три вечности спустя

тишина.

летний ветер врывается в открытое окно, играясь с почти прозрачной занавеской. и его шум – это единственный звук, гуляющий по маленькой квартире. два человека, чьи души вывернуты наизнанку – кровоточат, точно саморучно вскрытые вены, неотрывно смотрят в глаза друг друга, тем самым пытаясь проникнуть в мысли. оба боятся пошевелиться, дышать или сказать что-либо, потому что все как-то слишком.  ситуация слишком накалилась. чувства слишком яркие. слишком страшно ошибиться, обидеть друг друга, спугнуть. у джисона внутри – кошмарный шторм, в котором его крохотное сердце пытается противостоять огромным волнам эмоций. у минхо внутри – чудовищный пожар, где его сердце, павшее на пепелище, почти задохнулось от едкого дыма прошлого. и оба сердца давно уже поняли, что выбраться из этих катастроф получится только вместе.  — это звучит даже лучше, чем «я тебя люблю», — хан прерывает тишину, чувствуя, как горят его уши. — я не знаю, что сказать… — скажи, что ты тоже чувствовал себя странно без меня.  — странно? ты издеваешься? — джисон моментально реагирует на эти слова, взрываясь. наконец он может говорить. — я не мог спать, не мог есть, не мог писать диплом. я звонил тебе примерно тридцать раз за день, как придурок часами сидел под твоими окнами. писал общим знакомым, ходил в твою студию, обошел все бары и клубы, где мы бывали. я перекопал весь сеул, но даже следа твоего не было абсолютно нигде. я плакал! много, долго и часто. — задыхается, замечая, как в чужих глазах сверкнула звезда. — мне не просто странно без тебя, минхо. мне невыносимо. потому что я тебя люблю.  у объекта его чувств подбородок дрожит так, словно он вот-вот взорвется от сильных эмоций. ветер завывает в такт двойной истерике; под окнами бродят опьяненные люди, посвистывая. а в этой квартире прямо сейчас двое молодых людей вершат судьбы друг друга.  минхо не выдерживает: отчаянно обнимает хана, носом утыкаясь в его крепкое плечо. он хотел бы, чтобы все было хорошо. чтобы не было травм, не существовало страхов и слабостей. чтобы он мог просто жить. любить и быть счастливым, а не избегать собственных мыслей, эмоций и чувств.  действительно хочет, поэтому с такой безумной надеждой цепляется за джисона во всех смыслах: верит, что с ним рядом получится одержать победу над собственным прошлым.  — соник, прости меня. — неразборчиво шепчет в сотый раз, пока пальцы крепко сжимают плечи хана.  — каждый раз, закрывая глаза перед сном, я представлял, как ты лежишь рядом и обнимаешь меня. — джисон говорит много и долго, ведь он так долго молчал. — целуешь в лоб, прошептав заветное «я люблю тебя», и сопишь мне в ухо. а я улыбаюсь и таю в твоих руках. так я засыпаю, утешая себя тем, что однажды это станет реальностью.  заветные иллюзии. очень удобно: когда хану становится грустно, страшно или одиноко, он закрывает глаза и переносится в тот мир, в котором ему тепло и безопасно. воображаемые ситуации были всегда гораздо приятнее, чем жестокая реальная жизнь. последние несколько лет воображение хана рисовало только лишь минхо, поэтому в каждом сюжете фантазии хана он был рядом. он был его миром, и это стало проблемой.  они абсолютно противоположны друг другу: пока хан приближается, минхо отдаляется. джисон хочет коснуться – минхо вздрагивает. словно минхо боялся любого движения джисона в свою сторону; боялся, что тот вдруг окажется слишком близко. казалось, что между ними всегда возвышалась невидимая стена, которую разрушить не представлялось возможным.  однако, сейчас минхо собственными руками разбивает невидимые кирпичи. один за одним, он рушил их годами, пока не дошел до последнего ряда, который, должно быть, окончательно исчезнет в эту ночь. кажется, между ними больше нет дистанции и преград – настолько минхо нуждался в джисоне. и младший, определенно замечает это, мысленно благодарит за этот выбор минхо, и сжимает его кофту ещё крепче в ответ.  — минхо, если ты исчезнешь снова, то я этого не выдержу. пообещай… — соник… джисон резко отпрянул от минхо, отодвигаясь на расстояние вытянутой руки, при этом не отпуская ткань чужой одежды. за секунду он становится таким серьезным, словно от ответа минхо зависит его жизнь.  — обещай, что больше не исчезнешь, — боится, но требует. — не оставишь меня. поклянись, минхо.  — обещаю. — после недолгого молчания, все же клянется. больше себе, чем джисону. просто потому, что сердце не выдержит ещё одного побега от собственных чувств.  обессиленная улыбка озаряет темную комнату, и джисон усыпает лицо минхо беглыми поцелуями, оставляя фантомные следы любви на каждом сантиметре бледной кожи. радостный утыкается лицом в плечо старшего, продолжая бормотать что-то совершенно неразборчивое. минхо улыбается вслед за ним, запуская ладонь в светлые волосы и перебирая пряди между пальцев. джисон все сильнее, до звучного скрипа ткани, сжимает в кулаках кофту с ароматом свежеиспеченного брауни. кажется, в помещении стало гораздо теплее, ведь щеки у обоих горят алым румянцем.  — я так скучал, так скучал! где ты был? и минхо говорит. говорит о том, как жил у пары друзей. как хотел уволится с танцевальной студии, но его вынудили просто взять перерыв. как не спал ночами, пытаясь разобраться в своих дурацких мыслях. как, наконец, боролся с боязнью психотерапевтов и справился с ней пару дней назад.  за всю ночь они так ни разу и не расцепят рук, продолжая говорить о всем том, о чем молчали целую вечность. 

***

время необратимо. как бы человек не стремился к тому, чтобы наконец подчинить его своей власти, оно неизменно утекает, гордо улыбаясь. не остановится ни от жадных угроз, ни от горьких рыданий и мольбы. потому что у всего есть свой срок: каждая секунда уникальна, неповторима и безвозвратна.  где-то в кустарниках цветущей гортензии цветастая бабочка выкарабкивается из сухого кокона; у входа в университет пытается сдержать слезы студент, получивший неудовлетворительную оценку за выпускной экзамен; в двух стаканах с айс-латте безвозвратно тают кубики льда; в соседнем доме, в затхлой квартире на третьем этаже, в эту секунду остановилось одно изношенное сердце, а в километре отсюда, в родильном отделении, раздался первый плач новорожденного. время бурным вихрем проносится по земному шару, сея новое и стирая старое.  наблюдая за жизнью вокруг, минхо думает лишь о том, что человек – это слабое существо, недостойное звания «самый опасный хищник». люди живут, порабощенные собственными страхами и сожалениями о прошлом, и только и делают, что сетуют о несправедливости жизни. но судьба, наблюдающая за этой извечной тирадой, лишь молча улыбнется, пока скоротечное время продолжит крутить планету. тогда, есть ли смысл в том, чтобы продолжать терять драгоценные секунды, боясь чего-либо? — хо! стоящий поодаль от входа в высокое здание, минхо инстинктивно вздрагивает, оборачиваясь на источник громкого крика. тот несется к нему навстречу, искрясь от счастья и совершенно не замечая окружающих людей. джисон подпрыгивает на бегу, сродни пятилетнему радостному ребенку, и это вызывает у ли мягкую улыбку.  — отлично! — с этими словами он налетает в прыжке на минхо, который ошарашено отшатывается назад. хан висит на нем, точно игрушечная обезьянка, и дрыгает ногами, пытаясь справиться с яркими эмоциями.  — я в тебе не сомневался, соник.  ли действительно ни капли не сомневался в хане. тот все четыре дня, что они провели вместе, усердно готовился к защите диплома, отвлекаясь только на сон в объятиях минхо и быстрые перекусы. этим утром он беспрерывно репетировал защитную речь, пока ли сидел за столом, точно настоящий член комиссии. пока ждал его под окнами университета, продолжал верить и гордиться своим парнем. и, даже сейчас, когда джисон так взволнованно и эмоционально размахивает руками, пересказывая каждую минуту комиссии, ли думает о том, какой хан замечательный.  — сегодня твой день. — когда подробный пересказ был закончен, минхо усаживается вместе с ханом на ближайшую лавочку. — будем делать то, что ты скажешь.  — о… а разве у тебя нет сегодня занятий?  — нет, я освободил этот день для тебя.  джисон слегка краснеет и расплывается в довольной улыбке. сегодня слишком хороший день: такой заботливый минхо, отличная и легкая защита, комфортная погода – что ещё можно пожелать? — ладно, тогда… — на секунду задумывается, прикрывая глаза. как всегда, воображает свой идеальный день. — я бы хотел просто отдохнуть от всего этого. посидеть у меня, выпить, приготовить вместе еды, посмотреть что-то.  — хорошо, как скажешь. — старший быстро кивает, расслабленно улыбаясь. — прогуляемся или поедем на такси? джисон заметил, что минхо изменился. кажется, что теперь все хорошо, но что-то не так. ли ведет себя странно, слишком заботливо, слишком мягко, слишком надежно, слишком… он пытается заслужить прощение? — ты ведешь себя как виноватый котенок, минхо. почему? — потому что я и есть виноватый котенок. — минхо усмехается, пряча руки в карманы свободных джинс. — я очень виноват.  — хо. — джисон ладонями обхватывает его мягкое лицо, заглядывая в сияющие звездные глаза старшего. — мы все обсудили, я понял, почему ты так поступил, и не держу зла. наоборот, благодарен тебе за честность и старания. я вижу, что важен для тебя, и слышу, как тебе непросто. но мы боремся не против друг друга, а против проблемы, помнишь? поэтому, давай… — да, помню. все, — перебивает, как только джисон открывает рот для следующего слова. быстро хватает его за руку, поднимаясь с лавочки. — соник, пошли пожалуйста, на нас люди таращатся… тут в пакете твой любимый кофе и пулькоги, я сам готовил… минхо идет быстро и тараторит что-то о планах на вечер, пока джисон еле поспевает за таким темпом шага. и это его слегка смешит: то, каким милым и стеснительным ли становится рядом с ним, заставляет хана глупо улыбаться.  небо ясное: облака попрятались за горизонт, а утренний туман давно рассеялся. на улице ярко и солнечно, как и на душе. джисону хотелось дышать полной грудью, смеяться до счастливых слез в уголках глаз, глупо подпрыгивать на каждом шагу, потому что его руку, наконец, крепко сжимала рука ли минхо. три мучительных вечности спустя, хан снова искренне улыбается.

«мои ноги моментально подкашиваются,

стоит лишь взглянуть на тебя;

и, пока все по своим местам рассаживаются,

я ищу табличку выход, любя.»

— м. к.