Бумажный дом

«Дэдди-Джи» та еще дыра, но куда лучше многих клубов в этом городке. Знаете, как говорят: «Откусите кусочек от этого протухшего цыпленка. Он не такой зеленый и заплесневелый, как другие блюда». К тому же деньги есть деньги. Весь день мне не давало покоя появление в школе Ким Намджуна. Если бы у меня был ноутбук с подключением к Интернету, я смог бы хоть что-то узнать о нем, но мой старый компьютер сломался, а денег на новый не было. Идти пешком в библиотеку, чтобы воспользоваться компьютером там, мне не хотелось. Глупо, конечно, но я боялся, что если выйду из квартиры, Ким будет подстерегать меня где-то неподалеку. Кто он такой? И почему считает себя моим опекуном? Папа никогда не упоминал его имени. В какой-то момент я даже подумал, не мог ли мужчина оказаться моим отцом, но в тех документах говорилось, что мой отец тоже умер. К тому же папа утверждал, что звали его не Намджун, а Мёнджи. Мёнджи. Мне всегда казалось, что он это просто выдумал. Ну, как если ребенок спрашивает папу: «Папочка, расскажи мне о моем отце!», и мужчина тут же произносит первое, что приходит на ум: «Э-э-э, малыш, его звали, э-э-э, Мёнджи». Но мне ненавистна сама мысль о том, что папа мне врал. Мы с ним никогда ничего не скрывали друг от друга. Я выбрасываю из головы Ким Намджуна, потому что сегодня у меня дебют в «Дэдди-Джи» и я не могу допустить, чтобы какой-то незнакомец средних лет в костюме за тысячу долларов мне помешал. В стрип-зоне будет полно других пожилых альф, на которых мне нужно будет сосредоточиться. Клуб забит под завязку. Похоже, вечерняя программа со стриптизершами, облаченными в скромные католические одежки, привлекает много посетителей. Столики и кабинки на основном этаже все заняты, но VIP-ложа на балконе пустует. Что неудивительно. В Кирквуде не так много VIP-персон – это же маленький городок в штате Теннесси, неподалеку от Ноксвилла. Здесь живут работяги, в большинстве своем представители низшего класса. Если ваш годовой доход превышает сорок тысяч, то в наших краях это будет считаться баснословным богатством. Поэтому я и выбрал это место. Дешевая арендная плата, приличное среднее образование. Гримерная располагается в задней части клуба, и там уже вовсю кипит жизнь. Полуголые омеги оборачиваются, чтобы посмотреть, кто пришел. Кто-то кивает, кто-то улыбается, но вскоре все возвращаются к своим делам: закрепить чулки на поясе, нанести макияж перед зеркалом туалетного столика. И только один спешит мне навстречу. – Золушка? – спрашивает он. Я киваю. Это мое сценическое имя в «Мисс Кэнди». Когда-то оно показалось самым подходящим. – Я Сохён. Чан попросил меня показать тебе что и как. В каждом клубе есть свой «папочка» – постарше остальных, который понимает, что проигрывает молодым, и решает быть полезной иным способом. В «Мисс Кэнди» это Ён Су, стареющая крашеная блондинистая омежка , которая взяла меня под свое крылышко с самого первого моего дня. Ну а здесь – рыжая омега Соён, которая непрестанно кудахчет, подводя меня к металлической вешалке с костюмами. Когда я протягиваю руку к школьной форме, он меня останавливает. – Нет, форма на другой раз. Пока надень вот это. И вот уже парень помогает мне втиснуться в черный корсет со шнуровкой крест-накрест и кружевные черные трусики-танга. – И в этом я буду танцевать? – Я с трудом дышу в тесном корсете, что уж говорить о том, чтобы расшнуровать его со спины. – Забудь про верх. – Соён смеется, когда замечает, как я глотаю воздух. – Просто крути задом, покажи класс на шесте «Богатенький Ричи», и все будет хорошо. Я оторопело таращусь на него. – Я не буду танцевать на сцене? – Разве Чан тебе не сказал? Сейчас у тебя приватный танец в VIP-ложе. Что? Но я же только что пришёл. В «Мисс Кэнди» мы сначала выходили продемонстрировать себя на сцене, ожидая, когда какой-нибудь клиент запросит «приват». – Должно быть, это кто-то из твоих постоянных из прежнего клуба, – высказывает предположение Соён, когда замечает мое недоумение. – К нам только что с хозяйским видом завалился очередной Богатенький Ричи, сунул Чану пять сотен и велел, чтобы прислали тебя. – Он подмигивает мне. – Если не сваляешь дурака, то сможешь вытянуть из него еще Бенджаминов. С этими словами омега устремляется к другогому омежке, а я застыл на том же месте, раздумывая, нет ли здесь какой ошибки. Мне нравится выдавать себя за крутого, и в какой-то степени так оно и есть. Я знаю, что такое бедность и голод. Меня вырастил стриптизер. Я знаю, как постоять за себя, если вдруг придется. Но мне только семнадцать. Порой мне кажется, что я еще слишком мал для этой жизни и для этого места, в котором я оказался. Порой я оглядываюсь по сторонам и думаю, что все это не мое. Но я здесь. Здесь, без гроша в кармане, и если мне так хочется стать обычным парнишкой, каким отчаянно стараюсь казаться, то я должен выйти из гримерки и «показать класс на шесте» для Богатенького Ричи, как изящно выразился Соён. Стоит мне выйти в коридор, как передо мной возникает Чан– коренастый мужчина с густой бородой и добрыми глазами. – Соён предупредил тебя о клиенте? Он уже ждет. Кивнув, я проглатываю ком в горле. – Мне же не нужно будет делать ничего необычного, да? Только приватный танец? Чан усмехается. – Танцуй как хочешь, но если клиент тронет тебя хоть пальцем, Бруно вышвырнет его задницу на улицу. Я облегченно выдыхаю, услышав, что в клубе действует правило не трогать «товар». Танцевать для подонков всегда легче, когда знаешь, что их грязные ручонки к тебе не притронутся. – Ты отлично справишься, милый. – Мужчина похлопывает меня по руке. – И если он спросит, тебе двадцать четыре, договорились? Помнишь: здесь не работают те, кому за тридцать? «А те, кому нет двадцати?» – чуть не вырывается у меня. Но я сжимаю губы. Наверняка Чану известно, что я солгал про свой возраст. Половина омег здесь сделали то же самое. Пусть у меня тяжелая жизнь, но я никак не выгляжу на чертовы тридцать четыре года. Макияж помогает мне сойти за совершеннолетнего. И то с трудом. Чан исчезает за дверью гримерки, а я, сделав глубокий вдох, иду дальше по коридору. Когда я выхожу в главный зал, меня встречает громыхание басов. Омежка на сцене только что расстегнул свою белую форменную блузку, и альфы сходят с ума, увидев его слегка накаченный пресс. На сцену летят долларовые купюры. На этом я и сосредотачиваюсь – деньги. Все остальное может катиться к чертовой матери. Хотя мысль о том, что придется оставить школу Джорджа Вашингтона и учителей, которым, похоже, действительно небезразлично то, чем они занимаются, по-прежнему угнетает меня. Но я найду новую школу, в новом городе. Там, где Ким Намджун никогда не сможет… Я останавливаюсь как вкопанный. И тут же в панике разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов. Но уже слишком поздно. Ким шагает через затемненную ложу, и его сильная рука обхватывает мое предплечье. – Тэхён, – негромко произносит он. – Отпустите меня. – Я стараюсь говорить безразличным тоном, но мои руки трясутся, когда я пытаюсь разжать его пальцы. Он не отпускает меня до тех пор, пока из тени не выходит широкоплечий альфа в черном костюме. – Руками не трогать, – угрожающе говорит вышибала. Ким, словно обжегшись, стремительно отшатывается. Свирепо взглянув на Бруно, он поворачивается ко мне. Его глаза прикованы к моему лицу, словно мужчина изо всех сил старается не смотреть на мой непристойный наряд. – Нам нужно поговорить. Исходящий от него запах виски чуть не сшибает меня с ног. – Мне не о чем с вами разговаривать, – холодно отвечаю я. – Я вас не знаю. – Я твой опекун. – Вы тот, кого я знать не знаю. – Я надменно вскидываю голову. – И вы мешаете мне работать. Его рот открывается. Потом закрывается. – Ладно. Тогда приступай, – произносит Ким. Что? Его глаза насмешливо поблескивают, альфа разворачивается и медленно возвращается к мягким диванам. Он садится, слегка раздвинув ноги, и, прищурившись, ждет. – Покажи мне то, за что я заплатил. Мой пульс ускоряется. Ни за что. Я не буду танцевать для этого альфы. Краем глаза я замечаю, как по лестнице в ложу поднимается Чан. Мой новый босс выжидательно смотрит на меня. Я с усилием сглатываю ком в горле. Мне хочется заплакать, но я не стану этого делать. Виляя бедрами, с уверенностью, которой не чувствую, я направляюсь к Киму. – Хорошо. Хочешь, чтобы я станцевал для тебя, папочка? Я станцую. На глаза наворачиваются слезы, но я знаю, что они не прольются. Я научился никогда не плакать на людях. В последний раз я рыдал, сидя у кровати умирающего папы, и то лишь дождавшись, когда из палаты вышли все медсестры и доктора. Когда я начинаю двигаться перед Ким Намджуном, его лицо перекашивается, будто от боли. Мои бедра начинают вращаться в такт музыке. В этот момент мое тело начинает жить собственной жизнью. Танец в моей крови. Это часть меня. Когда я был маленьким, папа, с трудом накопив денег, отдал меня заниматься балетом и джаз-танцами. Я прозанимался три года, потом деньги закончились, и он стал учить меня сам. Папа смотрел видеозаписи или ему удавалось проникнуть на бесплатные занятия в общественных центрах, откуда его потом выгоняли. Возвращаясь домой, папа показывал мне все, что ему удалось узнать. Я люблю танцевать, и у меня это хорошо получается, но хватает мозгов не рассчитывать на танцы как на свою будущую карьеру – конечно, если только я не собираюсь зарабатывать на жизнь, танцуя стриптиз. Нет, я выберу себе работу, которая имеет практическую ценность. Бизнес или правоведение – то, что позволит хорошо зарабатывать. Танцы – глупая детская мечта. Когда я соблазняющим движением провожу руками по корсету, Ким издает стон. Но не такой, к каким я привык. Он не выглядит возбужденным. Он выглядит… опечаленным. – Он бы в гробу перевернулся, – хрипло произносит Ким. Я не обращаю на него никакого внимания. Для меня его не существует. – Это неправильно. – Кажется, он чуть не подавился. Я откидываю волосы назад и выпячиваю грудь вперед, ощущая на себе взгляд Бруно, который затаился в темноте. Сотня баксов за десятиминутный танец, две минуты я уже протанцевал, осталось еще восемь. Я смогу их пережить. А вот Ким, очевидно, нет. Я делаю еще одно вращение бедрами, и его руки сжимаются на них. – Нет, – рычит он. – Мёнджи ни за что бы этого не позволил! Я не успеваю даже моргнуть, не успеваю зафиксировать в сознании его слова. Альфа вскакивает на ноги, я подлетаю в воздух, и мое тело оказывается перекинутым через его широкое плечо. – Отпусти меня! – ору я. Но он не слушает. Ким без усилий несет меня, словно я тряпичная кукла, и даже Бруно, откуда ни возьмись появившийся на его пути, неспособен ему помешать. – Убирайся к чертям с дороги! – Когда Бруно делает еще шаг, Ким повышает голос. – Этому омеги семнадцать лет! Он несовершеннолетий, и я его опекун, так что, и да поможет мне Бог, если ты сделаешь еще один шаг, я сделаю так, что в этом месте соберутся все копы Кирквуда, а тебя и остальных подонков, которые здесь находятся, упекут в тюрьму за угрозу жизни несовершеннолетнему. Бруно хоть и здоровяк, но мозги у него на месте. С ошарашенным видом он уступает нам дорогу. Я не такой сговорчивый. Мои кулаки молотят по спине альфу, ногти вонзаются в его дорогой пиджак. – Поставь меня! – кричу я. Но он меня не слушает. Никто не останавливает нас, и Ким свободно шагает к выходу. Все альфы в зале с вожделением смотрят на сцену и улюлюкают. Я замечаю какое-то движение. Это Чан появился рядом с Бруно. Но вышибала что-то яростно шепчет ему на ухо, и они оба исчезают, а меня обдувает порыв холодного воздуха. Мы на улице, но Ким Намджун по-прежнему не отпускает меня. Я наблюдаю, как его модные дорогие ботинки топают по разбитому асфальту парковки. Звон ключей, долгий гудок, и вот меня снова переворачивают в воздухе и опускают на кожаное сиденье. Заднее сиденье его автомобиля. Захлопывается дверца. Рокочет заведенный двигатель. О боже. Этот мужчина похищает меня.