portrait de sentiments en feu

глаза цепляют детали. морщинки вокруг глаз, мелкие трещины на губах, искривляющихся в соблазнительной ухмылке; струи атласной ткани, водопадом огибающих стройную талию и подтянутый рельеф брюшных мышц. бархат материала опадает между обнаженных ног, предвкушающе закрывая интимность естества нагого тела. созвездия родинок рассыпаны кофейными вкраплениями приторной корицы. так и побуждает коснуться языком, опробовать на вкус и ткнуть его кончиком аккурат в центр рассыпанной специи. чонгука можно было бы назвать профессионалом своего дела, если бы он досконально не изучил расслабленно сидящее перед ним тело, которое заискивающе стреляет глазами. он мажет шероховатой кистью, оставляя мазки на натянутом холсте, прочно скреплённом на деревянном каркасе. шорох движений среди тишины в просторной мастерской дарит неуловимое спокойствие, подхватывающееся шумной жизнью за пределами их квартиры и тиканьем механических часов, оставленных на небольшом столике возле заляпанной стены, чтобы следить за течением времени. периферическим зрением темных глаз он наблюдает расслабленно замерший обнаженный источник его вдохновения, скептично осматривая зарождающиеся очертания складок на лоснящемся атласе. осталось примерно тридцать минут, несколько плавных линий, волнами перебегающих на льняном покрывале его искусства, и ещё столько же подбрасываемых цепким взглядом теней, ускользающих вслед за солнцем, так игриво перебирающего лучами твердую грудь, недавно усыпанную его пылкими поцелуями. идея оставить тэхена не только на обратной стороне век и в захламленных участках его памяти, но и отображенным его импровизированными движениями, вскользь подрагивающими руками, пришла ранним утром, когда они, все ещё бодрствующие, курили на совместном балконе. он всегда был проницательнее, читал его, словно между строк любимой книги, поэтому заприметить загоревшиеся глаза не было чем-то удивительным — как и ускользать молчанием вглубь спальни. он спросил напрямую, а чонгук не смог утаивать всколыхнувшее его совсем недавно возбуждённое тело намерением оставить отпечатки тэхена на холсте. а тому только в радость — поистине чуткая к эстетике и ранимая к красоте натура чонгука его привлекала в нем больше всего. она и послужила причиной того факта, что они вот уже четвертый год делят постель, готовят друг другу завтраки и выдыхают горький дым в пухлость губ. теперь здесь, посреди размалёванной комнаты, когда-то бывшей гостевой со скрипящими дубовыми половицами, разместился на стуле тэхен. голый, восхищающийся, восхищающий и влюбленный, он опутал свои песочные изгибы элегантной, едва ощутимой тканью; будто в ожидании закинувший левое предплечье на спинку стула, и по-напускному равнодушный разместил правое колено поверх левого. — ещё буквально немного, потерпи, — слышится приглушённое, сопровождаемое нетерпеливым ёрзаньем чонгука на стуле. — могу только представить, какой измученной чувствует себя твоя симпатичная задница. наглая усмешка и открытый бесцеремонный взгляд, выглядывающий из-за мольберта. — я это проигнорирую сейчас по причине того, что не хочу запороть твое детище, поменяв позу. — глаза пересекаются, читают друг друга уже привычно — в блестящих на солнце кофейных и горящих огнем вдохновения неизменно черных — плещется неутолённое с ночи желание, мешающее в прохладе майского вечера окончить портрет. чонгук заканчивает за две секунды до зазвеневшего будильника, гулким звоном разбивающий по стенам закостенелую по прошествии двух часов идиллию. тэхен не без удовольствия опускает ногу обратно, подушечками пальцев ощупывая твердость деревянного покрытия, разминает шею, хрустит суставами кистей, и, не придерживая переливающиеся изумруды атласного ручья, поднимается с места, шлёпая ступнями с целью оценить получившуюся картину. — засмущаешь соседей напротив, постеснялся бы. — все ещё безрассудно нахальный, чонгук тянет уголок рта вверх, любовно возобновляя в памяти мягкость этой талии, так голодно прижимающейся к нему в попытке отдать бразды управления над разумом похоти. засмотревшись, он совершенно не запоминает траекторию пути тэ, в тот час оказавшегося возле него, раскрытыми глазами (удивлённо?) осматривающего его творение. чонгук, сколько себя помнит, всегда относился к своему творчеству с лёгким налетом сомнения. ему прельщает топить себя в неуверенности, жадностью прихотливого критика придираясь к каждому, по его скромному мнению, недостатку в получившемся холсте, щедро измазанном живописью. поэтому, не удивляйтесь, когда он, нервно закусывая губу, настойчиво осматривает ставшее родным лицо и в ожидании реакции, нетерпеливо спрашивая: — тэ? ну как тебе? — изумительным становится контраст его, чонгука, поведения, ещё недавно бессовестно строящим глазки своей музе, сейчас нервно поджимающим губы, когда его обнаженная муза, переводит глубоко пораженный взгляд аккурат в его, и тихо-тихо шепчет: — здесь...здесь так много чувств, — в интимности момента, тэхен смахивает с родной щеки выпавшую ресницу, и до того трепетно обводит большим пальцем контур носа, топя прикосновение в ямке рад верхней губой, бархатно перебираясь к влюбленно улыбчивым губам. — ну конечно, глупый. я ведь люблю тебя. — в глазах – абсолютный штиль и окрепшая визуальность, с годами не раз подтвержденная действиями. как тогда, когда, задержавшись в студии, чонгук, абсолютно промокший, но до удивительного счастливый, принес в не до конца застегнутой куртке рыжое существо, в данный момент украшающее их плетенное кресло посреди балкона, разнося мурчание; как тогда, когда, не пребывающий в осознанном состоянии и с повышенной температурой тэхен, ловил нежные взгляды и заботливые движения, без омерзения омывающие его потное, грязное тело прохладной водой; как тогда, когда чонгук, до недавних пор в своем королевстве устойчивых принципов, охранял первое место приоритетности пронизанных консерватизмом родителей, поставивших его перед выбором: любящая семья, не поддерживающая толерантных взглядов или ‹зазнавшийся мальчишка, одетый в не пойми что» — опускал цепь с чувством преданного ребенка и разрушал оковы собственных рамок, отныне и навеки преподнося важность тэхена в своей чуткой к эстетике и ранимой к красоте натуре на первое и непоколебимое место в своем обновленном храме. после всего, что тот для него и ради него сделал, чем пожертвовал и что отдает неизменно по сей день, у тэхена не осталось сомнений в чужих чувствах. он взрастил в себе уверенность и крепкие стены верности к его милому художнику. он, казалось, был готов ко всему. однако, даже пребывая в незыблемом ожидании чего-то грандиозного как результат, он совершенно опешил увидеть столько, казалось давно проявленных, чувств, как в его портрете; в деталях, ярко отображаемых его индивидуальность в чонгуковых глазах. на первый взгляд неважных, но целых составляющий в этом трудном уравнении; ставших ещё одной причиной, которая мгновенным разрядом эволюционирует, перетекая по венам ближе к ребрам, и щёлкает надёжным замком в его сердце, укрепляя любовь на космическом уровне. в их случае любовь перерастает в аксиому. а как известно, аксиома — это исходное положение какой-либо теории, являющееся истинным без требования доказательства.