Людское, лесное

      Когда наступает полночь, не ходи в баню; на Святки не гадай — чертей домой призовёшь; Омоля и Ена не вспоминай, это всё нечистая сила, ей не место среди грешных, но спасающихся от зла людей.       Много от кого Настук слышала наставления: от матери, отца, священника, которые и стращали, и увещевали, смотря на неё с подозрением. А всё колдунья в их деревне, умудрившаяся напророчить встречу со злом. Спасибо, хоть дар не сумела отдать ей, десятилетнему несмышлёнышу. Однако судьбу подпортила: отец спьяну проговорился артели охотников, а уж кто дальше разнёс — то было неведомо, но косились на Настук несколько лет и за спиной чего только не поговаривали.       Она не злилась: на родителей не обижаются, грех это. Ходила в церковь, трудилась, стыдилась, когда к ней решили-таки посвататься, и послушалась старших. Ей хотелось сделать всё правильно, избегать грехов, получать уважение односельчан, слыть самой работящей, толковой, бойкой и одновременно тихой.       Правда, ей ещё хотелось чуть больше любви, но какие нежности на севере, о чём вы?..       Приданое хранилось в большом кованом сундуке в углу комнаты, и, глядя на него, она то втайне надеялась найти чуть больше тепла в новой семье, то злилась на себя за свою слабость. Никому больше этого не было нужно — а помани её, и побежит за человеком с понимающим взглядом и ободряющей улыбкой. Не раз она вздыхала, жалея, что подружки — единственные, кто был близок. Порой ей становилось стыдно, но так приятно было, когда кто-то из девочек расчёсывал волосы, заплетал косы, задевал, поправляя бусы — от простых касаний Настук млела, желая ткнуться головой в руку и заталкивая мысли подальше.       Неудивительно, что новая семья, новая жизнь горько разочаровала её. На что она надеялась, что чужие люди будут относиться к ней лучше родителей? Настук вздыхала и работала в поте лица, чтоб избегать лишних укоров свекров и тяжёлой руки мужа. Лето было любимой порой в детстве, однако сейчас она дожидалась зимы, когда Степан уйдёт с артелью в лес.       Может, его заберёт леший? Но тогда свекр со свекровью со свету сживут. И грех это, желать такого человеку, с которым обвенчана. Правда, сам Степан в церковь не больно часто ходил, а уж от подношения хозяину леса никто из мужчин не отказывался.       Когда живот начал округляться, Настук стало полегче. Вот появится дитя, и ей станет с кем обниматься, выплескивать свою нерастраченную любовь, получать бескорыстную улыбку в ответ. Это будет её сокровище, самое настоящее, родное. Она не превратится в свою мать, а полюбит его от всей души. Надо было только переждать, перетерпеть: крестьянкам никто не облегчал работу, в деревне не до этого. Не голодали в этот год, и ладно.       В тот день Степан ругался на всё. Настук старалась избегать его, потихоньку крестилась, качала головой: как бы шеву не проглотил, а то нечисть заскочит — не заметит. В полдень не выдержала, вытащила коромысло с вёдрами, решила дойти до колодца, открыла дверь и замерла. Вёдра с грохотом упали на деревянный пол. На пороге стояла девка: волосы тёмные, распущенные, косматые, холодный взгляд, кривая улыбка, сарафан без пояса, рукава и подол без орнамента — конечно, зачем нечистой силе обереги? Рука бессознательно обвила живот, пытаясь закрыть неродившееся дитя от зла. В голове было пусто, ни одной молитвы, лишь ужас, что заберут, проклянут, погубят… Нечисть удивлённо глянула — в душу, не иначе — а затем исчезла, растаяла в воздухе.       Выбежавший на шум и грохот Степан недовольно скривился, прошипел нелестное сквозь зубы, толкнул и ушёл обратно.       Калян — это был оборотень, без сомнений — не тронула их. Однако священника пригласить пришлось, и оба исповедовались, замаливая грехи. ***       Ребёнок родился настолько хилым, что его наспех покрестили, дав имя Петр, боялись, что не успеют. Он выжил, хотя семья не была рада: слишком давно в избе не раздавался детский плач. Петя постоянно пищал, требуя внимания, и свекровь не раз ворчала, что младенец пошёл в невестку. Свёкр молчал, однако через несколько дней тоже начал неодобрительно цокать, стоило новорожденному подать голос; Степан же злился на любую мелочь и хотел, чтоб сын поскорее вырос. Покой в их избе закончился.       Дошло до того, что в полдень, под нещадно палящим солнцем, Настук упустила момент, когда стоило вернуться домой. Платок спасал от лучей до поры до времени, до тех пор пока её не повело от жары и недосыпа. Перед глазами поплыли разноцветные круги, потемнело, а потом она осела на землю с мыслью, что надо вернуться, обязательно надо вернуться домой, иначе некому будет выкормить сына…       Рядом раздался шелест травы, взметнулось чьё-то белое знакомое платье.        — Что ты?.. — начал тихий голос и умолк.       Горячие, тонкие, крепкие руки подняли её, понесли куда-то с поля, и, несмотря на то, что мутило, Настук стало легче, как только оказалась в тени деревьев. Кто-то кого-то протяжно звал, пока голову не окатили холодной водой.       Возле Калян стояла другая девица, с синюшными кончиками пальцев, вся мокрая, будто вылезла из реки. Лицо было смутно знакомым, из детства. Уж не соседская ли падчерица? Пожалуй, да. Настук от осознания вскочила на ноги, не покачнувшись; сейчас бы бежать как можно дальше.       Не из реки вторая нечисть вылезла, а из лесного колодца. Оттуда воду взяли, оттуда Калян, склонившись, что-то набирала, и шёл пар. Потом та повернулась с полным пельменей туесом:       — На, бери, ешь. Давно ходишь голодная.       Настук хотела отказаться, но… Стоило ли, раз её спасли? Не отравят же и не съедят её саму, это делают медведи или волки. А ей ещё готовить, когда вернётся в избу, перестирывать одежду и ткать. Свекры не дадут отлежаться.       Пельмени были вкусные. Она ела и ела, пока не почувствовала, что пришло сил в два раза больше, чем было. Утопленница исчезла, Калян встала у колодца, не приближаясь. Стоило протянуть туес обратно, как нечисть начала таять в воздухе, словно не было. Настук только успела крикнуть вслед спасибо.       Ей пора было идти домой. ***       Настала поздняя осень, Степан давно не было: несколько недель назад ушёл с отцом и артелью в лес. Свекровь одним вечером собралась на посиделки с соседками, оставив невестку.       Было холодно и темно. Снег выпал, завтра предстояло расчищать дорожку от дома. Тишина приятно окутывала со всех сторон. Только Петя заснул под пение колыбельной, как вдали завыла собака. Ребёнок недовольно заворчал во сне, но не проснулся.       Вой сменился лаем, потом испуганным скулежом, другие собаки — большие, крепкие, других в деревне не водилось — тявкали ближе и ближе. Словно кто-то шёл по дороге, на кого они не смели напасть. Снег хрустел под ногами, шаги были лёгкими, почти невесомыми.       — Я вернулся, — донеслось с порога. Дверь открылась, Степан скинул охотничью сумку, бросил пару белок в угол. Настук засуетилась, начала накрывать на стол и, чуя неладное, замерла с тарелкой еды в руках. Что-то было не так.       Муж, не замечая её неловкости, с аппетитом ужинал. Всё как обычно, когда он возвращался домой. Но он бы не вернулся один, без отца; он не разулся, оставшись в тёплых пимах; он не отражался в мутном зеркале, висевшем на стене напротив.       То, что Настук съела пищу, поданную нечистью, стало причиной, почему она с тех пор знала, когда имела дело с нечистью. Порой ей будто кто-то шептал на ухо совет пройти мимо или как проверить, что рядом не человек.       Она села напротив, не осенив себя крестом. Степан глянул, улыбнулся краем губ, отложил в сторону ложку. Миг, и вместо него на скамье оказалась знакомая синеглазая девица в одной рубахе.       — И не холодно тебе? — вырвался вопрос, хотя Настук хотела спросить совсем не это.       — Неа, — она завертелась, чтоб посмотреть из окна. Почти черные волосы были небрежно заплетены в косу и уже растрепались без платка. — Вкусная у тебя еда, хозяйка, я ещё больше согрелась. В баню не зови, банник не пустит. У меня к тебе вот какое дело есть: пойдём со мной?       Кружка выпала из рук. В печи, треща, догорали последние брёвна. Где-то вдалеке протяжно выл пёс.       Обе кисти Калян были обожжены. Люди судачили, к кому-то та приходила, тоже зазывала и её облили кипятком, чтоб отогнать. Кого-то тоже хотела увести с собой.       — Нет, — Настук выдавила из себя. — Я не хочу… Я с людьми останусь.       Было страшно. Одна против нечисти, которая заходила в избы, как по полям гуляла. Петя лежал в другом углу, и она мысленно взмолилась, чтоб не захныкал во сне, чтоб смерть его не забрала сегодня.       — Хорошо, — легко согласилась та. — Я уйду до следующего лета. Только помни: если передумаешь, просто позови. И встреть, пожалуйста, не горячей водой, не люблю её.       Калян рассмеялась, как колокольчик, и вышла в дверь, не одевшись. Настук постояла, потом, набравшись смелости, перекрестилась, выглянула на крыльцо. Снег падал крупными хлопьями, мороз ворвался в дом, отчего пальцы сразу заледенели. Никаких следов не было. Никто не видел, как она принимала гостью. Соседи не упрекнут её в этом, не расскажут небылиц мужу или свекрам.       Только она будет знать, что предала себя.