Маленькая слабость

Кэйе нравились руки. Руки Дилюка — особенно. Но они так часто скрывались за плотной тканью перчаток, что хотелось сорвать их, как старый слой кожи с рептилии, и тут же сжечь, не позволив натянуть обратно. На первый взгляд не было в них ничего особенного — руки как руки, подумаешь, они у всех есть. Но каждый раз, цепляясь взглядом за бледную кожу, на которой выделялись шрамы, Кэйа замирал, не в силах отвести взгляд. Дилюк его ловил и неизменно ухмылялся. Едва приподнимал уголки губ, не присмотришься — пропустишь, не заметишь. Кэйа замечал, и по телу неизменно прокатывалась приятная волна жара. И всё же, что в них такого особенного? Кэйа терялся в догадках, когда задумывался. Он засматривался и на обнажённые предплечья, и на острые локти — особенно, когда Дилюк закатывал рукава во время работы; когда выпадала возможность застать его в рубашке с коротким рукавом — очерчивал взглядом рельеф плечевых мышц. Но больше всего привлекали кисти. Кэйе нравилось наблюдать за движениями пальцев: как они обхватывали бутылку, сжимались вокруг рукояти меча или покорно расслаблялись, стоило взять Дилюка за руку. Как двигаются сухожилия. Как кожа, если осторожно сдвинуть, мягко скользила поверх вен. Выступающие вены после особенно тяжёлых тренировок или битвы и вовсе приводили в экстаз — обвивающая руку паутина сосудов возбуждала моментально, и приходилось сжимать зубы, чтобы удержаться от желания провести вдоль них языком, оставив поверх блестящую мокрую дорожку. Он принял негласные правила и на людях старался не проявлять явной увлечённости, даже в шутку. Разве что иногда, словно ненароком, сталкивался пальцами или касался полоски кожи между рукавом и краем перчатки, ловя предупреждающий взгляд сощуренных глаз. Кэйа отвечал улыбкой и следующий раз позволял себе лишь на вторую, а то и третью встречу. Но оставаясь наедине можно было не сдерживаться. Чаще всего наедине они оставались в таверне и редко, почти случайно пересекались на винокурне или в окрестностях города. Неожиданные встречи Кэйа трепетно любил, и всё же в таверне, отрезанной от остальных людей запертыми дверьми и темнотой ночи, чувствовалось больше свободы. Когда Дилюк хмурился и с гулким стуком ставил перед ним бокал, слишком уставший, чтобы следить за вспышками раздражения, Кэйа покорно принимал напиток и рассказывал всякие глупости, наблюдая, как Дилюк смягчался, постепенно вливаясь в беседу. В такие ночи они делали очередной шаг к тому, чтобы наверстать упущенное за несколько лет ощущение близости и восстановить былое доверие. Но были и другие ночи. Когда Кэйа приходил и замечал дёрнувшийся вверх уголок губ, ловил долгие задумчивые взгляды и наслаждался как будто случайными касаниями. Тогда он бессовестно пользовался тем, что подающую бокал руку можно перехватить и, не встретив сопротивления, нарочито медленно стягивал раздражающую перчатку и переплетал пальцы, откровенно любуясь сглаженным в полутьме контрастом кожи, аккуратно подстриженными ногтями, тонкой полоской шрама на среднем пальце и невольно вспоминал, насколько великолепно смотрелись эти пальцы, обхватывающее не горлышко бутылки, рукоять меча или ножку бокала, а его член. Как ловко они скользили по стволу вверх до головки и обратно, сжимая плоть до сладостной боли и вспышками звёзд перед закрытыми глазами. Дилюк молча позволял ему любоваться и погружаться в себя. И если вынырнуть из воспоминаний и оторваться от созерцания рук, в глубине пристального взгляда можно разглядеть тот же дикий огонь, который горел внутри Кэйи. В один из вечеров Дилюк принёс несколько пирожных с большой шапкой из заварного крема, сказав, что решил попробовать что-то новое. Пышное шоколадное тесто, крупные ягоды поверх сливочного и малинового крема — всё выглядело так привлекательно, что отказываться Кэйа не стал. Это была самая обычная ночь, когда хотелось просто говорить — до тех пор, пока Дилюк со смешком на стёр с уголка губ остатки крема, когда Кэйа намеревался его слизать. Вместе с ягодной сладостью на языке остался солоноватый вкус кожи. Дилюк задумчиво растирал пальцы, пока Кэйа, облизывая мгновенно пересохшие губы, чувстововал, как медленно возбуждается. Он хотел выбросить ненужные мысли из головы. Действительно хотел. Но Дилюк, который любил делать вид, что ничего не происходит, который отдавал инициативу Кэйе, позволяя медленно разжигать в нём огонь, внезапно с той же задумчивостью зачерпнул небольшую порцию сливочного крема и с улыбкой предложил попробовать. Как можно было отказаться? Кэйа открыл рот, со смешком отметил секундное замешательство и невольно задеревенел, почувствовав на языке сладость воздушного крема и солоноватый вкус пальцев. Губы Кэйа сомкнул неосознанно. Он очнулся пару секунд спустя и, разжав зубы, которыми удерживал пальцы, втиснулся языком между ними, слизывая крем и смачивая в слюне. Разойдясь в сторону, они огладили язык и мягко провалились в ямку прямо под ним. Дилюк вытащил пальцы с тихим хлюпаньем. Пока он вытирал их, на губах играл призрак улыбки, который при желании можно было перепутать с игрой света, но Кэйа знал, что ему не показалось. Остаток вечера прошёл на удивление спокойно. Если они и стеснялись, то после этого случая граница стёрлась ещё сильнее. Оба стали смелее: Кэйа перестал бояться проявлять желание, Дилюк же, вместо того, чтобы отступать, сам раздувал жадное пламя. Кэйа впервые удивлялся самому себе, не понимая, когда стал настолько ненасытным, потому что короткие прикосновения и лёгкое заигрывание стали лишь началом долгих ночей, которые неожиданно добавились к их маленькой рутине. В зависимости от настроения Кэйа покрывал нежными поцелуями костяшки пальцев, осторожно обхватывал губами фаланги или выводил языком замысловатые узоры, повторяя рисунок вен на запястье. Дилюк терпел недолго. Нежные и тягучие поцелуи быстро перекрывала настоящая страсть. Когда однажды Кэйа взял в рот пальцы до основания, Дилюк на выдохе пожаловался, что они не настолько же чувствительны, но быстро нашёл способ это компенсировать: в ту ночь они впервые переспали в таверне, хотя раньше ограничивались быстрой дрочкой или минетом — Дилюк не хотел переступать черту и так явно мешать личное с работой. На следующий день он недовольно хмурился, но молчал. Эту битву он проиграл самому себе, и пока не знал, как к этому относится. И всё же возможность пойти на поводу чувств выпадала не так уж часто, так что вскоре подобное продолжение встреч тоже переросло в рутину. Но Кэйа не жаловался. Ему хватало и тех редких моментов, в которые Дилюк расслаблялся и подпускал ближе, чем обычно. Почему-то говорить о чувствах через постель получалось лучше, чем словами. Кэйа попытался, но Дилюк то ли не понял, то ли на обычные слова отозвалась боль от старой раны, о которой хотелось забыть, поэтому ограничился действиями. И Дилюк старательно отвечал тем же. Он сводил с ума непривычной нежностью, которая незаметно перетекала в жаркий и даже яростный напор, и смотрел, как на величайшую ценность в жизни. Один только взгляд заставлял Кэйу чувствовать себя глупым мотыльком, летящим навстречу желанному свету и теплу — и верной смерти. И он не собирался ничего менять. Только надеялся, что и сам может взглядом или игривым поцелуем показать глубину собственных чувств. Но руки… Они творили что-то поистине невероятное с его и без того искажённым восприятием. Порой Кэйа задумывался, насколько вообще нормально, что руки, в действии или сами по себе, возбуждают сильнее любых действий Дилюка, но того, судя по всему, всё устраивало. Он едва ли не наслаждался этим больше, чем сам Кэйа — хотя смущался так явно, что, казалось, мог резко остановиться в любой момент. Но именно он бессовестно засовывал пальцы в рот, не дожидаясь просьбы, давил на язык, игрался с ним, позволял полностью покрыть слюной фланги, и только потом вытаскивал, преступно медленно ведя мокрую дорожку по оголённой груди и напряжённому животу вниз, к не менее напряжённому члену. Это было смущающе, даже немного стыдно, но Кэйе нравилось не только чувствовать, но и наблюдать. Как рука скользит по стволу, сжимая плоть; как большой палец массирует уздечку, поднимаясь к верху головки, чтобы одним неосторожным движением размазать по ней прозрачную жидкость; как сосредоточенно Дилюк наблюдает за каждой сменой эмоции, прикусив губу; и как медленно, но верно уходит контроль за реакцией. Стоны превращались во всхлипы и сбивчивую мольбу, но Дилюк всегда останавливался перед самым взрывом. Почти болезненная хватка сменялась пустотой и холодом. Кэйа раздражался. Возбуждение резко падало, но лишь до момента, когда прохладные пальцы неторопливо проскальзывали внутрь. Ощущение наполненности сводило с ума. Кэйа чувствовал, как они двигаются, сгибаются и расходятся в стороны, медленно растягивая. До оргазма его могло довести одно движение, но Дилюк, уже изучив реакции на каждое действие, не спешил, изводя своей медлительностью, и специально избегал касаться самого чувствительного места. Лишь доведя Кэйу почти до исступления, он заменял пальцы чем-то более внушительным. Рука возвращалась на требующий внимания член, и Кэйа совершенно терялся в ощущениях. Только поэтому он до сих пор не перехватил инициативу, хотя увидеть реакцию было бы интересно, и искренне наслаждался своей маленькой слабостью.