Лица

      Кюсаку был странным ребенком      .       Во времена жизни в приюте он был даже слишком миленьким, простодушным мальчиком, но весной, на четвёртом году жизни, попал в семью главного корабельного инженера из Йокогамы, и, спустя еще год, стали заметны разительные отличия его от других детей.             Рост его почти не изменился, только естественный детский румянец пропал со щечек, а огромные глаза смотрели из-под белоснежных, казавшихся почти прозрачными, век. Вместе с тем Кюсаку стал настолько тих и молчалив, что временами его можно было бы счесть немым. И все же иногда он говорил, широко-широко распахнув свои без того огромные глаза, с полной серьёзностью вглядываясь в лицо собеседника. Тогда с его, торопливо шевелящихся, крошечных губок, слетали не по годам мудрые слова, поражающие своей неожиданной точностью. Впрочем, интеллектуальность только добавляла мальчику очарования, к большой гордости родителей, которые его баловали. Даже за одну из самых дурных привычек Кюсаку — любовь подольше поспать с утра, его не ругали, напротив, родители с удовольствием заявляли, что ребенок не доставляет им ровным счетом никаких хлопот.             Однако все же было в мальчике нечто странное… Особенность, неуловимая на первый взгляд. Заключалась она в манере раз за разом пристально разглядывать что-то, будь то угол комнаты, ствол дерева или линия крыши на фоне безоблачного неба. В такие моменты, даже если бы к нему подошли совсем близко и позвали, он бы не обратил ровным счетом никакого внимания, а продолжил бы изо всех сил вглядываться в очередное облако или в самый центр испачканной белой стены. Мать замечала эту особенность, но не придавала ей большого значения, полагая, что такое поведение свойственно любому спокойному ребенку. Лишь временами, когда Кюсаку подолгу не отзывался, она ворчала: — Эй, на что это ты там засмотрелся?             Но тот так ни разу и не ответил.              Когда мальчику исполнилось пять, в середине зимы, отец прислал ему из очередного плавания накидку из красных перьев. Выглядела вещь в высшей степени элегантно, благодаря глубокому алому оттенку и форме, напоминавшей колокольчик, к тому же ее можно было носить поверх японского кимоно.                    Мать тут же нарядила в нее сына, затем сама оделась роскошно, подобно какой-нибудь знатной особе, и вместе они отправились смотреть кино. К слову о матери, та была женщиной стройной, даже худощавой, ростом чуть выше среднего, поэтому, ее, казалось, нервировала необходимость вести за руку медлительного малыша. Но как бы то ни было, глядя на них обоих, одетых в новенькие войлочные дзори, любой бы безошибочно определил, что перед ним настоящие мать и сын.              Когда фильм закончился, на улице уже совсем стемнело, небо усыпали звезды, поднялся сильный ветер, так что стало довольно холодно. Наши двое направились домой, но когда они свернули в узкий переулок за школой для девочек «Кейо», Кюсаку внезапно встал как вкопанный, тем самым заставив остановиться и державшую его за руку мать. Затем, вглядываясь в темноту зазора между двумя зданиями, отчётливее обычного произнёс:       — Маа-ма… Мать удивленно повернулась. — Что такое, Кюсаку? — Там… Папино лицо… — сказал мальчик и, подняв свой крошечный пальчик, указал на высокую крышу здания школы.       Мать будто бы поежилась и, неосознанно сильно сжав руку сына, пробурчала:       — Что за глупости ты говоришь… — Нет, мамочка, это точно папино лицо там! Ну! Вот же глаза, вот нос… А вот и рот… Ну… И шляпа тоже! — Охх… Ты меня пугаешь… Папа сейчас на корабле на Запад плывет. Пойдем скорее домой! — Но постой! Там вот… Очень на тебя похоже! Две самые яркие звездочки — это глаза…       Мать молча потянула Кюсаку за собой. Некоторое время мальчик послушно семенил за ней, но вдруг снова заговорил:       — Мамочка… — Что такое? — Знаешь, стена у нас в гостиной… Во время землетрясения она вся тряслась, да… И стала вся в трещинках. И в этих трещинках тоже были лица дядюшек и тетушек. Маленькие и большие, много-много людских лиц. На стене амбара неподалеку, и на потолке в кухне, и еще на доске объявлений напротив дома, и на ветке сливового дерева, и в тенях от листвы, если ооооочень хорошо приглядеться, можно увидеть множество лиц. Даже лица злого короля и красавицы из фильма, который мы сегодня посмотрели, непременно там есть. Я завтра обязательно… Мамочка… Покажу… — выпалил Кюсаку и снова вынудил мать резко остановиться. — Вон над тем телеграфным столбом несколько маленьких звездочек… Видишь? Видишь? Они похожи на лицо дядюшки из страховой компании, который к нам часто приходит… Тот, который еще твой друг, мамочка.       Мать замерла в оцепенении, и сверху вниз посмотрела на Кюсаку, закусившего нижнюю губу, затем дрожащей от возмущения рукой поправила прядь волос у лица, сделав страшное лицо, осмотрелась, и, внезапно резко бросив руку сына, побежала прочь. — Мамочка! Подожди! — мальчик бросился было следом, но, споткнулся о камень и растянулся на земле. В этот момент мать в большой спешке свернула на боковую улочку и скрылась. Всхлипывая, Кюсаку поднялся на ноги и поспешил вдогонку. Он успокаивался, переставал плакать, потом снова бежал, и снова из его глаз текли слезы. Это продолжалось довольно долго, несколько раз он свернул, будто ведомый порывами ветра, и вот, наконец-то увидел знакомый переулок, где на углу, у ворот дома, обнаружил искаженное страхом, белое лицо матери в тусклом свете дверного фонаря дома напротив.              Кюсаку остановился и громко разревелся.       ***        После того случая мать больше не баловала и не ласкала Кюсаку как прежде.       — Скоро ты пойдешь в школу. Пора бы тебе привыкать спать одному, — сказала она и расстелила отдельную постель в гостиной, а сама стала ложиться спать в другой комнате.        В кино они с тех пор ни разу не ходили. Каждый день мать вставала очень рано, делала макияж и уходила куда-то одна, а возвращалась только глубоко за полночь. Книжки с картинками, которые так сильно любил сын, она тоже больше не покупала.             Несмотря на это, Кюсаку не было особенно одиноко. Если он не играл со своей куклой, то раз за разом заново перелистывал старые книжки с картинками, все вглядываясь во что-то очень пристально, или рисовал на земле нечто, напоминавшее человеческие лица, а потом стирал. Когда солнце клонилось к закату, и наступали сумерки, они с куклой ужинали в гостиной, а сразу после мальчик ложился спать в свой уголок, свернувшись калачиком в обнимку с ютампо*. Кроме того, он продолжал залеживаться в постели по утрам как раньше, так что иногда не видел мать по два три дня.       — И почему ты такой соня? — спросила однажды та, вопреки обыкновению, оставшись дома. Кюсаку посмотрел на неё своим обычным взглядом, закусив нижнюю губу, и, наконец, с некоторым смущением ответил: — Дело в том, мамочка… Из-за того, что я теперь сплю один, я по ночам просыпаюсь. Свет не горит и в комнате совсем темно. Ну и вот… Если хорошенько приглядеться, становится видно лица, такие же как в доме напротив, и на камнях, и на мусорной корзине у нас во дворе… А если еще внимательней приглядеться, они все объединяются и, внезапно, превращаются в папино лицо. И потом если смотреть еще, и еще, и еще… В конце концов оно начинает мне улыбаться. И потом мне снится сон о том как папа со мной играет. И как мы плывем на большом-большом корабле в какие-то очень красивые места… И вот… — Ну это уже совсем никуда не годится! Чтобы ребенку, и ночью не спалось… Нужно что-то делать, — пробормотала мать, слегка побледнев. Несколько мгновений она с тенью отвращения смотрела в огромные глаза Кюсаку, а затем внезапно натянуто улыбнулась и хлопнула в ладоши. — Аа, у меня есть кое-что хорошее для тебя! Давай-ка мамочка угостит тебя одним вкусным лекарством. Выпьешь его, и непременно получится уснуть, а потом и встать рано утром. Ведь если не привыкнешь хорошенько высыпаться ночью и рано вставать утром, не получится нормально ходить в школу.        Кюсаку с видом спокойного любопытства кивнул. Перед сном он выпил круглую таблетку, а утром ему действительно удалось проснуться раньше. Мать, по загадочному стечению обстоятельств, снова проводила дни дома и совсем перестала краситься по утрам. Теперь уже вечерами она принимала ванну, прихорашивалась, и, покончив с ужином еще засветло, гнала сына спать. Но иногда все же Кюсаку просыпался позже обычного, тогда вечером он получал чуть больше лекарства, чем прежде. Не прошло и месяца, как доза увеличилась вдвое. Шли дни, мальчик сильно похудел и совсем потерял цвет лица.       ***       В конце февраля следующего года отец вернулся из очередного дальнего плавания и оказался крайне удивлен состоянием мальчика, выбежавшего в прихожую встречать его.       — И что это с ним приключилось? — скрестив руки на груди, нетерпеливо спросил он у матери, вышедшей следом. Та с серьезным видом что-то сказала ему, он будто бы тут же все понял, опустил руки, и, жизнерадостно кивая, скинул обувь.       Чуть позже отец переоделся в дотэра** и уселся ужинать рядом с Кюсаку. За ужином он опустошил несколько бутылочек саке, из-за чего сделался очень похожим на Акаони***, и стал в красках рассказывать о своем путешествии в Россию, где прежде никогда не бывал. Между делом он расспрашивал о том, почему же Кюсаку в последнее время стал еще тише обычного, похвалил прическу марумагэ****, которую мать сделала специально по этому случаю, и много громко смеялся. В конце концов, он, будто бы вспомнив что-то, оглянулся на напольные часы, отодвинул от себя плошку с рисом и воскликнул: — Всё еда, да еда! Давайте-ка вы тоже заканчивайте, собирайтесь, и пойдем все втроем в кино! — Но… — В кино пойдем! Лицо матери, стоявшей с подносом в руках, потемнело. Она переводила страдальческий взгляд с отца на Кюсаку и обратно. — В чем дело? Тебе внезапно кино разонравилось? — спросил отец, со странным лицом сжав в руках палочки для еды. Мать же, с усилием выдавливая улыбку, опустив голову, накладывала еду в плошку. — Нет, ну что ты… Просто как бы это… Голова у меня разболелась сегодня. Отец провел руками по лицу. — Фухх… Так не пойдет! Пол года мужа дома не было, а у нее, видите ли, голова болит! Ахахахаха! А достань-ка то пальто, что я прислал в прошлом году. То, что для Кюсаку, с красными перьями. Я его в Лондоне купил. В Японии за такую вещицу взяли бы не меньше 50 рё. У нас в округе такого ни у кого больше нет! Точно нет, я уверен! Ты его наряди, и мы вдвоем в кино пойдем. А ты ложись пораньше спать, раз голова болит. Только в гостиной горелку оставь. Ляжем потом спать все втроем вместе в кои-то веки. Так что со здоровьем повнимательней надо, да… — Не стоит переживать. Просто давно не делала такую прическу тугую, вот и разболелась голова, — проговорила мать, наливая чай, пытаясь скрыть подавленность в голове. — Нет, так не пойдет. Хоть ты и говоришь, что все в порядке, а все же перенапрягаться нельзя. В этом году, говорят, из Шанхая тиф привезли… Да что это я… Со мной-то все в порядке. Только пальто накинуть, да шляпу охотничью. Ах да. У меня в чемодане, во внутреннем кармане фляга с виски. Надо бы переложить в пальто… А то в Японии холодно на улице. Хахахаха!       ***       За просмотром фильма отец то и дело прикладывался к бутылочке виски, так что из кинотеатра вышел уже в самом прекрасном расположении духа. Отец с сыном сошли с поезда, и всю дорогу он что-то неразборчиво напевал себе под нос глубоким голосом, обгонял Кюсаку, потом пропускал вперед и снова обгонял. Когда же они дошли до здания школы для девочек «Кейо», Кюсаку, в точности, как и ровно год назад с матерью, вдруг резко остановился в тени здания.       — Эй! Давай скорее! Испугался что ли? А-а-а? Давай-ка, возьми папу за руку, — сказал отец, и, покачиваясь, сделал пару-тройку шагов назад. Мальчик стоял посередине темной улицы и изо всех сил вглядывался в небосвод. — В чем дело? Ты там увидел что-то? — Там… Мамино лицо… — А-а? Это где же? Где оно? — отец наклонился к Кюсаку и попытался проследить за направлением его пальчика. — А-а-а… Ха-ха-ха. Это же звезды! Звездная туманность! — Но… Но она в точности как мамино лицо… — Да, очень похоже, такое бывает. — Папа, смотри. Вон те маленькие звездочки — это мамина прическа, какую она обычно делает… А вон те две яркие мигают — рот. — М-м-м… Это какие? А да, точно! А остальные? — Вон те, похожие на белый сгусток — это нос. А еще… Что же… Лицо того дядюшки. Вот там оно целует мамино лицо. — Ха-ха-ха-ха-ха. Кюсаку, что это у тебя за шутки? Что еще за дядюшка? — Я точно не знаю, но… Он давно уже приходил к нам каждый вечер. Ложился спать в комнате вместе с мамой. И еще он так вот улыбался и целовал ее. Вот так вот, раскрыв рот… — сказав это, мальчик замолчал и посмотрел на отца, глаза которого округлились от удивления.             Сидящий до сего момента на корточках, в мгновение ока он выпрямился в полный рост. Скрестив руки на груди, он сверлил Кюсаку взглядом. Тот подняла глаза, полные слез, и вытянул перед собой крошечный пальчик.             — А в тот раз… Там было папино лицо.