вовсе, а самые очевидные факты. Он впервые в жизни нервничает под пристальным взглядом девушки, ему хочется прикрыться и спрятать от нее, потеряться, и желательно в их поцелуе. Алаза так невыносимо странно тянет к ней, как будто у нее есть что-то жизненно важное для него. Но, к счастью, он все контролирует, ему нужно просто кое-что проверить, им движет сугубо научный интерес, он просто попробует, насколько мягкие ее губы и остановится, это притяжение, эта связь между ними ему мерещится. Но почему-то на секунду Алаз позволяет подумать почувствовать словно это взаимно и его ладонь в мгновение оказывается на ее лице, Аси не отталкивает, только прерывисто вздыхает, давая Алазу понять, что чувствует себя так же волнительно. Он позволяет себе подумать: если она испытывает тоже самое, то может быть и хочет того же, что и он - его губ? И пусть все катиться к черту, потому что Алаз притягивает ее к себе одним резким движением, фиксируя ее голову в своих руках. Поцелуй абсолютно не имеет динамики, он статичный, но от этого не менее чувственный, а ее ладони застывают в воздухе, прежде чем лечь на его талию, так осторожно и неуверенно, она не сопротивляется, но и не отвечает. Алаз мягко удерживает ее нижнюю губу своими и это скорее целомудренный, чем страстный поцелуй, но он кажется абсолютно уместным и правильным, сейчас ему совсем не хочется быть страстным, ему нужно просто чувствовать ее. (Прим:Сцена из серии 15, поцелуй из 11) В какой-то момент осознание, что он не должен этого делать, накатывает новой волной, и он говорит себе, что через пару секунд точно отпустит, но Аси опережает: - Что… Что ты делаешь? - Аси испугана не на шутку, и кажется растеряна. Потому что, что он себе позволяет? Кто он такой, чтобы так бесцеремонно целовать ее, разве что мужчина, который заставляет ее нервничать от одного своего взгляда, но это не так важно. Важно, что она позволила ему поцеловать себя, как глупая доступная девчонка, Аси злиться на него, на себя, на них обоих. Но больше всего на себя, потому что позволила ему эту слабость, так нельзя. - Черт, прости. - Он задыхается, и нужно время, чтобы собрать буквы в слова. И чтобы собрать себя в прежнего Алаза, но не выходит - чувствует себя все таким же уязвленным, и ничего не останется, кроме как обороняться, прежде чем она ударит его. - Кто ты такой? Что ты позволяешь себе? - Аси толкает его плечи. Это действие запускает в нем процесс самозащиты: - Не делай вид что не хотела этого. - он правда хочет казаться уверенным, не хочет быть проигравшей стороной, не хочет показывать ей, что ему было нужно это касание губ, а единственный способ защиты доступный сейчас - это колкие слова и тень напускного высокомерия в голосе. - Катись ты к черту. - С этими словами она разворачивается и быстрым агрессивным шагом покидает сцену, даже не оборачиваясь, а ему так надо, чтобы обернулась, чтобы просто посмотрела на него. - Аси! Аси! - крик почти отчаянный, в бессмысленных попытках не выдать испуга, и он сам себя не понимает: ему одновременно хочется, чтобы она ушла и так же сильно хочется, чтобы она никогда не уходила. - Что? Чего ты хочешь? - Аси поворачивается на него и ее глаза полны слез, и «нет-нет-нет», она не должна плакать из-за него. Он чувствует, как волны вины начинают топить его и делает то, что работало и всегда защищается самым верным способами - обесцениванием, перекладыванием ответственности, газлайтингом, не потому, что хочет причинить ей боль, а потому что не может справляться со своей болью: - Ты сама позволила этому случится, в следующий раз будь сдержаннее и не давай поводов. - Ядовитые слова слетают с его губ словно пули. Глаза в миг становятся холодными, теряя казавшуюся ей реальной теплоту и нежность, доказывая Аси, что она - наивная глупая девчонка, которая почему-то решила что такой мужчина может быть заинтересован в ней только из-за нескольких (точнее сказать сотни) взглядов. - Ты подонок! Никогда больше, никогда не приближайся ко мне! - в голосе столько надрыва, и это заставляет всю боль в нем проснуться. Он опять не смог не причинить боль, он вновь расстроил, ранил. Алазу должно быть все равно, но где-то внутри оседает вина. Но пусть она лучше уйдет сейчас, чем уйдет тогда, когда он уже не сможет отпустить. Потому что он знает, но не признает наше: сегодня случилось что-то необратимое, что причинит ему еще очень много боли. *** Алаз был бы и рад выполнить ее просьбу, потому что, когда он приближается к ней, он чувствует себя тревожно, но когда она совсем перестает смотреть на него, когда в попытках поймать ее взгляд он останется ни с чем, он правда не выдерживает это, кто угодно, может думать что он подлец, но не она, пожалуйста, пусть это будет не она. - Аси? Алаз ловит ее спустя неделю, в комнате персонала, когда она уже готова приступить к работе. Аси и рада бы его проигнорировать, но он закрывает собой выход, опираясь о косяк двери со сложенными на груди руками, а комнатка в 4 квадратных метра не дает ей возможности спрятаться. - Чего тебе? - тонкие руки упираются в бедра, на ней белый топ, который позволяет разглядеть ее красивый живот в полном обзоре, и даже сейчас, будучи уставшей и раздраженной, она такая невероятно красивая. Ей идет этот холодный свет подсобного помещения, но совсем не идет этот холод в голосе, Алаз не хочет слышать его. Аси даже не смотрит на него, и он испытывает отвращение от самого себя. Ее взгляд опущен и отведен в сторону, и он не знает, что хуже: когда не смотрит вовсе или когда смотрит с пренебрежением. - Ты злишься? - сегодня он оставил все попытки казаться уверенным, ему нужно ее прощение, ее принятие, его голова абсолютно не работает, потому что это словно какой-то внутренний импульс, незнакомый ему ранее, словно какой-то новый вид первичной потребности - ее принятие. - Кто ты такой, чтобы я злилась на тебя? У меня нет поводов злиться на чужих людей. - может Аси и не знает его близко, но интуитивно знает очень хорошо, потому что она так четко попадает в болезненные точки, как сейчас, говоря ему, что он - чужой. И это формально похоже на правду, но по ощущениям они словно перестали быть чужими, неясно правда когда. - Ты давно не оставалась на уборку, - а он, как верный пес каждый вечер оставался, в надежде увидеть ее выходя в зал. - Я сегодня останусь, моя очередь. - Она словно дает шанс, о котором ее никто не просил. Алаз кивает и больше не смотрит на нее, но дает ей возможность коротко взглянуть, заманивая Аси в ловушку, потому что она не успевает отвести взгляд, когда он поднимает свой. То, что происходит в этот момент сложно объяснить словами, в районе солнечного сплетения вдруг что-то скручивается болезненно и одновременно приятно, накрывает легкая тошнота и желание коснуться ее становиться буквально навязчивым, но этого он больше не допустит. Они стоят еще несколько минут пока Аси, эта сильная девочка, которая в отличие от него может противостоять этому притяжению не останавливает их в шаге от провала: - Надо работать, Алаз. - что-то в ее голосе заставляет его вновь думать, что горит здесь не только он. С момента, как она выходит из маленькой комнаты, Алаз запускает режим ожидания внутри, он может неосознанно, но ждет когда наступит 00.00, и они смогут вернуться в ту их маленькую комфортную экосистему, где тишина уютная и безопасная, где никого кроме их взглядов. Он почти не выходит из своего кабинета весь день, просто потому, что пытается не думать о ней, пытается отвлечься, быть продуктивным, но не выходит. В этот день, в середине марта, он убеждается: что-то поменялось, в его жизни впервые происходит что-то, чего он не контролирует. И эта девочка имеет прямое отношение к происходящему. В 23.59 табличка «открыто», сменяется на «закрыто» и они остаются вдвоем, но в этот раз все по-другому, что-то поменялось с того вечера: Тишина давит и, вероятно, не только на него, потому что Аси включает музыку выбирая что-то меланхоличное и спокойное, она совсем не смотрит на него, и это почему-то неприятно оседает где-то в горле. Ему нужно, просто необходимо разрушить это напряжение, взорвать эту стену, что он возвел между ними своими страхами и слабостями, жизневажно почувствовать ее взгляд на себе и услышать ее пение под нос. И Какой-то отчаянный импульс движет им, по-другому не объяснить то, почему он подходит к ней, вставая напротив в ожидающем жесте. - И что ты хочешь? - И, оххх, нужно было нарушить расстояние раньше, потому что стоит ему приблизиться к ней, как вся броня осыпается к ее ногам мелкой крошкой, и Аси вновь перед ним совсем незащищенная и такая кроткая, пусть и не оставляет попыток казаться незаинтересованной. Свет в баре приглушенный и мягкий, из колонок доносится что-то, что кажется я ему смутно знакомым, может песня, под которую 20 лет назад танцевали его родители на каком-нибудь празднике, потому что мелодия совершенно несовременная, но очень подходящая под медленный танец. И Алаз рискует: - Потанцуй со мной? - он совсем не лучше ее, хотел звучать уверенно, но дрожь в голосе выдает его с потрохами. - Что… - она устало, почти раздраженно улыбается и отрицательно качая головой, ей начинает казаться, что он издевается над ней. - Алаз, ты, наверное, шутишь. Я устала, мне правда не до твоих глупых игр. - Потанцуй со мной, пожалуйста, Аси. - Он игнорирует ее отказ. Тон его совсем не шуточный, он серьезный и нуждающийся, Алаз правда хочет. Аси правда не умеет ему сопротивляться. Она поднимает глаза на него, все еще в поисках подвоха, но он как ладони - словно готов ко всему, что она скажет, но в глазах бегущей строкой словно проносятся слова «скажи да, скажи да». И конечно она соглашается на его абсолютно абсурдное предложение, о котором он будет жалеть уже через несколько минут. - Хорошо… Ладно. И наступает неловкий момент, когда они стоят друг напротив друга, а песня уже сменилась на такую же мелодичную и спокойную. Алаз выбирает, что хуже отказаться от глупой затеи или все-таки позволить себе коснуться ее. Напряжение затягивается и Аси не выдерживает, она чувствует себя такой глупой, позволяя ему вновь играть с ней в эти игры. Она разворачивается, закатывая глаза, намереваясь уйти и даже не продолжать эту чертову уборку, и эту чертову работу в чертовом баре. Но кто знал, что единственное, что может побудить Алаза к действиям - это страх ее ухода. Стоит ей повернуться, он не осознавая цепляет ее запястье притягивая лицом к себе: слишком близко, катастрофически близко для танца. Между ними сантиметров 5 от силы. Аси убеждает себя, но нужно сохранять дистанцию, даже несмотря на то, как проникновенно смотрят зелено-карие глаза напротив. Она не отступит полностью, но будет стараться держаться стойко. Алаз поражен ее выдержкой, ведь она увеличивает между ними расстояние до приемлемого и уверенно кладет руки на его плечи - она еще помнит про то, почему они здесь, еще помнит про танец, когда Алаз, кажется, забыл свое имя от этой близости. Алаз в ответ намеревается положить руки на ее талию, и пусть горят синим пламенем все ее короткие топы, потому что он, так отчаянно хочет и одновременно боится коснуться ее обнаженной кожи, что руки ложатся сначала на пояс джинс. И, Блять, он знает, что нужно выше, но он просто не выдержит этого, он только что сам выкопал себе яму - он попросил о сближении, которого жаждет так же сильно, как и боится. Что он будет делать, если ему по-настоящему понравится касаться ее? Алазу давно не 18, он видел много обнаженных женских тел, но тогда почему несколько сантиметров смуглой бархатной кожи сводят его с ума? Эти вопросы в голове такие раздражающие, отвлекающие от нее - с этими огромными глазами, полными чего-то что он никогда не видел по отношению к себе - нежности, доверия? Когда руки касаются ее, ровно в тот момент начинает все рушится, он не может сказать что точно, но как будто все маски и навязанные шаблоны слетают, пораженные током от прикосновений к ее коже, словно превращается в тлеющие куски бумаги, и он абсолютно обнажен перед ее взглядом, и совсем лишен желания защитить себя, разве может она навредить ему? И, наверное, это тот момент, когда все сгорает потому что Аси начинает опасную игру, дергая его запястья вверх, словно показывает, как нужно, перекладывая его руки выше пояса на талию, но Алазу не нужно объяснять, как касаться ее, потому что это единственное, о чем он может думать последние несколько дней. Ему нужно, чтобы она теперь объяснила, что ему с собой делать, когда он знает, какая на ощупь кожа на ее теле. И разряды тока по его пальцам от ее живота, лишают его остатков здравого смысла, его буквально сносит, по-другому не объяснить, почему он позволяет говорить себе откровенные, почти грязные вещи, отчаянным хриплым голосом: - Думаешь, я не знаю, как правильно, девочка Аси? - про танец они и думать забыли, Алаз рывком притягивает ее к себе оставляет несколько сантиметров между ними. Пальцы на талии становятся настойчивыми и с напором надавливают на нежную кожу. Алаз бросает попытки внушить себе, что хоть что-то контролирует, весь контроль разрушен ее прерывистым вздохом, который становится ответом на его требовательные движения. Видя реакцию, Алаз не может остановиться. - Думаешь не справлюсь с твоим телом? - Его глаза - глаза хищника, но не дикого, а того, что хочет, чтобы его приручили, он буквально, съедает ее глазами, продолжая их общую пытку. Алаз облизывать губы и смотрит так распущено и многообещающе, переводя взгляд с губ на глаза и обратно. - Тогда тебе стоит знать, что я могу сделать с ним гораздо больше, чем ты можешь себе представить. Эти слова находят отклик в низу ее живота завязывая тугой крепкий узел, совершенно ей незнакомый, но приятный и согревающий. И этот узел, как магнит тянет ее к Алазу, будто он единственный, кто может развязать его. Ей нужно больше касаний, больше слов, больше его, везде. Возможно, Алаз читает ее мысли, иначе, как объяснить, что одна его рука обвивает ее талию требовательным касанием, притягивая ближе, а вторая поднимается к лицу, тонкими пальцами очерчивая скулы, губы, нос, подбородок. - Ты такая красавица, просто невероятная красавица. - в словах столько восхищения. Аси говорили, что она красивая, но так, как говорит об этом он не сравнится ни с чем, словно она не просто красивая, словно она самое красивое, что ему приходилось видеть в жизни, и как подтверждение этих слов, его ладонь ложится на щеку, как в тот первый их поцелуй, и так бережно гладит кожу большим пальцем. Не встречая сопротивления, Алаз решает зайти дальше, приближается свое лицо к ее, касается носом щеки следуя вниз к сгибу шеи, опаляя кожу горячим дыханием. Аси так потрясающе пахнет и ощущается под пальцами, словно была создана для того, чтобы он прикасался к ней, и этих сантиметров ее голой кожи так много и так мало одновременно. По ней так приятно скользить, а что будет, если он коснется губами, прямо здесь в изгибе шеи? он решает проверить это, пока одна из его рук гладит спину, а вторая обвивает талию. Аси чувствует, как пальцы поглаживают голую кожу ее живота, оставляя обжигающие следы, никто никогда в жизни не трогал ее, и кажется этот жест совсем невинным, но он совершает это так откровенно и так интимно. И разве законно вообще, когда едва знакомый мужчина имеет над власть только одним своим касанием? Когда она чувствует губы в чувствительном месте на шее, она хочет, чтобы это не заканчивалось никогда, и вцепляется в его плечи с такой силой, что, кажется, рубашка рискует быть порванной. Элиф говорила: «не позволяй Мужчине видеть тебя уязвимой», но что, если ей так хочется быть с ним уязвимой, что, если сила притяжения к нему заглушает многочисленные голоса, кричащие ей, что он опасен, что ему нельзя доверять. Аси им не верит, это все страхи потому что как могут врать такие глаза - глубокие, потрясающие глаза. И каждое его движение кричит о заботе и нежности, откуда они взялись и как Аси вообще противостоять этому? Его дыхание такое глубокое и нервное, ощущается на коже и он решает, раз нарушил все мыслимые и немыслимые границы, отступать нельзя, ему жизненнонеобходимы ее губы. Алаз возвращает свое лицо к ее и просит, прежде, чем поцеловать: - Не убегай только, пожалуйста. И в момент, когда между их лицами останется меньше сантиметра, он мягко касается ее губ своими - это самый невинный и трепетный поцелуй, который только можно представить, но то, что происходит после того, как он отнимает свои губы от ее, выбивает почву из под ног Аси: - Я могу продолжить? - Его глаза закрыты с веки едва подрагивают, когда с губ слетает буквально мольба. - Скажи да, пожалуйста, Аси… Вместо ответа Аси прижимается неряшливо губами к его губам и до Алаза доходит шокирующая истина: никто не целовал ее прежде. Она невинна? Он первый? Ему нужно, нужно, чтобы она подтвердила это. Она словно не совсем понимает, что делать, по очереди целует его губы чередуя верхнюю и нижнюю, отчаянно и немного грубо. Алаз вынужден прервать ее, но не оттолкнуть, и чтобы быть правильно понятым, он нежно обхватывает подбородок тонкими пальцами, голос низкий и хриплый, глаза горят непонятно откуда взявшимся обожанием: - Тебя никогда не целовали? Аси смущенно опускает глаза, едва заметно кивая, и как теперь Алазу существовать с информацией о том, что он единственный, кого она к себе подпустила. И эта отвратительная фраза которую он сказал ей эхом отзывается в голове, он такой идиот. Но сейчас важна не его вина, сейчас важна она и та ответственность, что лежит на нем. - Тогда… Не торопись, просто повторяй за мной. Губы возвращаются к ее, цепляя нижнюю. Аси просто расслабляется позволяя ему руководить, зеркально повторяя его манипуляции только уже с его верхней губой. По ощущением Алаза это так приятно, так хорошо, что он готов позволить ей избить себя, ранить ножом после, только пусть позволит ему взять все от этого поцелуя, пусть позволит почувствовать абсолютно все. Аси такая расслабленная в его руках словно доверяет ему себя полностью и это льстит, потому что он не заслужил этого, но кто он такой, чтобы отказываться от нее? И может Алаз и не знает как обращаться с женским сердцем, но точно знает, как обращаться с женским телом и лучше бы ей не знать о том, что он хочет прямо сейчас сделать с ней, какие бесстыдные вещи лезут ему в голову. Он просто хочет понять границы дозволенного, когда запускает пальцы под ее топ, следуя по впадине на спине вверх, вторая его рука поднимается по животу, спотыкаясь пальца о грудь и сжимая ее. Аси в ответ всхлипывает в его рот, и, черт, он перешел черту, нужно держать себя в руках. - Черт, прости, я … Но Аси совсем не хочет слышать его извинения, теперь она целует его неумело и так тепло, Алаз думает, что он и не целовался никогда вовсе, потому что их поцелуй существенно отличается от тех, что были с другими девушками: он какой-то нуждающийся, не идеальный, но такой настоящий, такой живой, совсем, как она. Аси как оголенный нерв в его руках - подвижная и взволнованная. Алаз осторожно прерывает поцелуй, через несколько минут, потому что знает, если не остановится сейчас, то потом будет слишком поздно: нежно отодвигает ее плечи и обнимает так тепло и ласково. Его пальцы в ее мягких волосах, он чувствует, как неровно ее дыхание и как она словно немного дрожит в его руках. Он сжимает ее плечи, поглаживая ее голову, и откуда в нем взялась эта нежность? - Тшшш, тише тише, - и эти слова адресованы скорее самому себе, нежели ей, но шепчет их в ее волосы, чтобы на всякий случай успокоить и ее. - давай я отвезу тебя домой? - ему приходит немного отодвинуться, чтобы посмотреть в ее почти черные глаза, чтобы убедиться, что она в порядке. Аси робко кивает, но внутри чувствует протест: почему домой? Почему они не могут остаться здесь еще немного? Почему не могут провести целуясь всю ночь? Ему не нравится? И почему так сильно это нравится ей, разве это правильно, разрешать едва знакомому мужчине делать с собой подобные вещи? Но она совсем не чувствует себя отвергнутой, несмотря на то, что он прервал один из самых прекрасных моментов за восемнадцать лет ее жизни, магия этого момента никуда не исчезала: он все такой же ласковый, и руки мягко обвивают ее талию, беспрерывно проводя пальцами по коже, она бы простояла так вечность, окруженная ароматом его тела и теплом его рук, но Алаз мягко выпускает ее из объятий и отходит, потирая лицо руками, словно пытаясь привести себя чувства, на его лице едва заметная, смущенная улыбка. В голове Аси скользит: «неужели я произвожу на него такое впечатление, неужели я вызываю такие эмоции, что он едва ли приходит в себя», и даже не представляет и части чувств и ощущений, что вызывает в мужчине напротив. - Нужно закончить здесь все, - его голос бархат. Он обводит рукой помещение бара, обозначая фронт работ, что им предстоит, и, к счастью, это не занимает много времени. Через полчаса они заканчивают приводить зал в порядок, оба прекрасно понимая, что могли бы закончить быстрее, но желание растянуть ощущение, что повисло в этом помещении, существенно превышало желание оказаться дома, тем более по отдельности. Работу они выполняют молча, в этот раз тишина не давит, она приятная, и оба едва сдерживают странные, совсем необоснованные улыбки. Они не затягивают, со сборами, но садясь в машину Алаз удивлен: на часах почти три часа ночи, и с ней время летит так несправедливо быстро. Аси старается держаться, но Алаз видит, что она едва ли стоит на ногах, поэтому стоит им тронуться, ее глаза моментально закрываются. Светофор загорается красным, давая возможность Алазу посмотреть на Аси в тусклом уличном свете, и она такая домашняя, спокойная, такая новая в его глазах: она словно раскрыла этим вечером что-то новое в себе для него, девочка казавшаяся колючей и агрессивной, сегодня была такой послушной, нежной, застенчивой и очаровательной. Уникальной. Ему стоит перестать восхищаться ей так часто. Когда они подъезжают к дому, дорогу к которому Алаз теперь найдет с закрытыми глазами, он паркуется, и осторожно будит ее невесомыми касаниями рук. Аси открывает глаза сначала испуганно, а потом взгляд словно теплеет, становится мягким и таким приятным. - Не смотри на меня так. - Алаз хочет отвезти ее к себе, хочет целовать ее, хочет раздеть и делать всевозможные бесстыдные вещи, пока она обессиленная не заснет в его руках, и это чувство пугает, потому что оно словно сильнее него, словно желание обладать ей управляет им, и Алазу категорически не нравится это и одновременно так сильно нравится. Но он не может, у него нет абсолютно никакого права брать больше, чем она ему позволяет. - Как так? - он готов слышать ее хриплый от пробуждения голос вечно. - Как котенок. - Он и сам смущается из-за своих слов, они звучат так мягко и кокетливо, совсем непохоже на него, и Алаз улыбается сам себе, отпуская мысли о том, как глупо он выглядит. А еще смущать Аси - это приятно, и видеть как она отводит глаза покрывается румянцем приятнее вдвойне, так что Алаз еще ни раз использует слово «котенок», несмотря на то, что прямо сейчас обещает себе больше никого не говорить подобного. И так невероятно сильно хочется поцеловать ее снова, но он больше не допустит подобной слабости он больше не падет жертвой своего желания и этой раздражающей девчонки. Сегодня точно. Потому что если он еще раз коснется ее губ, особенно в этой машине, он просто больше не сможет оторваться от нее. И было бы замечательно, если бы она следовала его правилам, но ей все равно. Отстегивая ремень одним движением, она тянется к нему и нежно целует щеку. Никто никогда не целовал его так, но он видел, как девушки целовали подобным образом Али, будучи уверенным, что с ним такого точно не случится. Но с ним случается она, и этим нужно что-то делать. А пока он теряется от ее невесомого «Пока». - Пока, девочка Аси. - отвечает он, прежде чем она покинет машину. Когда дверь машины закрывается, Алаз роняет голову на руль, заклиная себя на то, что ничего подобного, что случилось этим вечером произойти не должно больше никогда. Ему нужно контролировать себя. И он пытается задушить внутри себя, приятное щекочущее ощущение внутри, но это не срабатывает. Она снится ему всю ночь: ее вздохи, касания и губы, и Алаз уверен: это все последствия долгого воздержания, ему просто нужно отвлечься на кого-то другого.