Пять стадий принятия неизбежного

8 января 2016, Рупольдинг, Германия То, что Рикко Гросс — новый старший тренер мужской сборной, и Рикко Гросс — легендарный немецкий биатлонист, это один и тот же человек, Матвей осознал не сразу. А когда это случилось, то его положение стало выглядеть ещё хуже. Он чувствовал себя, мягко говоря, неуютно. А если не мягко, то просто паршиво. Нет, это не означало, что он халтурил на тренировках — такое поведение казалось совершенно недопустимым. Причина крылась в другом. Психологическое состояние играло для результата не меньшую роль, чем физическое. Вот только их руководителям, судя по всему, об этом не сообщили. Правда, старший тренер расположил его к себе с первого взгляда. Слишком явным и ярким ощущался контраст Гросса со всеми его знакомыми наставниками — от Падина до Касперовича. Так что и его дикая, колючая натура невольно потянулась навстречу Рикко. — Впечатляет, — улыбнулся он, когда Матвей закрыл все мишени на стойке за пятнадцать секунд. — У тебя талант к скорострельности. — Да нет, — он пожал плечами. — Это всё тренировки в тире с отцом. Если бы там была лёжка — может быть, и с ней что-нибудь вышло. А так… — он с досадой махнул рукой. Ему почудилось, что Гросс вздохнул и чуть отвёл глаза. Пожалуй, главной проблемой Матвея в общении мог стать довольно посредственный английский, так сказать, из бед и огорчений. Тем не менее, из всех своих сотоварищей он оказался одним из немногих, у кого получалось объясниться с иностранным тренером более-менее сносно. Однажды после Нового года он зашёл в тренерскую и увидел на столе открытый учебник русского языка. Это его почти подкупило. Видимо, Гросс действительно хотел понять их, а не просто получать щедрую зарплату, которую спонсировал тот самый Якушев. Сотоварищи, кстати, восприняли его приезд куда холоднее, чем старший тренер. Матвей этого ожидал и заранее ощетинился всеми иголками не хуже дикобраза. Однако стрелять ими не пришлось. Его приняли, пусть и враждебно, но без открытой агрессии. А вечно невозмутимый Алексей Волков даже похлопал по плечу со сдержанной улыбкой: — Ну, добро пожаловать, что ли. Алексей Слепов, старший товарищ по гонкам КИБУ, который впервые провёл на Кубке мира больше месяца, откровенно признался: — Не знаю как к тебе пока относиться. Меня ведь, скорее всего, заменят тобой. Ты перспективнее и моложе. — Я всё понимаю. Я тоже здесь ненадолго, честно. Слепов взглянул на него недоверчиво, явно ища подвох если не в его словах, то в жестах и мимике. Однако не нашёл и успокоился, расслабив плечи. — Ты хороший парень, но мест в команде всего шесть. — Здесь ты, безусловно, прав, — Матвей пожал плечами. Иногда ему в голову приходила мысль, что в планы их руководства входило и разобщение команды тоже. Впрочем, скорее всего, это был лишь побочный эффект: в первую очередь учитывали интересы регионов и личные симпатии, а уже потом спортивный принцип А сборная ведь не резиновая. Вот и получалось, что они не могли друг другу доверять, не успевали сдружиться и действовали по принципу «после нас — хоть потоп». Однако самой большой проблемой его пребывания в команде стало то, что и в Хохфильцене, а затем и в Рупольдинге его поселили с Максом Цветковым. Если в первое его появление в сборной Макс просто не замечал его, во второе — сознательно игнорировал, то теперь он явно невзлюбил Матвея. И причина этого оставалась загадочна и туманна. В конце концов, он не выдержал и первым вызвал Макса на разговор. Когда-нибудь привычка прямолинейно прояснять всё до конца определённо приведёт к тому, что он получит ведро помоев в свою сторону. Может быть, уже прямо сейчас. — Слушай, а чего ты меня так невзлюбил? — Так ты ещё и тупой, оказывается, — Макс неприязненно поморщился. — Ну, хорошо я тебе расскажу, только потом не жалей об этом. — Не буду, — сухо ответил Матвей. — Да мне, в общем-то, всё равно, — он махнул рукой. — А вот то, что все на тебя ведутся, раздражает. Тоже мне, человек из народа. — Если тебе будет от этого легче, то я прекрасно понимаю, что эта же популярность меня потом и прибьёт. Макс впился в него куда более внимательным и проницательным взглядом. Матвею стало не по себе, хотелось верить, что драки между ними не случится. — Да неужели? Между прочим, мы все о такой поддержке только мечтаем. — Я же не виноват, что лично ты нравишься только Касперовичу, — хмыкнул Матвей. Он знал, что это замечание должно вывести Цветкова из себя. Так и вышло. — Зато я не боюсь, что меня вышвырнут после двух гонок. А тебя именно это и ждёт. Ты просто свежее мясцо, чтобы немного развлечь публику. — И я всё равно постараюсь воспользоваться тем, что есть. Если ты думаешь, что конкуренция тебе не грозит, то ошибаешься. — Да мне плевать на конкуренцию, — Макс ощерился. — Ты просто мне не нравишься, Матвей. — И ты считаешь своим долгом мне это сообщить? — Матвей приподнял бровь. — Да. И не стой у меня на пути. Макс демонстративно закрылся обложкой книги, показывая, что разговор окончен. Матвей понял, что пришёл ровно к той точке, из которой начинал путь. Цветков его на дух не переносил, потому что… а собственно почему? Потому что у Макса уже нет поддержки болельщиков, а у него пока есть? Нет, ну это просто смешно. Симпатия, а уж тем более любовь толпы — вещь настолько эфемерная и сиюминутная, что ревновать к ней не просто глупо, а ужасно глупо. Потому что Матвей успел что-то ляпнуть, а Макс спроецировал что-то глубоко личное и дико обиделся? Уже куда вероятнее, он никогда не отрицал, что у него порой язык как помело. Тем не менее, это всё же билось тем, что они, пожалуй, не сказали друг другу и десятка фраз, а самое обидное, что Матвей мог сказать ему — про Касперовича — он произнёс пару минут назад, а Макс взъелся на него явно сильно раньше. Потому что здесь спрятано что-то личное, а то и кто-то третий? Вот это, наверное, самое близкое к реальности объяснение, но оно только всё ещё больше запутывает. Теперь ищи-свищи этого третьего, а, может быть, и третью, а Макс, который вот-вот окончательно потеряет контроль, совсем близко. Даже слишком. Матвей, если честно, предпочёл бы куда подальше. Однако у него даже и в мыслях не было пойти и попросить переселить его к кому-нибудь другому. Это было бы не то действие, которое бы поощрило его руководство. Такой поступок обязательно оценили бы как-то, что он слишком много о себе возомнил. Да и гордость не позволяла ему просить об этом. Что-то подозревать Матвей начал за неделю до гонок. Касперович начал его не замечать ещё сильнее, хотя казалось, что больше уже некуда, сервисёры стали ненавязчиво оставлять его лыжи в вакс-кабине, а Гросс то и дело загадочно улыбался. Правда, если порассуждать о его шансах всерьёз, то всё казалось уже не столь радужным. В декабре он в погоне за хорошими результатами отдал слишком много сил. Положительные эмоции и внимание к себе не компенсировали физическую усталость. Сейчас он находился в запланированной функциональной яме. Нельзя постоянно выступать на пределе возможностей — здоровье не простит. Попытка выйти на пик формы прямо сейчас могла бы сломать тщательно выверенный план подготовки, а это означало бы сбой во всем. Да и смысла в этом никакого не было. Его же не намерены ставить на гонки в Рупольдинге. Или всё-таки? Матвей ещё долго размышлял бы о шансах и вероятностях, если бы Гросс не вызвал его на разговор в последний момент, когда до старта этапа оставались считанные дни: — Я собираюсь поставить тебя в заявку на спринт. — А Александр Владимирович об этом знает? — произнёс Матвей, едва снова обрёл дар речи. Нет, нельзя было сказать, что он потерял всякую надежду выступить на Кубке мира, но теперь это свалилось так резко, что он не сразу оправился от шока. Пусть и очень радостного. — Я обязательно с ним поговорю, — ему показалось, что Рикко слегка поморщился. — Мне было важно, чтобы ты первым об этом узнал. — Вы в меня верите? Я ведь на спаде сейчас и не могу обещать, что оправдаю такой аванс. — Я вижу в тебе потенциал, — улыбнулся Рикко, а затем как будто смутился. — И ничего не могу поделать с тем, что ты сразу вызвал симпатию. Ты напоминаешь мне Марко. — Спасибо, — он слегка покраснел, — это всё так… неожиданно. — Надеюсь, это приятная неожиданность. — О да, конечно, — закивал Матвей. Вечером он смотрел на идущий за окном дождь с очень смешанными эмоциями. Его долгожданный шанс, который даже и в мыслях не было отвергать, выпал на водные лыжи со стрельбой. Что ж, с плаванием у него вроде тоже неплохо. Главное — не пойти на дно по результатам. Было даже странным, что никакой реакции Касперовича ещё не последовало: всё же главный тренер старался быть в курсе всего. Впрочем, стоило Матвею об этом вспомнить, как пришло смс от него. Лёгок на помине. В нём кратко сообщалось, что у него восемьдесят восьмой стартовый номер, а после этого этапа его уже ждут на КИБУ в Риднау. Удивления не было. Только ощущение, что ему подставили подножку, но так нагло и откровенно, что он за три метра заметил выставленную ногу. Тем не менее, он не мог не скрежетнуть зубами от досады. Однако силы и ярости у него не уменьшилось, а, казалось, прибавилось. От ярости кровь так вообще почти кипела. Это ощущение подстегивало его, и на следующий день со старта он рванул так, что за лыжами едва не протянулся огненный след. Рикко явно хотел его притормозить, но Матвей, даже если бы и хотел остановиться, не смог бы. Он всегда феноменально быстро разгонялся, а теперь желание всем всё доказать лезло из всех щелей, словно тесто из кадки. Но мгновенная карма прилетела ему за это уже на лёжке. Мишени расплывались перед глазами, а зашкаливающий пульс не давал прицелиться. Поэтому он стрелял почти наобум, лишь бы провести на рубеже поменьше времени. Третий и четвёртый выстрелы ушли в молоко, наверняка, ещё и в одно и то же место на установке. Матвей засуетился, путаясь в ремнях, пытаясь побыстрее надеть винтовку, но только мешал самому себе. Скользкая лыжня из-за усталости стала ещё более опасной. Теперь, когда ноги сводило от накопившегося лактата, потерять равновесие, а то и улететь за пределы трассы (а иногда случалось и такое), стало гораздо легче. Именно это в итоге произошло. Матвей даже не успел осознать, как на полной скорости ноги начали разъезжаться в разные стороны и лишь в последний момент успел остановить падение рукой. Вроде бы всё обошлось, но времени он потерял прилично. После финиша он долго лежал, скрючившись, и не мог разогнуться. Впрочем, даже когда смог ничего, кроме унылой сорок четвёртой строчки, он не увидел. Хотя на большее рассчитывать было бессмысленно. Сегодня он собрал просто адское комбо неудач и ошибок: неправильная раскладка, три промаха в полный штиль, и почти падение напоследок. А самое главное — он не оправдал доверие Гросса. Второй раз иностранный специалист навстречу мог и не пойти. Невзирая на личные мотивы и симпатии.

***

9 января 2016, Рупольдинг, Германия То, что вчера Матвей показал едва ли не лучший ход в команде, его не слишком обрадовало. Это всё ещё больше сорока секунд от лидера, да и три промаха свели хорошую скорость на нет. Да, у него есть гонка преследования сегодня, чтобы постараться отыграться, но есть ли в этом смысл, если он точно поедет на КИБУ? Плохим выступлением в спринте он только сузил этот бесконечный замкнутый круг, в котором у руководства теперь были реальные основания отказывать ему от Кубка мира в будущем. Очень хотелось с кем-то поговорить. Не скинуть на доверчивые уши лишние переживания, а просто получить дозу нормального человеческого отношения. Он бегло пролистал список контактов. Отец отпал сразу: разбор полётов он предпочёл бы на пути в Риднау, а сейчас напоминания об ошибках его только окончательно растоптали бы. Тёма, любимый старший брат, не подходил по тем же причинам. Разве что он был бы менее дотошным, чем отец. Однако его обычно едкие, хоть и не обидные замечания совсем не подходили упадочному настроению Матвея. Антон, лучший друг, наверное, тоже не заслужил, чтобы на его плечи сваливался весь груз накопившейся у Матвея обиды, от которой уже хотелось выть. К тому же, Бабиков, скорее всего, ввернул бы своё коронное «я же тебе говорил», очень обоснованное, но от того не менее бесящее. Эдуард, который был коротко подписан как «Эдик», вызывал у него чувства, трудно поддающиеся описанию. Он оттолкнул его в Обертиллиахе, сам получил от ворот поворот в Ижевске, но, похоже, именно это делало их взаимное притяжение сильнее и глубже. Может быть, именно его слов сейчас не хватало Матвею, чтобы пробить эту стену? А уж он точно в долгу не остался бы. Когда какие-то бесконечные гудки прервались, а ответа не последовало, Матвей решил позвонить ещё раз, но посмотрел на время и спохватился: в Ижевске, где Эд всё ещё оставался, глубокая ночь. Непередаваемое ощущение облома неприятно горчило на языке. Хотя он тут сам себе злобный буратино. После пристрелки перед гонкой преследования к нему подошёл Рикко и попросил: — Ты мог бы сегодня начать чуть поспокойнее? — Боюсь, это получится само собой, — слабо улыбнулся Матвей. — Простите, я вчера не оправдал ваше доверие. — Желание показать себя — едва ли не основа нашего дела. А ты и так очень быстро раскачиваешься на дистанции. — Знать бы ещё как это лучше использовать. С ним мало кто говорил о раскрытии каких-то отдельных талантов. Даже отец, вообще-то сильный и толковый тренер, придерживался мнения, что в топовом спортсмене, как говорил классик, «всё должно быть прекрасно». — А это уже моё дело, — Гросс усмехнулся, — со временем это станет твоей сильной стороной и перевесит недостатки. Великими спортсменами становятся не те, кто не имеют недостатков, а те, кто умеют их нивелировать. — После преследования я уеду обратно на КИБУ, так что не знаю, получится ли с раскрытием моих талантов. — с искренней горечью произнёс Матвей. — Я могу поставить в конце сезона вопрос о твоём переходе в нашу тренировочную группу, но ответь честно: ты сам этого хочешь? — Мне нужно об этом подумать. Да, подход Гросса, по крайней мере то, что он успел увидеть за эти полмесяца, ему понравился. Однако не факт, что всё получится на длинной дистанции. К тому же Андрей Викторович не обрадуется резкому уходу, а сжечь мосты он всегда успеет. — И это правильно. Не торопись с выбором. Разговор с Рикко его подбодрил, но сил это ему, конечно, не прибавило. Как и осознание того, что сегодня он может просто выйти на старт и лечь на трассе на всю гонку, а не рвать жилы из последних сил. Тренерский штаб всё равно за него уже всё решил. Снег, мягкий и рыхлый, противно липнущий даже к хорошо подготовленным лыжам, ему тоже оптимизма не добавлял. Сам Матвей, не только высокий и мускулистый, но и тяжёлый из-за этого, вяз в нём сильнее, чем его сокомандники и иностранные соперники. На первой стрельбе он совершил хрестоматийную ошибку профессионального биатлониста — промах последним выстрелом. Когда чувствуешь себя слишком уверенно, в голове уже видишь мишень закрытой и… инстинктивно дёргаешься чтобы убрать винтовку. В итоге уже выпущенная пуля летела сильно мимо цели. Цепляясь то за немца, то за норвежца, то вообще за кого-то в белорусском комбинезоне, Матвей не вспомнил, скорее почувствовал за что он так не любит контактные гонки. За толпу, в которой вязнешь как в болоте, невольно подстраиваясь под среднюю, обычно невысокую скорость. Причём толпы в контактной гонки избежать никак нельзя, разве что ты феерический неудачник. Ну, или сказочный везунчик, всегда стреляющий на ноль. Это сыграло свою роль на четвёртой стойке. Матвей промахнулся и с раздражением закинул винтовку на плечи. Во рту стоял неприятный привкус крови — значит, он был почти на пределе. Как бы ни хотелось выжать из себя всё, особого смысла это сейчас не имело. Так вышло, что весь последний круг он бежал один. Тем не менее, преследователи оказались не так уж и далеко, о чём сообщали тренеры на каждой отсечке. Причём это расстояние ещё и некстати сокращалось. Правда, его попытка убежать так ни к чему и не привела. Прямо возле финишной черты с ним поравнялся спортсмен белорусской команды. Он сделал разножку, но невовремя посмотрел вбок и закономерно упал, попутно набрав полные рот и нос снега. Да уж, далеко не лучший финиш в его жизни. Пожалуй, если бы Матвей устал чуть меньше, то даже почувствовал бы за него стыд. Правда, сначала пришлось бы встать, чтобы на него случайно не наехали остальные. Долго продержаться на ногах он всё же не смог, и снова рухнул на снег возле рекламных щитов. Матвей отстегнул крепления лыж и отбросил лыжные палки. Всё это теперь ему только мешало. Нереализовавшееся напряжение, буквально распиравшее его изнутри, он излил тем, что как следует стукнул палками, поднимая их. Полый внутри углепластик был видимо и так на последней стадии изношенности, потому что развалился от первого же удара. Матвей уставился на два куска инвентаря на снегу. Как ни странно, стало легче. — Тяжёлая гонка, да? Голос говорившего, а особенно лёгкий норвежский акцент показались Матвею очень, даже подозрительно знакомыми. Он обернулся и понял, что едва ли мог лично знать говорившего: это был Йоханнес Бё, о котором только и было разговоров, как о гении, который станет третьим великим биатлонистом в истории, после Бьорндалена и Фуркада. — Это очень заметно? — Ну, желание сломать палку возникает не после каждой гонки, — усмехнулся Йоханнес. Именно о его достижениях Матвею окружающие просто все уши прожужжали. Тем не менее, он искренне не хотел восхищаться норвежцем, не хотел смотреть на него снизу вверх, хотя иногда это получалось само собой. Однако так соперника не победишь. — Пожалуй, ты прав, — он кивнул. — Только приехал сюда, а завтра уже придётся уезжать на КИБУ. — Значит, ты из российских новичков? — Йоханнес прищурился, рассматривая его внимательнее. Взгляд его льдисто-голубых глаз — цепкий и холодный, совершенно не сочетающийся с яркими рыжими волосами и россыпью веснушек на щеках и носу — просветил Матвея, словно рентген. Это тоже показалось ему подозрительно знакомым. — Ну, я уже бежал несколько гонок в прошлом сезоне. — Странно, что я раньше тебя не видел, — Йоханнес улыбнулся особенно обворожительно. — Как только я пытаюсь закрепиться, меня отправляют на КИБУ, — поморщился он. — У тебя всегда есть возможность вернуться, — подмигнул Йоханнес. — И, по-моему, Кубку мира как раз очень остро не хватает спортсменов нашего возраста, не находишь? — Вернуться не так просто, как кажется. По крайней мере, у нас, — слегка смутился Матвей. — Но я постараюсь, чтобы… как ты сказал: «увеличить число спортсменов нашего возраста», — он сделал кавычки пальцами. — Буду ждать. Рад познакомиться… — … Матвей, — Елисеев протянул руку в перчатке. — Тебя я уже и так знаю, не разберусь пока только, к счастью или несчастью. — Надеюсь, всё-таки к счастью. Этот разговор весь вечер не выходил у Матвея из головы. Он никогда не пересекался с норвежцем на юниорских соревнованиях, хоть они и ровесники. Тем не менее, острое чувство дежавю не покидало, как он его не отгонял. Как будто он точно видел и общался с ним раньше. Вот только где и когда?