Пять стадий принятия неизбежного

13 февраля 2016, Брезно-Осрблье, Словакия Те, кто отобрались на Чемпионат Европы по уже сложившейся традиции приехали всего лишь за день до соревнований. Именно поэтому с Эдиком он смог увидеться только утром перед гонкой. Матвей давно не испытывал такого чувства предвкушения, как накануне вечером. Наверное, только в детстве, когда отец обещал взять его в очередной поход вместе со старшим братом. Разве что теперь это была не чистая эйфория, а с примесью чего-то волнующего, беспокойного, но многообещающего. Всё это обещало опасность, а он такое любил. Табличка «Не влезай — убьёт» скорее привлекла бы его внимание, чем отпугнула. Эд ему нравился, и это значило, что он был готов пренебречь мнением окружающих, слухами и сплетнями. Нет, конечно, это не значило, что ему совсем всё равно. Однако он хотел поступать в соответствии только со своими убеждениями, но это порой была непозволительная роскошь. Так что если он и был способен встретить человека, который заинтересует, прикоснётся к душе, возможно, даже завоюет сердце, то только здесь, в сборной. И похоже, именно это и произошло. Правда, совсем не так, как он мог рассчитывать. В общем, на этот день Матвей возлагал большие надежды. На утренней тренировке он легко заметил Эда. Ещё бы — тот неотрывно смотрел на него. Кажется, только сейчас он наконец понял, какого цвета у него глаза — серо-голубые, почти стального цвета, но совсем не холодные и безэмоциональные. Эд улыбнулся ему, но отступил на шаг. Матвей сначала осторожно положил ему руку на плечо, а затем уже более решительно обнял его. — Рад тебя видеть, — Матвей не стал убирать руку. — Я скучал. — Я тоже, — заверил Эд и несколько нервно на него покосился. — Не здесь, хорошо? — Как скажешь. — Успел отвыкнуть от Европы, — Эд опустил глаза. — Голова совсем чугунная. — Перед Тюменью ты должен быть в форме. А для этого нет ничего лучше соревнований. — Ты не очень-то торопишься? — чуть прищурился Эд. — Далёкий стартовый номер? — Как обычно, — Матвей развёл руками. — Даже лидерство в кубке IBU не помогает. А у тебя какой? — Ещё позже, чем твой. Матвей почему-то почти позорно сбежал после своей последней фразы. Он вдруг осознал, что не хочет слышать, как Эд скажет, что им лучше встретиться вечером, а то и увидеться завтра. Терпение никогда не было его сильной стороной, так что сейчас быстро заканчивалось. В немецком Арбере он выиграл спринт (и то, скорее всего потому что Антон и Алексей уехали в Антхольц), а в преследовании показал худший результат на КИБУ в сезоне — седьмое место. Теперь он хотел реабилитироваться, — нет, не в глазах больших шишек российского биатлона и даже не в глазах большого количества болельщиков, — а в своих собственных. Нужно было убедить себя, что в Тюмень он приедет во всеоружии. К тому же если руководителям всё же так важны и престижны тюменские медали — придётся играть по их правилам, раз уж он хочет добиться своей цели. Кубок мира всё ещё занимал его мысли, пусть и не так сильно как в начале сезона. Когда он заметил Йоханнеса Кюна, то испытал что-то вроде облегчения, увидев его здесь. Всё же уйти на три штрафных круга в эстафете на Кубке мира в Италии и тем самым похоронить все шансы команды на подиум — большой удар. После такого очень сложно не расклеиться и не начать жалеть себя. Особенно учитывая, что от тебя зависел не только твой личный результат и показали твой позор в прямом эфире. Йоханнес только приветственно махнул ему рукой, но жестом показал, что на разговор не настроен. Матвей прекрасно это понимал: слов утешения немец наверняка наслушался на год вперёд, а вот примириться с провалом можно только собственными силами. Он здесь не мог помочь при всём желании. Сегодняшняя индивидуалка была второй в сезоне. Правда, в отличие от среднегорного Обертиллиаха, словацкий Брезно-Осрблье находился на равнине. Равнина всегда подходила ему больше хоть сколько-нибудь низких гор, на ней его высокий рост и большая мышечная масса становились преимуществами. Однако он всё ещё не знал как изменилась его форма после не самых удачных стартов в Арбере. Было очень важно показать здесь результат, и это немного давило. Расхожее выражение «лететь на крыльях любви» раньше ничего не говорило Матвею. Просто красивая метафора, не более. Но, похоже, это работало вне зависимости, понимал он его смысл или нет. Он давно не испытывал такой лёгкости, а мышцы редко подчинялись ему так беспрекословно. Он постарался не обольщаться этим, хотя очень хотелось втопить на полную. Тем не менее, на двадцать километров нужно было очень много сил, а тратить их впустую он, конечно, умел, но это ему всегда сильно мешало. Ноль на первом рубеже был как всегда кстати. Однако Матвей на всякий случай немного сбавил скорость. Далеко не факт, что он и дальше будет стрелять точно, хоть этого и очень хотелось. Тем не менее, и на стойке мишени закрылись чётко, хоть и словно несколько лениво. Несмотря на то, что тренеры сообщали ему, что он сильно опережал ближайших преследователей, Матвей всё равно постарался добавить. Всё же, хоть он и стартовал далеко от начала, народу за ним всё равно было достаточно много. Когда последняя мишень на третьей стрельбе просто закрылась без промедлений и драматических пауз, то Матвей так удивился, что если бы у него было время он бросился бы протирать глаза. Тем не менее, факт оставался фактом — он только что точно отстрелял точно три рубежа в гонке с четырьмя рубежами, что с ним случалось примерно никогда. После рубежа кто-то из тренеров, кажется, Сергей Геннадьевич прокричал: — Стрельнешь ноль на четвёртой — выиграешь. Если бы у Матвея были бы лишние силы, он бы скрипнул зубами. Это напоминание было совсем некстати. Он и так выигрывал минуту пятнадцать у болгарина Анева, который постоянно участвовал в масс-стартах на КМ, а значит входил в двадцатку лучших. И да, ему бы хватило тех пятнадцати секунд, что остались бы промахнись он на последней стойке, но с минутой всё выглядело бы куда убедительнее. На четвёртом рубеже всё тоже сложилось крайне удачно, пусть ему и нужно было концентрироваться на каждый выстрел. Пожалуй, больше ничего не указывало на то, что это была уже последняя стрельба. Финишный круг тоже дался ему куда легче, чем обычно. Он накинул к своему преимуществу двенадцать секунд. Финишную черту он буквально перепрыгнул, казалось, он мог пробежать ещё столько же. Очень убедительная победа с почти полутораминутным преимуществом грела его душу. Ещё лучше было бы, если бы это видели не только немногочисленные зрители и пара телекамер. Впрочем, всё это ещё может случиться. Нужно привыкнуть к мысли, что у него пока есть время. После цветочной церемонии и интервью, где он искренне удивлялся собственным четырём нулям — он и правда на них совсем не рассчитывал — Матвей нашёл Эда. Правда, далеко не сразу, как будто тот старался не попадаться ему на глаза. Матвей отвёл взгляд от его лица и осмотрелся по сторонам. Кажется, что если они и не остались здесь совсем одни, то очень близки к этому. Это только придало силы тому импульсу, что он почувствовал ещё утром, когда наконец-то увидел Эда вживую снова. Никогда ещё разлука с кем-то не тянулась для него так долго. — Это было впечатляюще. Впрочем, как и всегда. — А что… у тебя? Было трудно понять, почему язык вдруг отказался ему подчиняться. Может быть, потому что от слов Матвею хотелось поскорее перейти к действиям. — Я где-то в четвёртом десятке. Видимо, акклиматизация. — Эд пожал плечами. — Ты быстро привыкнешь, — Матвей хотел улыбнуться, но вышла какая-то перекошенная гримаса. А затем совсем невпопад: — Мне тебя не хватало. — Ты, кажется, это уже говорил, — в глазах Эда словно мелькнула искра. Выдержка покинула его решительно и бесповоротно. Матвей в два прыжка преодолел разделявшее их расстояние, положил руки Эду на плечи и наклонился к нему для поцелуя. Сначала показалось, что всё получится, но мягкий и при этом решительный толчок в грудь говорил об обратном. Мысли лихорадочно закрутились в голове, но он всё никак не мог найти в чём на этот раз он повинен. Матвей настолько растерялся, что пока даже не мог и подумать о других причинах. — Погоди, — Эд протянул к нему руку, но так неловко, что тут же её убрал. — В чём дело? Что снова пошло не так? Похоже, вопрос застал Эда врасплох. Он покачал головой и стал медленно подбирать слова: — Нас могли увидеть, — он осмотрелся по сторонам и поджал губы — похоже, сам понял, что аргумент не очень состоятельный. — Здесь почти никого нет, — Матвей усмехнулся. — Можно было придумать что-то поубедительнее. Матвей был обижен до глубины души. Он ведь не мог залезть к Эду в голову и узнать, что за тараканы им командовали, и какая муха его укусила. А со стороны казалось, что он не мог определиться с чувствами, на расстоянии ему всё нравилось, а в реальности он ничего не хотел и теперь не мог придумать убедительное объяснение. — Есть кое-что ещё. — И почему я не удивлён? Матвей посмотрел на него изучающе. Под этим взглядом Эд сильно смутился и застегнул молнию куртки под горло. Что он пытался скрыть? Он не мог представить, что могло быть нечто, чего ему нельзя сказать напрямую. Особенно, если между ними намечается нечто большее, чем дружба? Или, как часто говорил Антон, у него эмоциональный диапазон, как у табуретки, и он просто не понимал, что Латыпов к нему испытывает? А возможно, что здесь уже появился кто-то третий, чтобы избавить их от всей этой неопределённости. — Я пока не могу сказать. — Мне не нравится, когда меня водят за нос. — Я и не вожу. Просто ещё рано. Матвей внимательно смотрел в его глаза, затем перевёл взгляд на лоб, щёки, губы в поисках хотя одного признака лжи. Он не смог ничего найти, и это его только сильнее озадачило: зачем тогда он делал то, что делал? Почему снова усложнял? Поскольку, видимо, сам Эд не собирался помогать ему разгадать этот ребус, он мог сказать напоследок только: — Когда поймёшь, чего конкретно ты от меня хочешь — обращайся.

***

14 февраля 2016, Брезно-Осрблье, Словакия Если бы Эда попросили когда-нибудь охарактеризовать Матвея одним словом, он бы, не раздумывая, ответил: «напор». Уж этого — то ли качества, то ли стиля поведения — его любимому было не занимать. Причём подчас этим напором он сносил всё на своём пути, не разбирая хорошо это или плохо. Иногда Эду казалось, что Матвей избрал своим девизом что-то вроде «Зачем нам двери и окна, если можно просто снести стену». Поэтому порой общаться с ним было очень тяжело. Наверное, этим он и мог отталкивать других людей. Но не его. Эд воспринимал это, если не как неизбежный недостаток — таких и у него, наверное полно, просто в своём глазу соринку не разглядишь, — то как черту характера, которую не стоит даже пытаться переделать под себя. Ведь это одна из изюминок Матвея, что как раз и делала его таким, какой он есть. Правда, когда Матвей попытался его поцеловать, вместе с радостью и трепетом, Эд почувствовал сильнейший… страх. А что если их кто-то заметит? После ситуации с Петей он всё никак не мог избавиться от паранойи, что кто-то что-то увидит, потому что конспирация не была его сильной стороной. А уж Матвея — тем более. К тому же эти сомнения порождали в нём другие сомнения уже иного рода. Может быть, все эти препятствия на пути — знак свыше, что Матвей не его судьба? Он, конечно, понимал, что верный путь не должен выглядеть как новенькая только что вымощенная мостовая, — вот это точно дорога, ведущая к греху, — но и камни на каждом шагу, тоже как будто всем своим существованием призывали свернуть. Однако когда Матвей наклонился к нему, он чуть не потерял контроль — его глаза, тёмные, матовые, словно застывшая смола, манили глубиной. Горячие и грубые пальцы ощущались на щеке очень остро и значительно, но Эд бы соврал, сказав, что ему было неприятно. Матвей прикрыл глаза, наклоняясь к нему для поцелуя, и от этого стало ещё хуже. Тени от его длинных ресниц упали на щёки слишком соблазнительно и беззащитно. Эду очень хотелось дёрнуться, вырываясь из давних убеждений, сейчас ставших оковами, и жадно прильнуть к доверчиво подставленным губам. Он, видимо, слишком живо представил, что может быть дальше. Теперь уже Матвей предлагал ему себя так искренне и открыто, что даже бесстыдно. Это тянуло, кружило голову настолько сильно, что Эд не понимал почему он до их пор не лежит на снегу. Сердце билось о рёбра с гулким эхом, отдававшимся в ушах. Эд протянул руку, чтобы положить её Матвею на плечо, а другой привлечь его ближе за талию. И тут у него в голове что-то щёлкнуло. Ну как что, страх, паника и предрассудки, вряд ли что-то другое. Нет, нужно остановиться сейчас, потому что ещё секунда — и это уже будет невозможно. Однако и сопротивляться этому он уже почти не мог. Не тогда, когда лицо напротив так близко и кажется таким умиротворённым. Хотя, честно говоря, даже когда Матвей был в гневе, и его глаза метали молнии он чувствовал притяжение, чувствовал что-то даже сродни восхищению, насколько вообще можно было любоваться чужим гневом. Ему казалось, что прошла целая вечность, ведь каждая мысль проносилась в голове очень ясно и отчётливо, на деле же едва прошёл десяток секунд. Губы Матвея, яркие и чувственные, приоткрылись для поцелуя, и он склонился ещё немного ближе. Эд закрыл глаза (вид был откровенно соблазнительным) и осторожно, но решительно постарался оттолкнуть Матвея от себя. Хотя бы у одного из них должно хватить сил противостоять наваждению. Когда Матвей посмотрел на него так — осуждающе, возмущённо, но с ноющей затаённой болью — Эду захотелось или уменьшиться, или провалиться куда-нибудь под возмутительно тонкий слой словацкого снега. Как он будет объяснять причины своего поведения Матвею, а самое главное — себе, он понимал всё меньше. Всё, что говорил он и отвечал ему Матвей, доходило до Эда словно через толстый слой ваты. Возможно, оттого и робкий аргумент, что им опасно предаваться чувствам публично звучал неубедительно даже для него самого. Они изголодались друг по другу в разлуке, и от этого было никуда не деться. И если Матвей не противился сердцу, чувствам, а в чём-то даже и инстинктам, то Эд ещё пытался сохранить трезвый рассудок, но похоже, не очень-то успешно. Благоговейный трепет верующего, хорошо ощущающего, что он в одном шаге от греха уже давно стал его постоянным спутником. Пока он ничего не сделал, но ведь его мысли тоже открыты. Причём безгрешными их не назовёшь — место в раю ему уже точно не обеспечено. Эд привык подчиняться правилам не только человеческим, но и религиозным, но что-то пошло не так. Они ещё недолго перебрасывались фразами, смысл которых оба уже едва слышали. Матвей буравил его полным огня взглядом, и Эд старался с честью выдержать его, хотя кожа там, куда Матвей смотрел как будто вспыхивала. — Когда поймёшь, чего конкретно ты от меня хочешь — обращайся. Растерянное и просящее выражение словно сползло с лица Матвея, и он снова обрёл всю свою гордость и даже высокомерие. Эд долго смотрел ему вслед, подавляя порыв за порывом окликнуть его. Это выглядело бы слишком жалко. И всё же ощущение, что всё снова пошло не так, как должно, а могло быть гораздо лучше, его не покидало. Эд никогда бы не подумал, что чувство вины способно мотивировать не хуже, чем желание победить и возможность соревноваться с лучшими. Впрочем, забавно это было только со стороны. А вот всеми силами избегать Матвея и при этом видеть его в каждом углу – уже далеко не так весело. Когда они вышли на старт спринта, перевалило далеко за полдень. Солнце светило ярко, и без этого на две трети искусственный снег нещадно таял. Эд даже порадовался законному поводу подольше не снимать спортивные очки, защищающие глаза от слепящего снега. И от опасности встретиться взглядом с Матвеем. Эд, наверное, с первых же метров дистанции вышел на рекордные свои скорости. Ведь стоило ему закрыть глаза, как он видел взгляд Матвея, осуждающий, но просящий о большем; чувствовал грубые и горячие пальцы на скулах; неосознанно тянулся ему навстречу, закрыв глаза. Тем больше он удивился и почти испугался, когда чуть не врезался в Матвея на выходе со штрафного круга. Тот дёрнулся в сторону, избегая столкновения, и как будто не обратил на него никакого внимания. Кажется, у Матвея далеко не один промах. И он определённое имеет к этому отношение. Это заставило его работать палками ещё активнее – то ли в попытке убежать подальше от него, то ли хотя бы не подпустить. Ещё вчера Матвей вряд ли бы его вообще заметил, но вот сегодня они пытались обогнать друг друга долго и упорно. Впрочем, перед стойкой Матвею это удалось, но Эд отдавал себе отчёт в том, что сбросил скорость в надежде на стрельбу получше. Они стали на установки в разных концах стрельбища, но ему казалось, что он слышит выстрелы Матвея, словно над ухом. Причём это было больше похоже на очередь, чем на выцеливание. Он сам смог сделать первый выстрел только, когда тень уже уходящего со стрельбища Матвея стремительно пронеслась мимо него. Как в тумане Эд закрыл все мишени на стойке и кинул в сторону установки пару недоверчивых взглядов. В «ноль» было сложно поверить, и оттого он потратил на втором рубеже непозволительно много времени. Ему показалось, что Матвей ждал его и как будто даже немного притормозил, пропуская его вперёд. Из-за этого внутри вспыхнуло негодование: неужели Елисеев относится к нему с таким пренебрежением, что демонстративно с ним не борется? Однако стоило ему посмотреть на него краем глаза, как он понял: в его отталкиваниях нет привычной мощи, а вот лишних движений, которые тратят силы, но почти не продвигают вперёд, – очень много. Да и голову он склонял всё ниже, что говорило об усталости. Эд снова ощутил укол чувства вины, но теперь постарался от него отмахнуться. Матвей всегда выдыхался к концу гонки – так что он тут точно не при чём. Тем не менее, его измождённый вид и стиснутые зубы не выходили из головы, пока Эд не пересёк финишную черту. Он с силой воткнул палки в снег, явно достав до земли и опёрся на них, стараясь выровнять дыхание и дать мышцам расслабиться. Кажется, через несколько мгновений или, может быть, через целую вечность кто-то объехал его, слегка припорошив ботинки. Эд стиснул палки сильнее, сдерживаясь, чтобы не обернуться. Впрочем, надолго его не хватило. Он посмотрел в сторону и заметил Матвея, точно также опирающегося на палки. Они встретились глазами, и никто, похоже, не смог и не захотел сразу отвести взгляд. Матвей лениво повёл плечами и выпрямился. Он сгрёб лыжи и палки в одну руку и пошёл прямо к Эду. Хотелось убежать, но это было бы слишком глупо и даже как-то демонстративно. Чем ближе Матвей приближался, тем сильнее ноги прирастали к месту, где он стоял. К тому же, в конце концов, что он может сделать? Окатить презрением и пристыдить? Так с этим Эд справится и сам. Причём с гораздо большим искусством и сноровкой. Однако Матвей просто похлопал его по плечу. И в этом даже не было ничего издевательского. Наоборот, это оказалось очень ободряюще и по-дружески. А Эд теперь сомневался, что это всё ещё можно назвать хотя бы дружбой. Он явно заметил вопросительный взгляд, полный удивления, потому что усмехнулся и произнёс: — Это было потрясающе. И наши отношения не мешают мне это признать. — Спасибо, — Эд благодарно кивнул. Матвей скинул на снег лыжи и палки и обнял его уже двумя руками скупо, но крепко. Эд не хотел и не собирался сбрасывать его руки, но и обнять в ответ не решался. — Но это не значит, что я так быстро всё забуду. — он посмотрел остро, кажется, не сумев скрыть обиды. — Я перед тобой не виноват, и ты это знаешь. Если бы ты сам немного подумал, то пришёл бы к тому же. — Мы с тобой очень разные, — Матвей покачал головой. — И меня тревожат совсем другие вещи. Было очень странно вести такой почти нормальный разговор после того как они наговорили друг другу много всякого. Поэтому неудивительно, что всё быстро вернулось к тому, чем закончилось вчера. — У нас ещё будет время, — Эд невольно протянул к нему руку. — Если ты этого захочешь. Но пока мне так не кажется. — Матвей повернулся к нему вполоборота. — Поздравляю тебя с первой победой здесь. — В декабре ты разделал бы меня одной левой. — Но не сейчас. Я уверен, что ты уже скоро будешь одним из самых опасных соперников для всех. И для меня особенно. — Это очень… неожиданно. Ему, на самом деле, было лестно такое услышать. Но он хотел бы, чтобы Матвей был ему далеко не только соперником.