Сатору Годжо признаётся в любви

***

Когда Сатору Годжо было семь, он впервые влюбился. В клане все носились с Сатору, как с писаной торбой, шесть глаз-то, шесть глаз-сё; ты наследник великого дара, Сатору; нужно слушать, что говорит сенсей, Сатору; нельзя есть с открытым ртом и ковыряться в носу, Сатору. Великонаследные мальчики не бьют траву палкой, а упражняются в каллиграфии и бла-бла-бла. Как нормальный мальчишка семи лет, Сатору твердо знал: бить траву палкой – весело и великонаследно, если удастся найти достаточно впечатляющую палку (когда у тебя шесть глаз, найти хорошую палку не составляет труда, так что каждый поединок Сатору с крапивой или зарослями декоративного бамбука был весьма великонаследным). Госпожа-управляющая Миура была от развлечений Сатору не в восторге. Она прикладывала одну ладошку ко рту, а другой сжимала форменный передник и говорила: – Что ж ты натворил… Испортил господский сад – хотела сказать Миура. Показал бамбуку, кто здесь «Годжо-сан» – думал Сатору. Его хулиганства не нравились никому, кроме него самого и падчерицы госпожи Миуры, Норико. У нее была очаровательная челка, она была старше Сатору на год и смеялась, когда тот повисал вниз головой на ветке фамильной сакуры, падал в пруд к карпам кои и воровал сладости на кухне. Сатору тут же влюбился и принес возлюбленной самую крутую штуку, которую умудрился поймать в гэкане – поражающую своими размерами мухоловку. Норико визжала так, что Сатору тут же стала ясно – отвергнет. Сердце было разбито, высоконаследная (разрушительная) деятельность забыта, а Миура вздохнула с облегчением. С годами печальный опыт обычно становится мудростью… но не в случае Сатору Годжо. Даже спустя девять лет демонстрация гигантской мухоловки казалась ему ухаживанием вполне достойным. – Не, ну ты погляди, – шепнул Сатору. – Она размером с мою ладонь. – Какая мерзость, – пробормотал Сугуру (они оба говорили как можно тише, чтобы мерзость не спугнуть). – Может, поймаем? – Давай запустим ее к Сёко в комнату. – Это глупо и безжалостно, – Гето покачал головой, приняв демонстративно разумный облик. А потом сощурил свои лисьи глазенки и сказал. – Давай. Сёко визжала так, что Сатору тут же стало ясно – убьет. Они с Гето сбежали и забились в угол двора, как две задыхающиеся от смеха крысы. Сердце Сатору билось чаще, чем обычно, и бег был здесь совсем не при делах. Просто Сугуру улыбался с таким чистым весельем. Ой-ёй, подумал Сатору, ой-ёй-ёй. Годжо было семнадцать, он очевидно влюбился, и у него не было ни малейшего понятия, что с этим делать.

***

– Какие девушки тебе нравятся? – спросила Юки Цукумо. По слухам, она задавала этот вопрос всем, кто был ей интересен хоть на крупицу. Наследника родовой силы клана Годжо эта участь миновать не могла. Сатору подумал про Норико из-за недавнего происшествия с мухоловкой и выдал наполовину честно, наполовину, чтобы отвести подозрения от своих истинных чувств: – Чтобы была доброй. С примечательной челкой. – А у меня примечательная? – оскалилась Юки. – Ну, это определенно челка, – Сатору беззаботно заулыбался и склонил голову, чтобы очки съехали на нос, явив миру невероятно голубые глаза. Обычно их красота лишала окружающих дара речи, но Юки оказалась не из робких. – Ах, – вздохнула она с притворным разочарованием. – Неужели ты позволил кому-то занять свое сердце в столь юном возрасте? Кто пустил эту проницательную женщину в учебный класс, ужаснулся Годжо, изо всех сил изображая наивную беззаботность. Хотя ему правда нравились девчонки с челками. А вот у Гето не было челки. Ладно, может быть, у Гето была одна седьмая челки или даже одна восьмая – так называемый Сёко локон страсти (Годжо пальцем попытался отмерить, сколько локонов страсти нужно, чтобы полностью покрыть его лоб, и решил, что для Гето одна десятая челки – самая оптимальная величина). Если с челкой ситуация была более-менее ясной, то с другой проблемой предстояла кропотливая работа. Гето точно не был девушкой, даже если смотреть издалека и сильно прищуриться. Он почти не уступал Сатору в росте и, честно говоря (честно только с самим собой, Годжо никогда, ни при каких обстоятельствах не признал бы этого вслух), в обыкновенной драке Гето бы ему навалял. Но Гето был хорош даже без челки и со всеми этими мужскими штуками. Сатору все равно уже в него влюбился, так что рассуждать на тему челок и ч… чего-то иного, было абсолютно бессмысленно.

***

Сатору Годжо никогда не проигрывал. Бывало, он проигрывал Сугуру в автоматах и потасовках (и в го), а Сёко уделывала их всех в Мачи Кора, но это не считалось. В значимых для себя вещах Сатору всегда побеждал. Поэтому теперь ситуация была катастрофична: Сатору Годжо только на 46% был уверен, что его влюбленность взаимна (фигушки ему, а не поцелуи под звездами; хренушки, а не шоколад в день Святого Валентина; обломись, а не многозначительные улыбки). Хотя на улыбки Сугуру обычно не скупился. Улыбки были гаденькими, но Годжо они как будто нравились. Может, из-за них он и влюбился – из-за гаденьких улыбок. – У меня есть идея, – объявил Сатору, сдернув одеяло с Гето. – Ты будешь в восторге. – Ты вошел через окно? – Гето не высказывал энтузиазма. Он отвернулся в подушку, пытаясь снова уснуть. Неудивительно, в два-то часа ночи. – Да, – Годжо забрался на кровать, скинув обувь. Сонный Сугуру был агрессивно-упорен в своем намерении снова уснуть. – Почему ты так делаешь, если есть дверь? – прозвучало неразборчиво. – Дух авантюризма, – милостиво пояснил Сатору. – И кое-кто взял моду запираться. – Возможно, чтобы его не будили посреди ночи. – Этот лузер все равно провалился. – Сам ты лузер, – Гето вздохнул, перевернулся на спину и открыл глаза с таким видом, будто делает Сатору одолжение (так и было). – Ну? – Что? – Что за идея? Сатору забыл. Наверное, он хотел предложить прогуляться по ночному лесу, потому что это жутко и самую малость романтично. Или сбежать, поймать попутку и доехать до Токио – завтра же выходные. Но Сугуру был таким помятым, заспанным, недовольным и парадоксально красивым (ох уж эта кривая отметина от подушки на лице), что планы как-то вылетели из головы. – Просто не мог уснуть, – Сатору ужом вытянул свое длинное тело рядом, отпихивая Гето к стенке. – Я придушу тебя и буду прав, – философски обронил Сугуру. – Тебе не сойдет с рук. – Да ну? – И ты меня любишь, – получилось серьезно, должно быть, оттого, что сам Сатору хотел в это верить. С другой стороны, как Гето его не любить. Сугуру ничего не сказал и из кровати не выгнал. Глаза у него, видите ли, слипались. Конечно, как же. (Наверное, все же 68%) Теперь у Годжо и правда появилась идея, от которой Сугуру будет в восторге.

***

Утром Сатору твердо решил: сегодня. Что бы не случилось – сегодня. Главное – подобрать правильный момент. – Считаешь, ты самый умный? – выплюнул Гето. – Еще самый красивый, – Годжо отскочил от него и напружинился, готовясь снова напасть. – Вы оба придурки, – Сёко села на траву и зашуршала оберткой от онигири, пока Сатору и Гето выясняли, кто из них больший придурок – из-за чего еще могут драться мальчишки (настоящую причину Сёко не знала и не хотела знать, причина была, как обычно, дурацкой). Хлеб и зрелища – все, что на данный момент нужно было человечеству в лице Сёко Иэйри. – Захлопнись, – прорычал Гето и они с Сатору снова сцепились. Сёко шумно отпила сок через трубочку. Сугуру поймал Годжо в захват. Тот брыкался, пока не повалил на траву их обоих, умудрившись оказаться в более выгодном положении. Теперь Сугуру лежал под ним, растрепанный, взмыленный, жаждущий его, Сатору, смерти. Сатору наклонился и шепнул: – Тише, любимый. Стоило ли говорить, что это возымело строго обратный эффект – Гето романтики не оценил, но рассвирепел уже вполсилы. – Вы ведете себя, как драчливые дети, а потом без видимых причин успокаиваетесь, – заметила Сёко, когда они помятые, но довольные, сели рядом с ней. – Мы заканчиваем, когда забываем предмет разногласий, – изрек Сатору, прикрыв глаза, чтобы насладиться своей мудростью. – Я все помню, – возразил Гето. Он достал из сумки печенье, задумчиво посмотрел на него, а затем отдал Годжо. Так бывало часто: как будто Гето забывал, что не особо любит сладкое. 73%! Семьдесят три! – Будешь онигири? – предложила Сёко. Гето кивнул, открыл упаковку, принюхался, ненадолго замешавшись, потом пожал плечами и откусил. Роковая ошибка.

***

Назвать Сугуру «любимым» в момент подтруниваний не тянуло на настоящее признание, но Сатору только примерялся. Привыкал к тяжеловесным словам. – Сугуру, я хотел тебе сказать… – начал Годжо, поставив бутылку воды на раковину. – Ненавижу онигири, – Сугуру, очевидно, не слушал. Он сидел возле унитаза, прижавшись к кафельной стене спиной и вытянув ноги. Страдающий и измученный. Годжо ему сочувствовал – с одной стороны. С другой – уязвимому, отравившемуся Гето было легче признаться. – Серьезный разговор, – обозначил Годжо, присаживаясь перед ним на корточки. – Давай не сейчас. – Потом может не получиться. Гето вытянул руку, дотянувшись до бутылки, и посмотрел на Сатору с безграничным терпением. Восемьдесят восемь. Нет, он точно меня любит. – Я пытаюсь тебе сказать… Гето нахмурился. – Несмотря на то, что у тебя только одна десятая челки. – Сатору. – И очевидно довольно большой ч… Гето демонстративно нажал кнопку слива, чтобы заглушить его голос. Годжо переждал шум воды и уточнил: – Но, кстати, не больше моего. – Заткнись, – буркнул Гето. Он был измучен, но глаза улыбались, так что Годжо втиснулся на пол рядом и набрал в грудь побольше воздуха. Как сложно было произнести это вслух. – Так вот. Несмотря на одну десятую… – Сатору… – Я люблю тебя, – выпалил Сатору. В голове у него зашумело, а кончики пальцев похолодели. Гето засмеялся. Он улыбался так, как умел только он один. Годжо не рассмеялся в ответ, так что улыбка угасла. – В смысле… совсем? – Совсем, – этот писк не должен принадлежать великому Годжо Сатору. Стало тихо. – Меня сейчас снова стошнит, – произнес Сугуру после продолжительной паузы. – Знаешь, это оскорбительно. – Это онигири. Тебя я тоже… – Гето не договорил, ему стало дурно, и он едва успел приподняться на коленях. Успех, подумал Сатору, придерживая Гето волосы, триумф и фурор. Они закрепят его, как только Сугуру почистит зубы.