Старые травмы

Это был их шанс. Это был его шанс. Подача, натренированная годами, попадёт именно туда, где у Шараторидзавы пробелы в защите. Засмотренные до царапин на диске матчи всегда показывали одно и то же место, потому Ойкава точно знал куда бить. Он должен заработать это очко, сравнять счёт, довести своей следующей подачей до матч-поинта, а затем ударить в последний раз и выиграть дурацкую Шараторидзаву и противного Ушиваку. — Давай! — голос Иваидзуми доносится словно сквозь стену. Ойкава предельно сосредоточен, ему кажется, что даже собственное дыхание замедляется. Свист. Первая. Вдох, пальцы крепче сжимают мяч. Вторая. Выдох. Мяч рассекает воздух с устрашающим звуком. Третья. Разгон для прыжка. Напряжённые мышцы покалывают, напоминая хозяину о пределе своих возможностей. Но Ойкаве наплевать, ничто не может отвлечь его от победного очка, ничто не может остановить Ойкаву, желающего выиграть. Четвёртая. Мяч берёт желаемые скорость и дугу, летит идеально. На пятой секунде обманывает противников и со всей силой врезается у края линии. Ойкава ухмыляется, приземляясь на ноги. Шаг левой ногой назад позволяет удержать тело прямо. Ойкава знал, что всё получится. Он ставил на то, что всё будет в порядке. Лицо спокойно, чтобы никого не волновать, чтобы не увели с площадки, это его личная битва против Ушиваки, и он её не проиграет. И тянущая к полу боль в колене не помешает. Ойкаве не в первой, и он слишком много времени потратил на то, чтобы научиться не обращать внимание на неё. Сокомандники радуются, противники же, наоборот, злятся, сосредотачиваются. Ойкава видит, как линия защиты чутка сдвигается, он чувствует на себе испепеляющий взгляд Вакатоши и готов ответить ему ещё одной до безумия отвратительной подачей. Свист звучит в ушах с запозданием, Ойкава чувствует себя поглощённым моментом и мячом. Чувствует себя ответственным за победу в этих восьми секундах, подбрасывает мяч выше, чем обычно и ударяет по нему с запредельной силой, демонстрируя все свои намерения противнику и не очень хорошему принимающему, который секунда в секунду вместе с Ойкавой осознают свою ошибку. Не думая ни о чём, тот срывается за мячом, падая прямо рядом с ним, не дотянувшись пару миллиметров. Тех самых, что стоят сет-поинта Аобаджосай. Чувство полёта становится невыносимым чуть ли не в первые в жизни, в глазах темнеет, Ойкава задыхается от боли. Жжение в ноге оказывается слишком сильным, чтобы он и дальше игнорировал старую травму. Приземлиться на ноги удачно не получается, они не то, что не держат, скорее отказываются вообще быть опорой, и Ойкава с мысленным матом падает. Болезненный стон сопровождает рефлекторную попытку схватиться за ногу. Блять. Блять. Блять. Только не сейчас. Вставай. Вставай. Вставай. Пожалуйста… Ойкава пробует подчинить себе правую ногу, но та лишь отвечает острым жжением, вызывая шипение хозяина. Подбегают сокомандники, тренер берёт срочный таймаут. И прямо сейчас Ойкаве хочется кричать. — Я в порядке! — это не злость, это ненависть к самому себе, к бесполезности в самый ответственный момент. — Ты идиот, Ойкава! — прямо перед его лицом появляется Иваидзуми, вот он действительно зол до красных кончиков ушей, — как давно?! — Иваидзуми не хватает ни воздуха, ни контроля над эмоциями, чтобы связано закончить речь. Пальцы крепче сжимают деревянную скамейку, глаза сами опускаются на колени. Давно, конечно, блять, давно, ещё во время матча с Карасуно он чувствовал неприятную натянутость, словно никогда не растягивался, но говорить об этом слишком стыдно, говорить об этом — равнозначно признаться в собственных эгоизме и слабости, в том, что желание победить стоит выше здоровья и команды. — Ты грёбанный придурок, Ойкава, я не могу поверить, что после всего, что с тобой произошло в средней школе, ты снова делаешь это! — Иваидзуми кричит громко, его голос отскакивает эхом от трибун с обеспокоенными болельщиками прямо в уши Ойкаве, чьё колено прямо сейчас осматривает тренер, пытаясь принять решение: самостоятельно ли они дойдут до врача, или того придётся вызывать. — Ты не понимаешь! Каждый год одно и тоже, но в этом всё бы изменилось, я бы забил следующую, если бы не… — пальцы больно впиваются в скамейку, обжигающая пощёчина приводит в чувства, и злость сменяется на отчаяние. Конечно, Иваидзуми прав. Он всегда прав. Ойкава закусывает губу, стараясь сдержать подступающую истерику. Как же ему, блять, больно. — Просто замолчи, таймаут закончен, мы идём доигрывать, — возникает в перепалку Матсукава. Гнев чувствуется в каждой букве, хотя голос спокоен как и всегда. Ойкава знает этот тон лучше всех. — Мы все месте команда. С Ойкавой или без него, заработаем победу для Сёдзё. Вперёд, собрались все! — Ханамаки машет обеспокоенным сокомандникам, и те, воодушевившись, бегут на площадку. В конце концов, у них матч-поинт против Шараторидзавы, нет времени терять голову. — Я сам могу, — говорит Ойкава хмурящемуся тренеру, но его уже не слушают, лишь берут под плечи и выводят из зала под свист судьи, свидетельствующем о начале очередной подачи. *** Солнечные лучи мягко пробиваются в медицинский кабинет, подсвечивая пылинки на подоконнике, одаривая комнатные растения приятным теплом. Спокойные, можно сказать даже безразличные глаза немолодых лет врача, бегали по рентгенологическому снимку. — Перелома нет, но мы с вами, Ойкава, встречаемся уже далеко не в первый раз. Вы же понимаете, что чем чаще нагружаете колено, вызывая разрывы связок и возвращаясь к старым травмам, тем дольше вам приходится восстанавливаться и тем больше вероятность, что в следующий раз вас придётся оперировать? — врач вздыхает, поправляет халат и водит рукой по столу, разыскивая ручку, — прекратите бездумное поведение, иначе по врачебным показанием играть в волейбол вам будет нельзя. Они знакомы ещё со средней школы, тогда, ещё будучи несмышлённым подростком, Ойкава не придал значения словам врача, даже не поверив им. Сейчас же строгие предупреждения бьют по самому больному, заставляя дышать реже и сжимать сильнее простыню на кушетке, рассматривая чуть заметные следы от обуви на кафельном полу. Смотреть в глаза врачу стыдно и страшно. Слишком страшно столкнуться с реальностью происходящего. В двух метрах от Ойкавы серьёзное лицо, морщинки в уголках глаз, тонкие губы и справка с лекарственными мазями и необходимыми медицинскими массажами. Хотелось бы, чтобы они предназначались не ему в очередной раз. Последний монолог, прежде чем Ойкава выйдет из кабинета, вовсе не утешает: — Увидимся через две недели, запишись на приём в регистрации, снова сделаем снимок. Пока могу лишь предварительно сказать, сколько будешь восстанавливаться, если, наконец-то, возьмёшься за ум. Два месяца твоему молодому организму хватит. Первую неделю ты пробудешь в палате, под наблюдением медсестры, посмотрим, не будет ли каких-то осложнений. — Спасибо, — Ойкава кланяется всё также избегая прямого взгляда, — до свидания. — До свидания, — врач кивает и просит позвать следующего пациента. Новый бандаж непривычно щекочет кожу при каждом шаге. В больнице светло, открытые окна пропускают лёгкий ветерок. Дышать легко, голова от этого пустеет, мысли утекают во двор, к ярко-зелёным кронам деревьев, к болтливым птичкам и ленивым прохожим, но Ойкаве не до них. Он плетётся в палату, пытаясь разобраться с бардаком в голове и избавиться от шума в ушах. Свет, пробивающийся сквозь незашторенное окно, заставляет зажмуриться и с ещё более испорченным настроением занавесить его. Матрас на койке мягкий, одеяло приятное на ощупь, но всё это не отвлекает от злости на себя. Уйти от обвиняющих мыслей не получается, никакие доводы не работают. Голова падает мимо подушки, ударяясь о стену. Ойкава чертыхается, вздыхает, и желание убежать от самого себя только усиливается. — Твоя мама просила тебя позвонить, когда приём у врача закончится, как успехи? — звучит саркастический голос, от которого Ойкава непроизвольно стонет, прикрывая ладонями глаза, — я тоже рад тебя видеть. — Ива-чан, со мной всё в порядке, иди лучше на тренировку, — Ойкава отворачивается к стене, схватившись покрепче за подушку. Ни говорить, ни видеть Иваидзуми сейчас не хочется. Чувства стыда и вины Ойкаве хватает в мысленных перепалках с ним. Шаги приближаются ровно настолько, чтобы можно было наклониться и оказаться прямо над лицом Ойкавы. Они оба знают, что Иваидзуми не уйдёт. Он никогда не уходит, терпит Ойкаву до последнего, до сорванного голоса и сжатых кулаков, вот и сейчас, стоит над ним, смотрит проницательно и явно закипает от собственных размышлений, недалёких от правды. — Что тебе сказали? — начинает издалека, прощупывает почву, словно собирается поговорить тактично, словно может так мягко. — Через два месяца смогу играть, — Ойкава старается говорить как обычно, но рукам неспокойно, пальцы щипают кончики подушки, глаза бегают по узорам на стене, — так что вы уж там постарайтесь без меня, особенно ты, а то обленишься, приходить на тренировки не будешь, знаю я тебя, — голос звучит непринуждённо, но это пока Ойкава не смотрит на Иваидзуми. — Мы проиграли, — переходит к делу. Иваидзуми не умеет говорить мягко. Ойкава не заслужил. — Это был тяжёлый матч, вы все постарались, — Ойкава отворачивается от стены, утыкается носом в подушку. — Мы. Ты тоже там был, забыл? — слова больно врезаются в сердце, горечью разливаясь по всему телу, подступая комом в горле и, наконец, судорожным выдохом, который слышат оба. Чувство вины гложет до глубины души. Если бы он не промазал в первом сете, если бы только подача не улетела тогда в аут, то всё бы было по-другому. Если бы он во время второго сета делал пассы получше, повыше, повнимательнее, если бы он только был сильнее, то они выиграли бы. Если бы не эти дурацкие травмы и бесталанная натура, они бы давно выиграли, и были бы лучшими. Он был бы лучшим. Хоть в чём-то. Тишина затягивается, даже сквозь ткань пальцы больно впиваются в ладонь, но Ойкава не разжимает их. Нельзя. Иначе потеряет контроль, иначе ком в горле превратится в хриплый стон, расплескавшись влагой по щекам. — Прекрати это, — Иваидзуми снова закипает. Это происходит из года в год, и он действительно не знает, как вбить в закомплексованную голову Ойкавы, что тот достаточно хорош, что важен и нужен. — Я ничего не делаю, — отзывается Ойкава уже на грани срыва, он просто надеется, что Иваидзуми прекратит быть хорошим другом и уйдёт. Но тот не уходит, даже не собирается. Простыни прогибаются под чужим весом, бедром Ойкава чувствует широкую спину, и хочется просто задохнуться, когда Иваидзуми рывком тянет его за руку к себе, строго смотрит прямо в глаза, сводит брови к переносице и крепче сжимает вспотевшую ладонь. — Ива-чан, не слишком ли мы близко, я в конце концов больной, — остатки самоконтроля позволяют сказать это, улыбнуться искусанными губами и добавить «кхе-кхе», но Иваидзуми не реагирует, наклоняясь ниже на расстояние в десяток сантиметров, не давая никаких путей для отступления. — И долго ты собираешься прятаться? — Иваидзуми второй рукой поворачивает голову отвернувшегося Ойкавы, только так тот будет искренним, только так не сможет выдумать, разыграть и запутать. Знают, не в первый раз вот так сидят, не в первый раз Иваидзуми пытается не двинуться умом, слушая умозаключения Ойкавы, — говори уже. Хочу знать, какая именно дурь попала в твою голову в этот раз, что ты решил умереть, но остаться на площадке. — Прости, это всё моя вина, — Ойкава поджимает губы, ловит на себе вопросительный взгляд зелёных глаз и кажется готов рассказать им всё, что творится на душе, — если бы только не это дурацкое колено и больше тренировок, я бы справился. Мои пассы были плохими, я знаю и мне нужно ещё тренироваться, иначе ничего не выйдет. Тобио-чан на первом году, но вырвать победу у него получилось едва ли и всё дело в том, что как связующий я ему уступаю, я понимаю это, поэтому мне нужно тренироваться больше, оставаться на площадке дольше и стать лучше. Я должен, иначе… — Ойкава замолкает, пытаясь отдышаться и восстановить срывающийся голос. — Иначе что? — Иваидзуми спрашивает серьёзно, но ответа не ждёт, итак знает, потому что только Ойкава может думать, что не подай он хоть раз идеально, то сразу же становится бесполезным игроком. Пусть выделывается на площадке, забавно улыбается, но это только на виду, наедине с самим собой он готов волосы рвать, если плохо сработался с мячом. — Иначе посадят на скамью запасных, ведь я не могу… — Боже, я просто не представляю как ты выживаешь со своими тараканами в голове. Никто тебя не выгонит с площадки, если ты один раз ошибся. Когда же ты уже поймёшь, что волейбол — это командная игра, если у тебя что-то не вышло, всегда найдётся тот, кто прикроет, — Иваидзуми перебивает, говорит эмоционально, искренне пытаясь донести свою мысль до опешевшего Ойкавы. — Но я… — Да замолчи ты уже. Ты — наш связующий, да, не гений, но именно такой, какого все хотят. С безупречными пассами и сбросами. Лучший подающий, с эйсов которого мы зарабатываем по несколько очков подряд и единственное в чём ты подвёл команду это в своём отношении к самому себе, — Иваидзуми выдыхает, прикасается легко и ласково к чужой щеке, пытаясь успокоить её обладателя. Ойкава невыносим в упрямости, когда дело касается того, что противоречит его мировоззрению. — Вы проиграли из-за меня. Если бы я был лучше и сильнее, то я бы забил ещё раз и никакая травма мне бы не помешала. — Мы проиграли из-за твоего безолаберного отношения к себе, когда в самый ответственный момент ты свалил, потому что пытался доказать самому себе, что если ты сможешь победить Ушиваку, то окажешься самым сильным и лучшим, но в итоге у тебя не вышло, потому что нельзя полагаться только на себя во время матча. Ойкава, ты идиот, если бы ты сразу сказал о больном колене, то тебя бы меньше нагружали и ты бы играл в спокойном темпе, продержавшись до конца сета, при этом не попав в больницу. И мы бы победили, потому что даже так твои пассы были бы идеальными, подачи сильными, а как капитан ты бы продолжал заряжать энергией нашу команду, — Иваидзуми хочет добавить что-то ещё, но складно придумать не получается, он никогда не был силён в пламенных речах. Он надеется, что Ойкава поймёт и примет, а потому заглядывает в глаза с немым вопросом. Мысли растворяются в поддерживающих словах, в крепко сжатых руках, подрагивающих пальцах. Облегчённость заполняет сердце и вытекает в благодарность к Иваидзуми, что в очередной раз сказал самые важные слова, разделил чужие переживания и терпеливо вразумил их обладателя. Лукавая улыбка Ойкавы, почувствавшего себя вновь уверенным, лучше тысячи благодарностей, сказанных вслух. Всё высказано взглядами, размеренным дыханием и убежавшей прочь истерикой. Чувствительности в Ойкаве, постоянных переживаний и комплексов, заставляющих изводить себя столько же, сколько желания надеть маску в уязвлённый момент. — Ива-чан, прекрати так крепко сжимаешь мою руку, ты сейчас её сломаешь, — канючит он, но ни убрать руку, ни отодвинуться не позволяет, покрепче перехватывая чужую ладонь уже самостоятельно, — не могу поверить, что ты всё это сказал! Это потому что я больной? От тебя в жизни хорошего слова в мою сторону не дождёшься, ты же не думаешь, что я умираю? — Ойкава драматично прижимает свою ладонь к губам, выходя из идиотского образа уже через пару секунд. Он заливается негромким, но таким искренним смехом. Тем самым, что в одиночестве звучит нервно, а рядом с Иваидзуми расслабленно. Улыбка растягивается сама по себе и Иваидзуми не может проигнорировать подколку. — Так-то мы уже тебе неплохой крематорий присмотрели, Матсукава предложил сжечь вместе с тобой волейбольный мяч, чтобы тебе скучно не было, — Ойкава внезапно взрывается ещё одним приступом смеха и тянет Иваидзуми на кушетку, в этот раз приземляясь точно на подушку. — Ты помнишь… — Ойкава невесомо проводит рукой по чужим волосам, пока Иваидзуми пытается устроиться так, чтобы не задеть больное колено и при этом не упасть с узкой койки. Кремация была желанием давним, высказанным вслух лишь единожды и на мгновение, кажется они тогда сразу перешли к новой теме. — Я помню о тебе всё, — заявляет тот серьёзно, — о, нет, не делай это лицо, а то я сейчас начну перечислять все твои постыдные моменты из средней школы. Ну, помнишь, когда ты случайно споткнулся и столкнул… — Нет, стой, не будь так жесток! Обо мне надо заботиться, ведь я болен, Ива-чан! — хихиканье Иваидзуми вызывает в груди слишком много чувств, чтобы Ойкава справлялся с ними чем-то другим, кроме поцелуя. Поначалу немного помятого от неудобной позы, а затем до мурчания приятного, глубокого и резковатого, как они оба любят. С игривыми языками, что управляют процессом, пока мозгу так хорошо, что единственное на что он способен это отдать приказ рукам ухватиться за широкие плечи, прижимая любимое тело к себе ещё ближе. Иваидзуми слегка отстраняется, проводит языком по верхней губе Ойкавы, а затем прикусывает нос, вызывая айканье и смешок. Сейчас они не смогут продолжить, но это не отменяет того факта, что очень хочется оставить на вредном обладателе длинной шеи парочку отметин за то, что любит покусывать языки во время поцелуев. — Я люблю тебя, — произносит с хрипотцой в губы, смотря прямо в глаза, проводя рукой по раскрасневшимся щекам, — со всеми твоими тараканами в голове, даже если ты невыносим, Ойкава. — Ива-чан, последнюю фразу можно было и не добавлять, — смущение проявляется в высоком голосе, вызывая у Иваидзуми ухмылку, — природа несправедливо наделила тебя такой красотой, невозможно обижаться, когда на тебя смотрит вот это, — Ойкава также ухмыляется, тыкая Иваидзуми в лоб, — я тоже тебя люблю.