излюбленный кармин

      красный это всегда равно восхитительный.       самаэль думает об этом, рассматривая огромный букет, что даже не сдвинулся с прихожей, так и оставшись в курьерской корзине. пальцами зачёсывает назад чуть надоевшую челку и расслабляет галстук, что подобно удавке ощущался на шее в течение всего дня.       ничего не хочется. он чувствует, как веки и уголки губ ощущаются тяжелее, чем обычно и тянутся вниз.       самаэль не хочет спать, но сил не спать тоже не осталось.       он сидит, развалившись в мягком кожаном кресле и не знает, жалеет ли, что из-за высокого этажа абсолютно не слышны звуки улиц. тишина давит. иногда кажется, что не только морально, но и физически сдавливает ушные перепонки до раздражающей перманентной боли. самаэль встаёт, медленно тянется в противоположную сторону комнаты, прямо к небольшому тёмному комоду, что на половину заставлен различным барахлом, которое, если честно, давно пора выкинуть. на второй половине стоит винтажный граммофон, труба которого красиво отражала тёплый свет исходящий от ламп в квартире.       «впервые вижу человека, который отвалил столько денег, чтобы слушать музыку с противным скрежетом на фоне».       самаэль тогда только рассмеялся на столь привычное для него замечание друга и ответил коротким «ты ничего не понимаешь».       он смотрит на стопку хлама, чуть хмурится, пытаясь вспомнить куда в прошлый раз поставил упаковку с любимой пластинкой. отодвигает пару альбомов с рабочими чертежами и роняет радостное «о», когда на глаза попадается знакомая синеватая упаковка. бумага приятная на ощупь, кончики пальцев бегло проходятся по поверхности и цепляют край виднеющейся пластинки, покрытой многочисленными бороздками.       он осторожно устанавливает пластинку на диск проигрывателя, прокручивает пару раз ручку и на мгновение зависает, перед тем как опустить иглу. неужели для всех тишина такая громкая?       становится легче, когда слышатся первые звуки быстро заполонившие комнату.       самаэль прикрывает глаза и делает медленный вдох и выдох, ощущая как голова постепенно пустеет.       los del limit — siendo sincero       когда под пальцами вновь чувствуется приятная текстура кожи, тело расслабляется спустя жалкое мгновение. он смотрит куда-то между стыком потолка и стены, совершенно не задумываясь, что же видит перед собой. приятный холодок из приоткрытого окна бархатно касается кожи, а голова, перманентно побаливающая в течение недели, не ощущается такой гудящей, как прежде.       самаэль не дёргается, ни от внезапных звуков за окном, ни от резкого звука поворачивающегося ключа в дверном замке.       сквозняк на секунд десять становится сильнее, неприятно холодил пальцы, до момента, пока входная дверь вновь не захлопнулась.       — спишь? — адам разговаривает громко, легко затмевая даже громофон, который, казалось бы, довольно шумный сам по себе, — а, вижу, что нет. а это что?       самаэль лениво поворачивает голову, сначала разглядывает мужчину, что вешает куртку на крючок около двери, а потом спускается к цветам.       надо было их хотя бы полить.       — цветы.       адам бурчит что-то в духе «а без тебя я, бля, не заметил» и опускается на корточки, принимаясь искать. и находит. он разворачивает небольшую открыточку и комнату заполняет смех. едкий и самодовольный.       — думал уже пиздец, а это он? он реально думает, что ты уйдёшь к нему? год прошел, а он всё пытается, — мужчина приподнимает брови в знак удивления и качает головой, — эх, аластор, аластор. ебучий ты олень. надо брать своё сразу, а не ждать пока ломаются.       самаэль от чего-то поджимает губы, почувствовав укол непонятной обиды. непонятно, что именно вызывает такую реакцию. «олень» или противное, липкое «своё». может и вовсе «ждать пока ломаются».       пальцы на подлокотниках поджимаются, а ногти впиваются в ладони. потом на них останутся неприятные следы-полумесяцы, которые фоном будут напоминать о себе ещё пару часов.       — чего кислый, — адам бегло скидывает кроссовки и проходит к самаэлю. тот одними лишь глазами провожает его и на мгновение чувствует, как разом напрягаются все мышцы, когда мужчина тянется к граммофону, — башка и так после работы трещит, ещё и этот шум.       самаэль натянуто улыбается, когда чувствует прикосновение пальцев к своей щеке. отвращение смешивается с внезапными ожившими бабочками в животе, что, затрепетав внутри, принялись биться о внутренности. это волнение равномерно разливается по всему организму и самаэль думает, что не может этому противиться.       — ну вот, так уже лучше. улыбайся, а то смотреть больно.       такое ощущение, что он не может противиться ничему. даже губам, что прямо сейчас касаются собственных.       адам никогда не начинал с грубостей. он всегда плавно и нежно заставлял размякнуть в собственных руках под давлением чутких и чувственных прикосновений, а затем как-то незаметно переходил к любимой грубой хватке, что словно лишала любой попытки вырваться. даже сейчас самаэль не замечает, как губы, что мгновение назад растекались приятным теплом, уже неприятно саднят от сильных укусов, которые потом весь день отдают болью при попытке улыбнуться.       самаэль задыхается, упирается ладонями в чужую грудь, вот-вот готовый оттолкнуть мужчину, но почему-то замирает, позволяя чужим губам спускаться ниже, грубо сминать шею, кусать. в мыслях крутится только ненавистная тоналка, которой придётся к утру, встав пораньше, замазывать следы.       самаэль поддаётся, отвечает, льнёт ближе и млеет. он чувствует, как его легко подхватывают на руки, унося в спальню под самодовольное «какой же он тупой, раз до сих пор ждёт взаимности» и возбуждённое «обожаю».       самаэль кусает губы, успев бросить на букет лишь мимолётный взгляд. он замирает, падая в бездну.       аластор запомнил, что его любимые цветы — до ужаса банальные, красные розы. что у люцифера в рабочем ящичке всегда лежал тюбик излюбленного кармина, которым он любил бегло написать что-то на длительном перерыве.       аластор всегда замечал его задумчивость и однажды сказал «ты можешь включить что-то на фоне, мне это не мешает».       аластор, кажется, делал всё, чтобы быть рядом.       но почему-то не получилось.