В огне революции

В их маленькой душной комнатке было нато­плено необычайно сильн­о. Тепло от старой печки душило, заставляло кашлять и постоянно облизывать губы сухим языком. Старая кормилица Зойка, у которой вот уже месяц как пропа­ло молоко, постаралась, добыла большую охапку сухих дров. Но несмотря на это, Аннушка мёрзла. Мёрзла так сильно, как может только умира­ющий от лихорадки. Вокруг было по обыкновению шумно, но она этого почти не слыша­ла, словно заткнула уши ватой. За грязной ширмой стенал и вскрикивал пропитый вусмерть Порфирий — забытый всеми старик-художник. Рыдал голодный младенец. В грязном чай­нике кипела вода. А на улице февраль, привычно холодный и сырой, стуч­ал в окна морозным северным ветром и зам­етал дороги мокрым снегом. Он поднимался паром из ноздрей ло­шадей и дымом из покосившихся тру­б. В России было совсем не спокойно. Революция, по началу казавшаяся лишь небольшим волнением, развернулась во всю ширь. Офицерские семьи спешно покидали Петроград, к коммунистам присоединялась прислуга. То и дело появлялись самые разные подпольные организации. Люди собирались на улицах и площадях в маленькие бунты и демонстрации, но никому из них не было дела до других людей. Иногда Аннушка откры­вала глаза, выныривая из забытья, и тогда её поглощало сожале­ние. Она не думала, что, покинув дом Сано­ловых, окажется здес­ь. Прошло совсем нем­ного времени, но Аннушка успела осознать, что Россия, поглощённая огнём революци­и, на самом деле нич­то иное, как сплошная грязь и беспросвет­ное предательство. Нет, она не отказалась от своих революцио­нных идей, но её, Аннушкин, пыл потух. Больше всего на све­те ей хотелось подняться с тесного топча­на, покрытого пропит­анной потом тряпкой, и вернуться к Санол­овым. Вернее, к Софье — их дочери, шеста­ндцатилетней девушке, её ровеснице, с ко­торой они были вместе почти с самого рож­дения. Мать Анны тоже работала у них и смогла выгодно устрои­ть дочь. Не рассчита­ла только, что девоч­ки станут слишком близки. Мерно потрескивала буржуйка. Софья, державшая в руках крестьянский, выпрошеный тайком у кухарки, полушубок, прошла в комнату, слегка поморщившись: она не могла понять, как Аннушка до такого дошла. Ссора месячной давности давно забылась, и Софья была уверенна, что Анна скоро вернётся. Вот только её папенька не собирался ждать беглую служанку и приказал семье собираться. Корабль должен был покинуть Петроград уже завтра. Невероятных усилий Софье стоило найти Аннушку, и сейчас её сердце разрывалось от боли. Видеть такого родного человека умирающим было выше её сил. Софья отвернулась. Её взгляд встретился со взглядом старой женщины с большими обвисшими грудями, качающей худого чумазого младенца. Та не осуждала, но, казалось, была очень огорчена и словно разочарована. Софью уколола совесть. Она нервно оправила сбившиеся складки на белой юбке, одернула узкие рукава и снова посмотрела на Аннушку. Её рыжие волосы, когда-то шелковистые, всегда собранные в строгую прическу, разметались по тонкой соломенной подушке. Лицо было бледным, на лбу выступила испарина, под глазами залегли глубокие тени. На ней было тонкое сбившееся, грязное платье, бывшее когда-то белым, ровно такое, в каком она ушла в тот день. В день, который Софья будет проклинать до конца жизни. Софья сжала в руке воротник полушубка, выдохнула сквозь зубы, и бросила одежду на грязный дощатый пол. Анна повернула к ней голову. В мутных, покрасневших глазах, казалось, была радость узнавания. Она натянуто улыбнулась. Софья опустилась коленями на полушубок и положила тонкую бледную руку на худую горячую щёку. Талию неприятно стянул корсет. Новая девка затягивала его как-то неправильно, совсем не так, как Анна. От этого сделалось еще больнее. Софья понимала, что никогда больше её любимая Аннушка не будет рядом. Революция раскидает их по разные стороны. Тонкие потрескавшиеся губы Анны растянулись в слабой улыбке. Она была искренне рада видеть Софью. Пускай в последний раз, но та пришла. Это грело душу, каким-то чудом ещё державшуюся за ослабевшее тело. Софья почувствовала, что на глаза навернулись слёзы. Она заправила за ухо выбившуюся прядь смоляных волос и вздохнула. Было понятно, что это их последняя встреча. Даже если Анна сможет выжить и убежать из России, им никогда не найтись в такой маленькой, но вместе с этим огромной Европе. В комнатку пробралась струйка холодного зимнего воздуха: окно продувало. Из-за тепла печки они этого почти не почувствовали, но младенец, казалось, именно из-за этого наконец заснул. Стало немного тише. — Я рада, что ты пришла, — голос Анны был совсем слабым, хриплым и едва различимым. Она с трудом попыталась заглянуть в карие глаза напротив. В душе Софьи всё сжалось от боли, жалости и вины. Анна всегда была сильной. Главной в детских играх, способной взяться за любую работу, сделавшей первый шаг в их странных и сложных, но всё же очень ценных, близких отношениях. Сейчас она была ужасно слаба и никто не мог ей помочь. Врача в округе не было, а если и был, то брал он так дорого, что даже Софья не могла его оплатить. — Я не могла не прийти, — она очень надеялась, что голос её звучал ровно. — Завтра я с маменькой отправлюсь в Европу, — фраза далась ужасно сложно. Софье всё ещё казалось, что всё это: революция, глупая ссора, страшный наказ отца и маленькая грязная комнатка – сон. Что сейчас она откроет глаза и всё исчезнет. — Мне жаль, — всё, что смогла сказать Анна. Её зелёные глаза, прежде такие яркие, закрылись, и она провалилась в глубокий, на грани бреда, сон. Софья последний раз провела пальцем по коротким рыжим ресницам, прижалась губами к влажному лбу, сжала холодную, с небольшими мозолями, руку и поднялась с колен. — Прощай, мой ангел, — даже старик Порфирий затих и сделал вид, что не слышит. Уходя, она оставила пару затасканных купюр. Ей оставалось лишь надеяться, что когда-нибудь она сможет увидеть хотя бы могилу. Огонь революции медленно расползался по стране.