Скорбим

Лучи утреннего солнца облизывали стеклянную крошку на полу, когда я лежал возле диванчика. Алый цвет лужи, в которой я был, сливался с его обивкой. Ночь прошла. Стихли крики, оглушающие выстрелы, взрывы. Мне хотелось бы улыбнуться мысли, что сейчас придут спасатели и за мной, выведут и обогреют. И я тоже смогу ещё раз отпить горячий, обжигающий язык чай, вдохнуть прохладный воздух, и, смеясь, упасть лицом в мартовский снег. Но я лежал, и долго никто не приходил. Я поневоле остался наедине со своими мыслями. И вспомнились все просмотренные мною новости о случившихся терактах, об убийствах, репортажи с мест военных действий, видео с окопов, в которых замеченные люди падали безвольно и уже не вставали. А может человека заставили облачиться в камуфляж? А может в каменные руки всунули груду убийственного металла? И он там, одинокий душой, не знающий толком, что нужно делать, чтобы спасти жизнь, падает. Глаза его, будто мои сейчас, раскрыты, но в них застыла мертвая тишина. А может он сердечно кого-то любит? А может и его тоже обволакивают лаской, теплом, ждут дома? А он не вернётся. Я вспомнил о своей дочери. Милая моя, самая ценная девочка, которая осталась дома, когда я поехал за продуктами к её дню рождения. Она так любит апельсины. Любит слоёное тесто и забавный воздушный крем, который тает во рту, а первое время его, словно пену, невозможно ни прожевать, ни проглотить. Я лежал и вспоминал о ней, пока ждал спасателей. В нос всё ещё бил едкий запах, но в оцепенении я не мог даже руки поднять. Не мог почувствовать, дышу ли я. Ну конечно дышу! Конечно, я жив, ведь меня ждёт она, моя родная и близкая дочь. Просто меня ранили, и тело на время перестало ощущаться. С тоской я заметил, что всю ночь об этом думаю. Всю ночь я глупо улыбаюсь и думаю о том, что произошло, что могло произойти. Наверное, информацию о случившемся уже сильно распространили. Так интересно получается… Столько негативных событий, столько пережитого, что в какой-то момент перестаешь судорожно сжимать кулаки, закусывать губу и вертеть в голове цикл мыслей. Плохо ли это? Плохо тогда, когда ты смотришь на умирающих ледяным взглядом. Когда не думаешь о событиях как о чем-то, к чему ты тоже причастен. Плохо, когда не считаешь должным сочувствовать семьям, понёсшим потери, отнекиваясь тем, что не с твоими же родными это произошло. И нет, не хорошо, когда на следующий день в дом такого человека прилетает бомба. Отвечая жестокостью на жестокость, мы сами ступаем вновь на точку старта. Я хотел бы усмехнуться, но тело я по-прежнему не чувствовал. Наверное, это цикл такой же бесконечный, как цикл зарождения и распада планет, к примеру. И ведь жестокость в виде лишения права на свободу на жестокость лишения права на жизнь гуманна в нашем мире. И ведь никак не остановить поток преступлений. Сколько ни запугивай, всегда найдется тот, кто запугивающему приставит пистолет к виску. И всё начнется заново. Я лежал и думал всё глубже, но поток моих мыслей прервал звук шагов. Ура! Я спасён! И каково было моё удивление, когда рядом со мной положили черный мешок. Молодой парень с серым, как притоптанный бегством от гибели бетон, приложил два пальца к вене на моей шее. И побледнел ещё больше. Я наблюдал за ним с остатками надежды. Нет. Я не мог. Они не могли! Я мог смотреть лишь вперед, поэтому, когда он встал и отошел, я не имел возможности повернуть голову или взгляд в его сторону. Разглядеть поникший силуэт скорбящего. Меня взяли на руки, и голова моя на несколько мгновений сама по себе запрокинулась, ничем не поддерживаемая. Но я уже ничего не видел, кроме мешанины черных обуглившихся рам окон, людей, лежащих точно также, как я. Я вновь оказался на ровной поверхности, но теперь я лежал в мешке. Мне казалось, мои глаза слезятся. Невозможно было смотреть на другого мужчину, видеть черные края плотного пакета. И как я был благодарен, что он приложил ладонь к моему лицу, закрывая мне глаза. Теперь я лишь слышал хруст застегивания молнии, и в темноте, в которую я был обернут, я перестал чувствовать что-либо. Не слышал, не видел, не ощущал запахов. .... В бесконечной тьме было сыро, тоскливо и одиноко. Не имея тела, не имея сосуда для своей души, я бродил бесформенной неосязаемой и невидимой массой по гулкому пустому пространству, когда увидел… Людей. И я отчетливо осознавал, что лишь я воспринимаю их таковыми. На самом деле мы равны в наших образах. Они безмолвно звали меня, раскрывая ненормально широко рты, и я, не боясь уже ничего, приблизился к ним. Экран. Огромный экран они закрывали своими придуманными мной телами. А на экране земной пейзаж. Пейзаж, каким запугивают в детстве. Вереница крестов устремлялась далеко-далеко, деревья, пошатываемые ветром, разбавляли скудную картину захоронения. Нашу последнюю усыпальницу опускали в землю. Такую же сырую и тихую, как место, где я и огромное множество душ, покинувших свои тела, наблюдали, внимая остатки жизни на планете Земля. Я оглянулся. Нас было миллионы. Дети, взрослые, подростки, пожилые. И из экрана послышалось гулкое: «Скорбим». Скорбим… Я не знал, что ждёт меня. И было безразлично. Огромная серая масса наблюдала за картиной кладбища и слышала о скорби. Скорбим.