Взгляд Нус

Чёрные буквы на белой бумаге плывут, скачут, отказываются складываться в предложения. Предложения, в свою очередь, не становятся абзацами, абзацы страницами, страницы – книгой. Смотреть в них бесполезно, но Веритас всё равно упрямо смотрит, с десяток минут на одну строку, пока она, наконец, не исполняет какой-то кошмарный танец и не складывается в жестокое «вы же понимаете, почему всё именно так, доктор Рацио?» Эти слова он разбирает прекрасно, от них он не может оторвать взгляд, пока книгу не наклоняют вниз длинные-цепкие пальцы. Веритас вздрагивает – он не только не заметил, как Авантюрин зашёл в квартиру, он даже не почувствовал, как под его весом промялась кровать. – Я-то думал, ты уснул, раз не вышел навстречу, а тут вон что творится. – Авантюрин укоризненно качает головой, и Веритас отстранённо наблюдает, как волосы мажут по голому плечу, которое выглядывает из-под сползшей рубашки. Его рубашки. – Изменяешь мне с квантовой физикой, значит. Что ж, понимаю, куда мне до бета-частиц и фотонов, но позволь напомнить, что отсосать тебе так же классно, как я, они не смогут. Что скажешь в своё оправдание, дорогой? – Он хитро улыбается, у него блестят озорством глаза, и они, вообще-то, не виделись целых три дня, но Веритас только и может, что ответить неубедительное и натянутое: – Не услышал, как ты зашёл. Авантюрин меняется в лице. Хмурится, закусывает губу и подозрительно щурится. Он красив любым – и хмурым, и весёлым. И когда навзрыд рыдает, уткнувшись Веритасу в плечо, и когда протяжно стонет, царапая ему ногтями лопатки. И когда кричит, срывая глотку, и когда смеётся до боли в животе. Авантюрин красив, нет, прекрасен всегда, и Веритасу бы ему об этом в очередной раз сказать, но усталость заставляет слова застрять где-то в глотке. – Что-то случилось? – Авантюрин забирает книгу из его рук, откладывает на соседнюю подушку. Теперь ничего не загораживает обзор, и Веритас замечает, что кроме рубашки, его рубашки, на Авантюрине ничего и нет. Стыд от того, что он сейчас попросту не в силах ничего с этим сделать, начинает противно ворочаться в груди. – Ничего не случилось. – Веритас слабовольно отворачивается. – По крайней мере, ничего, что стоит того, чтобы столь бесцеремонно отбирать у меня материалы для чтения. Верни книгу. Авантюрин ожидаемо не ведётся. Закатывает глаза, отодвигает её ещё дальше и не менее бесцеремонно берёт за подбородок, заставляя повернуться назад. – Врёшь, – делает он убийственно правильный вывод. – Случилось. Рассказывай. Пальцам Веритас не сопротивляется, но взгляд прячет. Вот ну что он может сейчас сказать? Сам бы Авантюрин на его месте наверняка выдал что-то в духе: «Прости, дорогой, сегодня не потрахаемся, меня уже вытрахала хладнокровная селекционистка из Общества гениев», но какой смысл, какая практическая польза? Никакой ровным счётом. Авантюрин не психотерапевт, материальную компенсацию за выслушивание не получает. – Если я сказал, что всё в порядке, значит, всё в порядке. Я не собираюсь повторять и сотрясать зря воздух из-за того, что ты меня не слушаешь, – бросает Веритас и отпихивает его руку. – Я просто устал, а ты, между прочим, не потрудился даже предупредить, что сегодня придёшь. – Да ладно-ка? Я тебе час назад написал. Это ты не потрудился мне ответить, – недовольно фыркает Авантюрин, скрещивает руки на груди и кивает в сторону смартфона, который лежит на тумбочке. Никаких уведомлений, на которых не выключен звук, за последние пару часов не было, Веритас уверен. Он сгребает смартфон, снимает блок с экрана… и, конечно, видит пуш с ёмким «скоро буду не одевайся после ванной ;)», который благополучно пропустил. За это стыд начинает глодать тоже, но виду Веритас не подаёт, только поджимает губы и убирает девайс назад. – Допустим. Дела не меняет, – упрямится он, пусть аргумент разбит в пух и прах, и это стоило бы признать. – Эоны, какой же ты твердолобый! Хуже, чем твоя дурацкая маска, честное слово! – Авантюрин картинно всплескивает руками – и рубашка ненадолго задирается, приоткрывая голые бёдра, к которым невольно скачет взгляд. – Я же вижу, тебя что-то гложет, ты сам не свой. Может, вытащишь уже голову из задницы, перестанешь выкобениваться и расскажешь мне, что произошло? Спойлер: я не отстану, так что поторопиться с освобождением места в заднице в твоих интересах. Веритас знает его достаточно хорошо, чтобы понимать – не врёт. Не отстанет на самом деле. Если Авантюрин во что-то упёрся, то не отступит, выгрызет с мясом и костью, даже если мясо и кость окажутся его собственными. Кричать, прогонять, отворачиваться и выключать свет, да даже пытаться физически выставить результата не даст. Авантюрин умеет загонять в угол, и сейчас это злит так, что пальцы сами собой сжимаются в кулаки. – Что ж, раз ты не способен держать собственное любопытство в узде, дорогой картёжник, – давно забытое обращение само собой слетает с губ, – придётся его удовлетворить. Ничего не произошло, просто Жуань Мэй наглядно разложила по полочкам все причины, по которым Нус не обратила и никогда не обратит на меня свой взгляд. У меня неправильные приоритеты. Я слишком слаб, ведь не способен осознать необходимость возлагать человеческие жертвы на алтарь знаний. Я растрачиваю себя в попытках достичь цели, которая объективно невыполнима, вместо того, чтобы сосредоточиться на по-настоящему важных вещах. Эон Эрудиции считает меня самым большим идиотом во всей галактике, и я никогда не изменю её мнение. Веритас откидывается затылком на спинку кровати, с силой зажмуривает глаза, лишь бы не смотреть на Авантюрина, не видеть его лицо. Какое у него сейчас выражение, слишком страшно подумать. – Так что нет, ничего не произошло, – взвившийся до этого голос снова падает вниз, становится тихим и слабым. – Я не узнал никакой новой для себя информации, просто Жуань Мэй любезно напомнила о моих промахах во всех подробностях. Он замолкает, всё-то не открывает глаза. Пульс учащённый, давно перевалил за сотню ударов при нормальных для Веритаса семидесяти. По виску противно стекает капля пота. Слегка влажные после ванной волосы липнут ко лбу. Авантюрин молчит. Тишина мерзко царапает вывернутую наизнанку душу. Невыносимо. Хочется вскочить, уйти прочь, и он даже подаётся вперёд, но тут шуршит одеяло, щёку накрывает горячая ладонь, и молчание нарушает тихое-спокойное: – Хочешь просто во мне побыть? Веритас от такого резко распахивает глаза и смотрит на Авантюрина, как на сумасшедшего. – Что, прости? – Ты жутко нервничаешь, а это, я слышал, очень успокаивает. – Авантюрин пожимает плечами так, словно предлагает что-то совсем обыденное: выпить кофе, посмотреть фильм, досадить КММ. – Просто войдёшь в меня, и мы с тобой так полежим. Никаких фрикций, ничего, только ты и я. Что скажешь, док? – Я… – Веритас теряется, напрочь сбитый с толку резкой сменой темы и необычным предложением. – Я не думаю, что способен сейчас на эрекцию. – Пф-ф, обижаешь. – Авантюрин ослепительно улыбается, заставляя сомневаться в собственных словах. – Я о тебе позабочусь, не переживай. – Тебе требуется подготовка, и… – Ничего мне не требуется. Я же не просто так говорил не одеваться после ванной, ха-ха. Ну так что? Попробуем? Веритас сам не знает, почему, но кивает. Авантюрин победно улыбается, укладывается рядом, плюёт себе в ладонь и без лишних преамбул запускает её под резинку домашних штанов. Веритас рвано выдыхает, снова прикрывает глаза, комкает пальцами одеяло. Расслабиться не выходит даже сейчас, когда его умело и уверенно ласкают любимые пальцы. Нервы, закрученные внутри жгутом, не отпускают, не позволяют члену встать, и от этого стыдно тоже, но Авантюрин так просто не отступает. Начинает потираться носом о скулу, мягко целовать шею, бормотать на ухо всякие дурацкие глупости, укутывая своим голосом и прикосновениями, и это – это работает. Окостеневшее тело просыпается, отвечает на ласку. Веритас не видит, но прекрасно чувствует довольную улыбку куда-то в шею, когда невольно двигает бёдрами навстречу. Отсюда дорога недолгая, никогда не долгая с Авантюрином, и вскоре тот отстраняется, тянется за лубрикантом к тумбочке. Веритас неотрывно и завороженно наблюдает за тем, как он обстоятельно смазывает себя. Легко дёргается, когда холодная вязкая жидкость капает на член. Глухо стонет, когда Авантюрин усаживается сверху и в одно движение опускается на него до самого конца. Инстинкт говорит действовать, но Авантюрин останавливает, посильнее вдавив собой в постель. Веритас покорно замирает. – Не-а, тихо-тихо. – Авантюрин опускается ему на грудь, обвивает шею руками. Устраивается поудобнее. – Не надо. Вот так – и всё, хорошо, милый? Обними меня только. Веритас судорожно сглатывает и коротко кивает. Вновь следует указанию и обвивает руками, крепко-близко прижимает к себе, слушает довольный выдох. Забирается пальцами под рубашку, чтобы очертить лопатки, позвоночник, поясницу, всё, куда только может дотянуться. Просто чувствовать горячую тесноту родного тела, не делая ничего более, – странно. Непривычно. Спокойно. Не нужно думать ни о чём, лишь гладить везде, лишь выцеловывать щёки и плечи. Растворяться в тепле и нежности, растекаться по кровати, напрочь забывать о том, что недавно съедало. – Веритас, – Авантюрин зовёт его через десять минут и пятнадцать секунд, приподнимается на локтях, ловит взгляд. – Ты жалеешь, что не положил на алтарь знаний меня? Вопрос бьёт под дых. Уточнять, о чём речь, необходимости нет – Веритас знает. Пенакония. Сандэй. Плата в виде ничтожно малых знаний о Стеллароне, которые могли стать куда большим, реши он предать в самом деле. Думать над ответом необходимости нет тоже. – Никогда, – шепчет он твёрдо, оглаживает щёку Авантюрина, и тот льнёт к ладони. – Ни на секунду. Как он мог жалеть? Авантюрин теперь – вольная птица, которая летает сама по себе, но всегда возвращается к нему. К Веритасу. Он не держит, никогда не держал: ни кандалами, ни контрактами, ни даже своей любовью. Отпустил, стоило Авантюрину окрепнуть и встать на ноги, но тот почему-то не ушёл и с тех пор всё продолжает возвращаться, звякая дубликатом ключей от квартиры, которым волен пользоваться, когда пожелает, а волен не пользоваться вовсе. – Ну вот, – тихо, но уверенно отвечает Авантюрин. – Значит, этот их алтарь – фикция, которую Общество гениев себе выдумало, чтобы спокойненько спать по ночам, задавив совесть логикой и бредом про благо большинства, на которое им глубоко насрать. Веритас обнимает сильнее, крепче, утыкается лицом в шею. Они сейчас – невозможно, щемяще близко, и от этого чувства сбивается дыхание и предательски щиплет глаза. Спорить со словами Авантюрина не хочется – они залечивают душу, разжимают тиски вокруг сердца. – Да и, в конце концов, выбери ты тогда этот их дурацкий алтарь, никогда бы не узнал, какая у меня классная задница, а это, скажу я тебе, было бы очень серьёзное упущение. Веритас фыркает, усилием воли не поддаётся на провокацию и не смеётся, а лишь игриво кусает в шею, заработав себе картинный вскрик и деланно возмущённый, но жутко довольный взгляд. Он резко переворачивает их, заваливает Авантюрина на постель, разводит его ноги и толкается внутрь – вполне однозначно обозначает изменившиеся намерения. Тот выгибается, коротко хохочет, лукаво щурится, и Веритас думает: ему не нужен никакой взгляд Нус, пока на него смотрит Авантюрин.