Дым, ладан и горный кедр

Зеркало. В нем отражаются глаза. В глазах кружится ночная тьма. В ночной тьме провал зрачков. В глубине зрачков танцуют огненные искры. Искры горят на воспоминаниях. Кагами смотрит на свое отражение и старательно удерживает себя в реальности, чтобы не утонуть в глазах, не потеряться в зрачках, не сгореть под искрами. Кагами ненавидит смотреть людям в глаза, но ему это необходимо, не смотреть он не может. Глаза — это зеркало. Глаза — это душа. Глаза — это воспоминания. В самых ранних воспоминаниях Кагами есть темные нежные глаза. В них клубится забота, они греют теплом, от них на душе становится спокойно и хорошо. Иногда эти глаза загорались красным, как закатное солнце. На фоне этого солнца черными точками кружились три птицы с длиннющими хвостами. А временами птицы сливались в хороводе, становясь единым кругом, и только хвосты торчали наружу. Эти глаза мамины. Они самые лучшие и красивые, прямо как мама. Кагами кажется, что у мамы были бледные руки с тонкими пальцами. Ему кажется, что ее голос был тихий и бархатный. Кажется, у нее были длинные волосы, вечно собранные в лохматый хвост. Возможно, она обнимала его перед сном и пела ему колыбельные. Наверное. Кагами почти не помнит маму. Он не уверен, что не придумал себе ее руки, голос, волосы и их вечера вместе. Но глаза он помнит. И иногда ему кажется, что у дяди мамины глаза. Но у всех в их семье темные как безлунная ночь глаза, ему наверняка просто кажется. Но в детстве, когда мама только ушла, он часто путался, называя дядю мамой. И сейчас при резком пробуждении, видя только глаза, иногда ошибается. Боль в глазах дяди, когда с губ срывается «мама», ему тоже только кажется. Глаза дяди темные, зрачок от радужки не отличить, но в них постоянно бушуют эмоции. Дядя как ураган, вечно несется куда-то, вечно горит идеями, он не может сидеть спокойно и не реагировать. Собственные глаза столь же темные, но эмоций в них нет, только бездна. Кагами знает, что людям нравится его улыбка, дедушка Некомата мурчал, что его улыбка светится, словно теплое солнышко. Но Кагами смотрит в зеркало и видит в своих глазах одну сплошную пустоту. Это не плохо, он знает. Бездна в глазах не пустая, хоть и кажется такой. Люди с бездной в глазах тоже могут быть заботливыми, их любовь может обогреть. Кагами знает это, потому что у его отца глаза — холодная красная луна, бездонное море крови, они утягивают на дно. Отец холодный и суровый, как ледяная глыба. Его движения резки, как сталь меча. Но объятия у него как самая надежная крепость. Отец защищает его одним своим присутствием, Кагами знает это. Как и то, что много лет назад именно ради его защиты дядя и отец согласились помириться и построить деревню. Дядя говорит, что новая деревня похожа на деревню их семьи, но Кагами почти не жил в последней, поэтому не может судить об этом. До ухода мамы он всегда был либо в доме мамы и дяди, либо в гостях у кошек. Дедушка Некомата был благодарен маме за заботу о его самой слабой дочери и благосклонно относился к «лысому котенку». Тетя Тень присматривала за ним в детстве, а сейчас всегда готова была помочь, как когда-то маме. Тень много знала и о многом молчала, но всегда заботилась о нем и защищала. И как бы Кагами ни хотелось утверждать, что не надо его ни от чего защищать, все, и он в первую очередь, знали, что это не так. Потому что Кагами был полукровкой. За пределами клана этого не знали, но каждый опытный Учиха чувствовал в нем кровь их заклятых врагов, Сенджу. Старейшины не раз устраивали на него покушения, даже, по словам дяди, когда Кагами еще не родился. Они чувствовали чакру клана Сенджу в маме и пытались заставить ее отказаться от него. Маме пришлось противостоять собственному клану ради него. Только дядя был на ее стороне, но не мог помочь, ведь и сам был практически лишен поддержки как молодой и еще неопытный глава клана. Сейчас само наличие отца в деревне защищало Кагами от всех недовольных. И еще больше — ученичество у него. Для жителей деревни, кроме клана Учиха и нескольких из клана Сенджу, Кагами был просто учеником своего отца, талантливым любимчиком, но все еще просто учеником. Только вот «просто учеников» отец не обнимал, не делился с ними воспоминаниями и уж тем более не пускал в свою лабораторию. Кагами же с самого детства, как только встретился с отцом, наблюдал за его экспериментами. Кагами смутно, но помнит, что мама в детстве рассказывала ему об отце. Сильном и гордом воине, великом изобретателе, верном, честном и преданном. Говорила, что душа его так же светла, как его волосы, и страстна, как его глаза. Пальцами чертила по его лицу, рассказывая о красных линиях на лице отца, которые тот, по словам мамы, рисовал краской каждый день в память об одной из древних традиций. Рассказывала о придуманных им техниках и уловках, о его владении мечом, украдкой показала несколько стащенных у дяди свитков, написанных отцом. Кагами помнит, что в детстве восхищался отцом и хотел с ним когда-нибудь встретиться. Встретиться удалось только после исчезновения мамы, но он узнал его почти сразу. И почувствовал, что отец тоже его узнал. Отец никогда этого не говорил, но по взглядам, объятиям и голосу Кагами знал, что он его любит и дорожит им. Отец был самым спокойным, здравомыслящим, умным и мудрым взрослым из всех, кого он встречал. Отец всегда выслушивал его и помогал советом, никогда не ругался, если Кагами чего-то не понимал, в третий, пятый, десятый раз объяснял спокойно. Внешне отец был совершенно холодным, но Кагами чувствовал, что мама права — сердце у отца горячее и порывистое. А разум всегда трезв и рационален. Поэтому, когда Кагами узнал правду о своей семье из уст злобно усмехающихся старейшин под болезненный виноватый взгляд маминых глаз дяди, он побежал к отцу. Уткнувшись носом в пушистый мех отцовского воротника — это было позволено только Кагами — он судорожно, захлебываясь сдерживаемой истерикой, рассказал все отцу. Мерные поглаживания по спине и спокойный голос отца почти убаюкивали, заставляли расслабиться и вспомнить, что он уже почти взрослый мужчина, ему целых пятнадцать лет, не тот возраст, чтобы плакать как принцессе. Отец его за это не упрекал. Вместо этого он тихо рассказывал Кагами о матери, и Кагами уверен, что по скуле отца скатилась слеза, смазав красную засечку. Отец поделился, что ненавидит дядю за то, что тот смотрит на него глазами сестры — оказывается, отец давно все знал. Но еще больше отец ненавидел себя, ведь именно он нанес смертельную рану. Кагами давно уже подозревал, что мама не просто исчезла или ушла, а умерла, он ведь уже взрослый, но впервые слышал об этом прямо. — Уже после встречи с тобой я понял, что она тогда услышала в словах Хаширамы угрозу для тебя. А я увидел от нее угрозу в сторону собственного старшего брата. Если бы я только знал… Кагами вцепился в отца, не в силах сказать, что он не виноват, но желая передать это. Отец был виноват и не виноват. Да, мамы нет из-за него, но обвинять в этом отца он не мог и не хотел. Но отец сам себя пожирал чувством вины. Подняв голову, Кагами встретился с отцом взглядом. Глаза отца были озерами крови. Крови из его собственного израненного сердца. — Кагами, — голос отца был надтреснутым, но полным внутренней силы, — если человек дорог тебе, борись за него, удерживай, ни за что не отпускай. Не позволяй ни другим людям, ни обстоятельствам, ни судьбе отнять его у тебя. У тебя одна жизнь, поэтому борись за то, чтобы встреч было как можно больше. Кагами вытер прослезившиеся глаза и решительно поднялся. — Я слышал, тетя Мито одобрила твою последнюю схему. Пойдем, нам надо ее опробовать, — он протянул руку отцу, как никогда сильно чувствуя желание завершить их исследования. Уже десять лет его отец изобретал технику воскрешения мертвых, но практически все его наработки, даже если они были успешными, приходилось сжигать. Узумаки Мито, жена старшего брата отца, была из клана жрецов Шинигами и зорко следила за противоестественными экспериментами отца. Но волновали ее больше не жизни людей, а Шинигами. Она не позволяла отбирать у бога смерти его законную добычу или пленять его, вступать в любое противодействие. А эксперименты и без того были тяжелыми. В лаборатории отца стояла огромная урна с пеплом сожженных по решению тети Мито чертежей и записей. Но отец не сдавался. Что десять лет назад, с Кагами на руках, он стоял у схем и искал выход, что теперь, уже вместе с ним. Отец разбито улыбнулся, провел по лицу рукой, словно снимая с себя скорбь с отчаянием и окончательно смазывая краску с лица, и поднялся. Они работали вместе и были близко, не хватало, казалось, совсем малости.! Но вскоре Кагами потерял и отца. На похоронах Второго Хокаге, главы деревни, которым отец стал после смерти своего старшего брата, Кагами стоял словно второй обелиск, отражая памятник отцу. Их мир жесток, Кагами лично знает много людей, ставших круглыми сиротами в раннем возрасте. Но и в его возрасте двадцати двух лет это было тяжело. Он не помнит, как отпустил уход матери, тогда было сложное время, он был мал и только встретил отца. И тогда с ним был дядя. Но после смерти дяди Хаширамы дядя Мадара словно погас, он старался держаться ради Кагами и поддерживать его, но Кагами почти все время проводил с отцом и своей командой, а дядя Мадара, одинокий, потерявший родителей, братьев, сестру, лучшего друга, много лет возглавляющий клан и ему же противостоящий, одним утром просто не проснулся. Об этом Кагами тихо сочувственно мурлыкнула покрытая сединой Тень. Кагами было больно и грустно, но он верил, что они с отцом доработают технику и дядя Мадара вернется. А теперь никого не было. Даже Тени — она осталась с отцом, чтобы прикрыть их, Кагами, отход. Был только каменный обелиск и траурный запах ладана. А ведь отец любил запах ладана. Раньше, смотря в зеркало, Кагами видел в своих глазах пустоту. Но впервые он действительно чувствовал себя таким пустым. Не осталось ни веры, ни надежды, ни тепла. На плечо опустилась рука Данзо. — Уже вечер, пора уходить. Кагами едва сдержался, чтобы не скинуть руку друга и не огрызнуться, что никуда уходить он не собирается. Кагами сдержался, но Данзо все увидел по его глазам. — Пойдем, тебе надо отдохнуть. У меня дома есть рис, зеленый чай и суп мисо. И я позволю тебе сломать палочки. Голос Данзо звучал сухо и отстраненно, но по дергающемуся подбородку, подрагивающим пальцам и бегающему взгляду Кагами видел, что друг о нем беспокоится. Ему и самому было нелегко — Данзо обожал своего учителя, почитал его почти божеством, и его смерть… Кагами тяжело вздохнул, поклонился обелиску отца, опустившись на колени и распластавшись по земле, и все-таки пошел за Данзо. В маленькой квартире Данзо они уселись на тесной кухне, почти уткнувшись друг в друга коленями, и вместе сломали палочки, воткнув их после этого вертикально в свои тарелки риса. Рядом стояли две небольших исходящих паром чашки зеленого чая и порции супа мисо, который они взяли и прямо через край отпили. Рис никто так и не тронул. Спать пришлось тоже вместе, ютясь на одном футоне. Кагами долго не мог заснуть, в отличие от Данзо, поэтому стал свидетелем ночного кошмара друга — он хмурился, шепотом просил остановиться и не бросать его, скреб пальцами пол. С тихим «учитель» по его щеке скатилась слеза. Кагами, на мгновение замявшись, осторожно прошелся рукой по волосам друга и, подражая интонациям отца, попросил его успокоиться и позаботиться о себе. Так, как это делал отец с их командой, когда им было больно и плохо или когда они волновались за него. Данзо затих и уснул, а за ним, все еще перебирая волосы друга в успокаивающем жесте, провалился в сон и Кагами. Первое время было тяжело. Очень. Отдельным ударом стало то, что ему теперь нельзя было жить в доме отца — ведь для всех он был просто нагулянным где-то племянником Учихи Мадары и всего лишь учеником Сенджу Тобирамы. Он смог обосновать необходимость доступа в лаборатории отца, и ему это разрешили, но доказывать кому-то, что он сын своего отца, после всего… У Кагами не было на это сил. Данзо не дал Кагами ночевать на улице, за что его бы точно схватила полиция Конохи, состоящая из родного клана. В клане Кагами тоже жить было невмоготу. Дядя Мадара, в доме которого он жил, умер, а старейшины, презрительно относившиеся к нему как к бастарду и полукровке — коим он, на самом деле и был — были живы. Его практически выгнали из дома дяди, поклявшись не давать ему поселиться в доме главы клана, пока старейшины живы. Данзо предложил было помочь старейшинам исполнить условие «только через их труп», но Кагами не хотел разрухи и хаоса в клане. Первые дни он вообще ничего не хотел. Поэтому Данзо затащил его к себе. У него было неудобно и тесно, но это все еще было лучше отсутствия крыши над головой. Можно было бы обратиться к ставшему Хокаге Хирузену, друг бы точно помог, но тот был по самый кончик шляпы Хокаге завален проблемами. На него неожиданно свалилась целая деревня, лишившаяся не только правителя, но и последнего из основателей, того, кто держал всех вместе. Теперь Хирузену приходилось находить подход к каждому клану, решать проблемы и конфликты, общаться с заказчиками и распределять миссии, контролировать силовые структуры, регулировать обеспечение жителей деревни ресурсами… Они с Данзо остались одни. Торифу, бывший с ними в одной команде, был загружен миссиями и делами клана. Изредка они виделись, когда Торифу возвращался в деревню сдать миссию и взять новую. От стресса он сильно похудел, что было не только нетипично для члена клана Акимичи, но и весьма опасно. Видя состояние сокомандника, они не навязывались, давая ему возможность восстановиться. Они существовали вместе, пытаясь вытянуть друг друга из тоски и скорби. У Данзо прийти в норму получалось лучше, не без помощи Кагами. Кагами же бродил по деревне призраком, то и дело зависая на месте под шквалом воспоминаний об отце, дяде, Тени, и каждый день приходил к обелиску, по несколько часов сидя около него, гипнотизируя взглядом выбитую надпись «Второй Хокаге». Ни имени, ни даты, ни даже кланового знака. Только титул, важный для деревни и абсолютно пустой по своей сути. Это уныние в один день разрушил Данзо. Ворвавшись в их уже общую квартирку яростным вихрем, он чуть не расколотил чашки с чаем, стукнув кулаками по столу. — Хирузен угробит все наследие учителя!.. С этой фразы началась их головная боль. Кагами убедил Данзо пойти и мирно поговорить с Хирузеном о его действиях. Итогом разговора стала передача АНБУ под руководство Данзо и почти насильственное отправление Кагами в Академию. Данзо горел воодушевлением и был рад. Кагами — не очень. Вынужденно, приказом заметившего его плачевное состояние Хокаге, он стал учителем истории в Академии — и это было еще хорошо, ведь ему удалось откреститься от позиции директора. Как человек, своими глазами видевший основание деревни и слышавший историю событий до от обеих сторон — от мамы с дядей и от отца — он без особых проблем делился своими знаниями, а порой и мыслями, с юным поколением. И понемногу его глаза, отражая энтузиазм учеников, вновь загорелись. После уроков он врывался в лабораторию отца и работал-работал-работал. Данзо, радуясь оживлению друга и имея теперь возможности, обеспечивал ему материал для экспериментов. Попытавшегося возразить Хирузена уговорили на создание подразделения АНБУ, которое взяло бы на себя «грязную» работу Хокаге. Разумеется, руководил этим Данзо. Новому Хокаге пришлось смириться и одобрить идею друзей. К тому же, это решало и часть его собственных проблем, которые он теперь с чистой совестью мог перекинуть на Данзо и требовать потом с него. Кагами перекопал все записи отца, все их идеи, наработки и схемы, встряхнул даже урну с пеплом от отринутых вариантов. Но ничего не получалось. Два года Кагами пытался доработать технику отца, но столкнулся с тем, что не унаследовал отцовскую гениальность. Это отец был в силах создать подобное — он частично и создал, техника Эдо Тенсей, призывавшая на время душу в чужое мертвое тело, была внесена в свиток запретных техник деревни. Но нужно было другое. Нужно было полноценное воскрешение, не на время и не в виде треснутой вазы с черными склерами в глазах. Кагами в отчаянии бился головой об стену. — Я не могу, это слишком сложно, это мог сделать отец, но его нет. Я не могу, я не отец, — он судорожно вцепился в волосы, разрываясь от отчаяния. Целых два года и никакого результата. — Да, ты не учитель, — жестко подтвердил Данзо, чуть не столкнув Кагами в настоящую истерику. — Ты — Кагами. И тебе не зря дали такое имя. Ты зеркало. Кагами нервно хохотнул. — Очень кривое и разбитое зеркало получается. Увернуться от подзатыльника Данзо получилось на рефлексах. — Зеркало показывает не то, что в нем отражается, дурень! — И что тогда? — Истину. Некоторое время они молчали, сидя у стены плечом к плечу. Данзо со вздохом опустил голову на плечо Кагами и продолжил так тихо, что Кагами его с трудом слышал. — Ты ведь знаешь, что я не добрый. Это все знают, и Хирузен в особенности. Потому он и согласился скинуть на меня всю черную работу. Я не добрый, не заботливый и не милосердный, я знаю это. Знаю, пока не смотрю в твои глаза. Ты словно видишь меня не таким, каким я выгляжу, а… — он проглотил слова, не в силах сказать, что где-то в глубине души у него действительно остались такие недостатки, как доброта, забота, милосердие, сострадание. — И твой отец тоже. Учитель был суровым и серьезным. Он заботился о нас, я знаю, но в нем был холод и пустота. Но не тогда, когда о нем рассказываешь ты. Даже я видел, что, когда ты смотрел на него, с него словно стаивал слой льда, под которым все еще текла бурная река. Ты словно видишь то, что внутри нас. И тебе не нужно быть своим отцом, чтобы закончить технику. Тебе нужно просто быть собой. Проглотив ком в горле, Кагами пошел на кухню готовить рыбу по любимому рецепту отца, ничего не ответив. Ночью Кагами резко проснулся и, скинув с себя ногу посапывающего Данзо, решительно направился в лабораторию отца. Данзо был прав, рано отчаиваться. И если не Кагами, то кто? Он отпустил дядю с легким сердцем, веря, что сможет его вернуть. Он обещал отцу, что они вместе вернут маму. Он закончит эту технику и вернет свою семью. Энтузиазм помог работе продвинуться, но не на много. Проблемы все еще оставались нерешенными, идей и знаний не хватало. И Кагами не знал, как все это решить. Решение подсказал новый класс, набранный осенью, в который попала его двоюродная племянница, о которой он даже и забыл. Малышка Цунаде была очаровательна и бодрила своим боевитым характером, но главное было не это. Одним своим присутствием и дружелюбным, полным узнавания, взглядом она напомнила о том, что пусть и не совсем кровные, но родственники у него остались. В первый раз, когда он ворвался на территорию Сенджу, тетя Мито ругалась, на чем свет стоит. А после прощала даже ночные визиты, даже если он, увлекшись, запрыгивал прямо в окно спальни и будил ее. Ворча себе под нос про несносного мальчишку, тетя тем не менее поднималась и помогала. Говорила, какие идеи не сработают, какие она не позволит воплотить, отвечала на вопросы и рассказывала о секретах искусства печатей. Малышка Цунаде вскоре поймала его на ночных визитах и стала подслушивать невольные уроки от своей бабушки. Сначала тайно, а потом тетя Мито за ухо затащила внучку в свою комнату и посадила рядом с записывающим Кагами. Девочка вряд ли понимала, что они родственники, для нее он был учеником ее двоюродного дедушки и ее собственным учителем в Академии. Но вопросов о том, почему он ночью приходит к ее бабушке, не задавала. Работа была долгой, кропотливой и сложной. Данзо нередко тащил его из лаборатории домой на спине, насильно кормил, заставляя питаться хотя бы раз в день, и несколько раз подлил ему в чай снотворное, когда он забывал про сон больше, чем на три дня — после этого Кагами каждый раз вспоминал совет отца всегда заваривать чай самому, а то неизвестно, что туда могут подмешать, лично дядя Хаширама отцу обычно подмешивал или пытался подмешать алкоголь. Но Кагами слишком сильно доверял Данзо и слишком сильно уставал, чтобы следить за чаем и отказываться от заботы друга. И вот Кагами уже двадцать пять. По меркам их общества он уже скоро будет старым. Но он смотрит вперед и чувствует себя на двадцать лет моложе. В глазах напротив кружится ночная тьма. В ночной тьме провал зрачков. В глубине зрачков танцуют огненные искры. Темные нежные глаза. В них клубится забота, они греют теплом, от них на душе становится спокойно и хорошо. Наверное, именно такими его глаза видят окружающие. Наверное, поэтому не доверяющий никому Данзо считает его другом и крепко спит рядом с ним, разбросав конечности. Наверное, поэтому Хирузен доверил ему Академию. Наверное, поэтому дети внимательно слушают его и делятся своими проблемами, мыслями и секретами. Наверное, поэтому тетя Мито помогала ему создавать технику. Он смотрит в глаза напротив, такие похожие на его собственные, и чувствует, как по щекам безудержно бегут горячие слезы. Долгих двадцать лет он не видел этих глаз, с этим выражением, с этими теплыми чувствами. Рядом с ночной тьмой — кровавое озеро. Оно бушует, вот-вот выплеснется наружу бурными эмоциями, захлестнет ночную тьму и затопит его самого. — Мама… Папа… Кагами совсем не стыдно, что он бросается в объятия родителей на глазах стоящего за ним Данзо. Нужно будет объяснить маме происходящее и поделиться новостями за последние двадцать лет. Нужно будет показать отцу расчеты техники. Нужно будет вернуть дядю Мадару и дядю Хашираму. Нужно будет рассказать Хирузену. Нужно будет поселиться всей семьей в одном большом доме и пригласить в гости Данзо, обязательно угостив его рыбой с хидзики. Но это все будет потом. А сейчас он изо всех сил обнимает родителей, чувствуя их ответные объятия.