Ненавистник самоконтроля

Блять, какой ты нежный, прям до тошноты. Такой ты ласковый, слащавый, пищишь мне на ухо, хватаешься за мои плечи ладошками, сжимаешь крепко, но даже не до красных отметин. Целуешь так даже… плавно, спускаешься губами по пилону моей шеи. Руслан, мальчик мой, ты такой мягкий и глупый. Веришь каждому слову, хлопаешь своими большими, черными глазками, обрамленными пышными, темными ресницами. — Данечка, ты куда? Надолго? — бархатный голосок, протекал по внутренностям, грел, оберегал. Я не мог позволить себе грубее сжимать твои бедра, сильнее кусать тебя, до рамок своих зубов, до красных, соблазняющих меток. Не могу я так с тобой, но я могу врать тебе. Врать так искусно, чтобы ты верил постоянно, кивал наивно, закусывал губу, пока глазки твои, нефтяные, наливались стеклышками жидкими. Русланчик скучал, но отпускал, от сердца отрывал и ждал. Мне стыдно, мне стыдно за то, что я делаю. Мне стыдно за то, что я трогаю этих девчонок, за то, что я целую их в губы накаченные. А потом я целую тебя. Мне просто стыдно за себя. Прихожу домой, а ты уже к тому времени уснул на диване, укутавшись в плед. Я не ждал, а ты ждал. Русланчик, милый, мне так тебя жаль. Но я, хоть и рыжий ублюдок, но люблю тебя до ужаса. Сажусь рядом, смотрю на твою милую физиономию, понимаю вновь, как сильно я хочу тебя растерзать. Я постараюсь до скрипа стискивать зубы, до хруста сжимать кулаки, лишь бы не тронуть тебя, такого правильного, хорошего, не побоюсь этого слова, святого. В комнате темно, лишь часы тикают, словно напоминая мне о счете времени, и о том, что моя ложь уже достаточно затянулась и не видела границ. Протянув руку к твоим волосам шоколадным, я челку смахиваю со лба, чтобы та не мешала наслаждаться тобой вполне. Ресницы твои дергаются, ты приоткрываешь глазки, глядя на меня в полудреме, улыбаешься, словно ангел, принюхиваешься к руке. — Данечка, у тебя от кофты женскими духами несет… Где ты был? — когда цветочный аромат проник в его ноздри, он включился словно по щелчку. Усаживаясь подле, все так же, шмыгая носом, ты смотришь на меня так жалостливо, что мне хочется раскаяться, упасть на колени. Но нельзя. — Я у Алины был, мы с ней видос один обсуждали. Ты же знаешь, она помешана на запахах, — ловя недоверчивый взгляд чужой, я добавил фразу, говоря которую постоянно, я был уверен, что она осадит Руслана и он опять поверит мне: — Хочешь, позвони ей сам, если мне не веришь! — я достаю из кармана телефон и протягиваю его своему доверчивому мальчику. Он, вылупив свои черные глазищи, пялил то на смартфон в моей руке, то на меня, но все-таки, я был опять прав. Своей рукой он отодвинул от себя телефон, игнорировав мое предложение. Ты слишком мне верил. Глупый, глупый мальчик. — Нет, нет, я верю, — голос его был не таким уж и счастливым, скорее наоборот, он был таким… виноватым что ли. — Ты, наверное, так устал, Данечка. Тут еще я со своими тупыми вопросами, прости, — он извиняется за навеянное ему мною чувство непреодолимой вины. Глаза его стыдливо спрятались под челку и как мне показалось, стали они еще темнее чем были до этого. — Забей, — говорю я, приобняв его за плечи, тяну на себя, заставляя лечь на свое плечо. Кладешь ладошку мне на грудь, зацепляешь шнурок от толстовки и накручиваешь себе на палец. И он забивает, до следующего раза. Я постоянно боялся того, что Руслан все поймет и узнает, но кара облетала меня стороной, до одного прекрасного момента. Прошел месяц с того случая, но ничего не менялось. Я все также нежно любил тебя, грубо ебал всех тех телок на съемных хатах, приходил ночью и оправдывался за очередную хуйню. Выгораживая себя то Ариной, то Лизой, я сам не заметил, как заврался. Духи, помада, волос, ресница, царапины. Всему находил отговорку, сваливая на своих подружек ответственность, а Руслана даже не смутил тот факт, что цвет своих волос и палитру ароматов «подруги» меняли настолько часто. Все было в порядке мы спали вместе, развлекались, отдыхали. Ты светился от счастья, когда я приходил домой после очередной одноразки. Твои карие глаза были такими с одной стороны проницательными, но с другой стороны, такими глупыми. В один вечер я ушел в душ, оставив телефон на постели, как раз Руслан, в этот самый момент решил проведать нашу спальню, и вздумал проверить погоду, по ироничной и судьбоносной случайности мне приходит сообщение от одноразки. «Данечка, мне ждать тебя сегодня?)» В приложенном фото виднелись изгибы обнаженного женского тела, которые прикрывались лишь черным, кружевным, сексуальным бельем. По всей видимости, он пролистал все остальные переписки с подобным содержанием, ну а если не прочитал, то хотя бы видел. Он все прекрасно понял. Пар, появившийся из ванной комнаты вместе со мной, поднимался наверх, к потолку. А я, вышел в приподнятом настроении, направляясь к спальне, в которой меня ждало убитое горем солнце. Руслан не истерил, не кричал, он просто смотрел молча, пока его черные, глубокие глаза наполнялись кристаллами прозрачных, болезненных слез. Это самое больное, когда ты понимаешь масштаб всей проблемы, понимаешь, что ты накосячил по-крупному, но сказать ничего не можешь, ибо любые слова, которые я произнесу, пойдут против меня. Да и как можно было оправдывать измену. Я знал, что вечно прятаться не получится, я понимал, что Руслан узнает это. Слёзы, скатываясь с щек, падали на плед серый, оставляя на нем следы. Но не это стало ударом. «Данечка». Форма имени, которым меня называл только он и мать, словно именно «Данечка» был зарезервирован и занят изначально. Это не просто форма имени, для Руслана это было что-то сокровенное, почти из разряда тайны. Он произносил мое имя с мягкостью, проговаривая четко, особенно когда мы оставались наедине. — Солнце… Я все объясню, подожди, — больше всего меня пугал тот факт, что сейчас он имеет полное право подорваться и уйти, оставив меня одного. Его ничего не останавливало, но я знал, как сильно он любит, но в случае чего, я готов был его отпустить, ведь сам бы не стал терпеть такого придурка как я. Я пытался вылепить из слов, что никак не хотели сочетаться вместе, цельное предложение. Я не хотел оправдываться, стоя там, около плачущего солнца, я смотрел на его угасающие лучи, которые окропляли горькие слезы. Он смотрел с четкостью, ожидав хотя бы чего-то от меня. — Дань, что произошло с нами? — я набрал в рот воды и проглотил язык одновременно, а Руслан просто плакал безостановочно, шмыгая носом: — Со мной что-то не так? Ты больше меня не любишь?

«Ты больше меня не любишь…?»

Слова его ранили меня еще сильнее. Я любил, до безумия, сходил с ума, когда ты ненароком брал меня за руку. Я словно подросток, который влюбился до ужаса, но в силу максимализма, мне постоянно чего-то не хватало. Но Русланчик был для меня миром, большой частью моей галактики. — Нет-нет, солнышко, люблю. Я просто не могу позволить себе растоптать твои чувства и … Всегда я думал, что сказать, как прикоснуться… ты мне кажешься таким… хрупким. Я, блять, ты не понимаешь, но я не хочу причинять тебе вред, — прогон, самый настоящий прогон. Это было единственное, что я мог сказать в этот момент. После долгой паузы, когда каждый обдумывал сложившуюся ситуацию, Руслан выдал неожиданную фразу, после которой я напрягся сильнее: — Сделай, — после этого ты лег на спину, смотря в потолок безвольно и без надежды. Свет в комнате рассеялся, превратился в кучу темных пятен. Все казалось таким грязным, только лишь мой ангел еле излучал от себя оставшийся свет в его душе. Руслан был словно между небом и землей, он был где-то не тут, будто бы он впал в кому. Мальчик мой даже глазом не повел, он молчал, чуть дышал, а сердце его билось замедленно. Даже с расстояния одного метра, я чувствовал твою внутреннюю пустоту и дрожь, которую ты старательно пытался удержать тем, что вжимался в постель сильнее, почти вдавливая себя туда. Я гляжу на тебя, ты выглядишь разбитым и полным тяжелого горя, наверное, в этот момент, ты отчаялся настолько, что никакая физическая боль не смогла сравниться с моральной, которая буквально разрывала плоть изнутри. Она вспорола грудную клетку и выпотрошила все внутренности и все, что осталось внутри тесной грудной клетки, выкидывая веру, надежду и чистоту былую. — Обещай, что останешься, — шепчу я. Мне нужна гарантия того, что ты готов простить. — Обещаю, — с заиканием и всхлипами отвечаешь мне. Твой голос, ранее родной и живой, сейчас казался мертвым и тлеющим.

Я шел на преступление.

Подкравшись к тебе, я, не особо церемонившись, дернул ткань, послышался рывок. Это была тонкая, черная ткань бывшей домашней футболки. Я не помню, как произошел этот щелчок, но личность, которую я так боялся показать вырывалась наружу. Такую сторону твоего идеального «Данечки» ты хотел увидеть. Я растворился, прошлый я остался где-то на пороге этой блядской спальни. Он глядел на меня тысячи, тысячи раз, но теперь в его глазах я вижу что-то иное, мертвое мне прежде напряжение. Во рту у меня пересохло, и я громко сглатываю. Он смотрит на меня. И кажется, он уже ничего не ждет. Рыдает мой маленький принц у меня на глазах. Освободив столь милое, желанное глазу тело, я почувствовал себя одержимым. А ведь до этого я был полностью уверен, что это я держу его за дурочка, у него намного больше точек взаимодействия на меня. Я раскидываю чужие руки, чтобы они не касались друг друга. Ты дышишь уже по-другому, бедра твои дрожат, ты весь трясешься, но ты сам попросил. Вцепляюсь в твою правую щеку губами, целую и кусаю, рукой одной сжимаю твою шею, надавливаю сильнее, чтобы ты ловил губами ебаный воздух. Ты продолжаешь рыдать подо мной, я чувствую, как бьется твое сердце. Ритм его бил мне прямо в ладонь, когда я касался тебя. Поцелуи смазанные, сильные, без намека на нежность, а ведь ранее я тысячу раз шептал слова: «я люблю тебя». Сейчас нет места любви, я хочу показать ему мир, в котором я существую. Этот мир гадок, потому, когда ты стоял на его пороге, я пытался отогнать тебя дальше, лишь бы ты не окунулся в грязь и не замарал свои ангельские крылья пылью. Пальцы правой руки невольно нащупывают твою ладонь, она ледяная, как и ты сам. Хватаешься за мой указательный палец, сжимаешь так сильно, что я упираюсь тебе в лоб своим лбом. Ты не отпускаешь мою руку из своей. Я знал, что ты не выдержишь и минуты моего ада. Другой рукой ты обнимаешь меня на шею, притягивая так близко, что мы могли слиться в одно. Когда ты начинаешь меня обнимать, касаться, опять так же нежно, желая добавить свою ласку, я трезвею, это не то, что мне нужно. Нельзя. Встрепенувшись, я зажал его проклятые, забитые запястья, стискивая до красных пятен, своими руками. Твой шоколадный взор обращен на меня. Я знаю, как тебе сейчас страшно. Тот ли я «Данечка», которому ты бред о любви шептал на ухо день назад? — Пусти, — ты не можешь кричать, лишь шепчешь, ведь слезы душат сильнее, чем моя ладонь. Пока ты понимаешь плачевность своего положения, я рисую ногтями по площади твоей кожи. Бледная кожа начинает покрываться красно-фиолетовыми следами, ты шипишь от боли, отвернувшись от меня. Во мне нет ничего того, на что ты мог бы надеется. Меня злит то, что ты отвернул от меня свое милое личико. Я знаю, как тебе не хочется смотреть в мои глаза. Потому я ухватываю его щеки, сжимая своими пальцами, поворачиваю к себе. Рука взмахивает и опускается, с громким, звонким ударом о щеку твою. Русланчик затихает, он ничего не может сделать, а не уходить — пообещал. — Смотри на меня, солнце, — слезы обрамляли твои щеки, текли сильнее. Русланчик молчит, терпит, лишь глазами темными своими умоляет и приоткрыв рот, воздух ловит душный. Я опираюсь на руку. Мускулы круглятся на ней̆, с каждым его движением то появляются, то пропадают. Я не могу понять, отчего так учащенно бьется мое сердце. Поцелуи смешаны с укусами сильными, ибо мне хочется, мне нужно тебя уничтожить прямо сейчас. По животу пробегает дрожь, под кожей̆ разливается теплая капля наслаждения. Когда я оставил свою одежду за пределами постели, у меня появилась возможность сильнее прилегать к тебе, чувствуя каждую клетку. Ты всхлипываешь шумно, на что я лишь сжимаю твои бедра крепче в своих ладонях. Кожа, словно песок белоснежный, принимала любые метки, оставленные мною. — Блять, знал бы ты как я хотел сжать твои ебучие ноги так, чтобы ты выгнулся и повторял мое имя, — я не медлю и сильнее в ладонях кожу мну, а ты с придыханием хлопочешь: — Д-даня, Даня, Даня, — я слышу то, что так всегда желал слышать. Только теперь интонация твоя изменилась, но я чувствую, что ты начинаешь нырять в мое безумие. Твои закатанные глаза в момент, когда я вхожу внутрь тебя — отдельное искусство. Не хочу давать тебе отдыха, я хочу дать тебе понять то, как ты ошибался на мой счет. Весь в тряске, пытаешься отодвинуться, но я лишь глубже толкаюсь, заставляя тебя надрываться. Русланчик хочет мне что-то сказать, но я перебиваю тебя: — Солнце, ты узкий, не дергайся блять, — с выдохом шепнул я ему на ухо, а после прижавшись к твоим губам своими, кусаю их, наслаждаясь вкусом самой чистой крови. Чем больше я беру амплитуду, тем больше он сжимается. Дышит глубоко и сбито, но слезы уже не катились из его глаз. Он лишь жмурился, приоткрывал рот, чтобы подарить мне свои стоны. Наверное, ты ничего уже не чувствовал, ты просто хотел поскорее закончить этот кошмар. — Ты понимаешь насколько я тебя люблю? Я до последнего держался, терпел, делал все, что ты хочешь, — я двигаюсь грубо, сминая твои волосы темные. Я влюбляюсь не в твою раскрепощенность, наоборот, в твою излишнюю невинность, в твои блестящие от слез глаза, в твои всхлипы и в тихую фразу: — Мне неприятно, Дань. Я наклоняюсь к твоему личику: губы твои опухли, взгляд опущен, твои милые, красные щеки горели. Я разрешил себе расслабиться, сливаясь в духоте и приторности. — Черт, Дань, — вздрагивая произносишь ты: — Больно. Это вымученное и уставшее «больно» било по голове. Я понял его. Под духом моих сигарет, я останавливаюсь и меняю темп, проходясь ладонями по твоим длинным, дрожащим ножкам, вздымающейся груди и плечам аккуратным. — Прости, солнце, — Русланчик выдыхает, облизывает свои губы и смотрит как-то, просяще. — Можно я, коснусь? — шепчет с опаской в мое ухо, я знаю, чего он хочет, потому я киваю положительно, ведь я хочу этого тоже. Я не могу отказать себе и тебе в твоих жарких прикосновениях. Я соскучился по тебе, несмотря на то, что ты все это время лежал под моим телом. Его ладошки начали с груди, после перешли на спину и шею, он умел делать так, чтобы я терялся только от его касаний. Мне с ним лучше, чем с кем-либо другим. Сам факт и мысль о том, что я делаю с ним, вызывал у меня большее нетерпение и желание. Руслан выгнул свою прекрасную, сука, спину, из-за чего я видел отчетливый рельеф его шеи и худого тела. Мы уже забыли обо всем, мы просто отдались друг другу. Ты протянул мое имя, срываясь, но это было не то. «Даня, Дань» значительно отличалось от чувственного «Данечки». Потому я быстрее двигался внутри тебя, слушая приятные, громкие стоны. — Назови меня так, как всегда, пожалуйста, — выцеловывая сантиметры кожи бархатной, я уже готов был забить на все, лишь бы услышать твой голос вновь. — Данечка, — мой мир рушится от того, как ты с придыханием сказал мое ебаное имя. Когда я лег рядом с ним, мне казалось, словно весь мир ждал только этого момента. Своими руками, я обнимаю его крепко, прижимаюсь к шее, ко всей поверхности тельца. Пока он тяжело дышит, закрыв глаза. — Прости, прости, — сознание начало приходить постепенно и я, почувствовав давящее и душащее чувство вины внутри себя, я повернул лицом к себе его. Он выглядел так же прекрасно, правда печально. Его щенячьи глаза наконец смотрели на меня, я видел в них все еще не потухшую окончательно веру, это было крайне важно. — Ты мой, — в один момент его взгляд стал тяжелым, я без лишних намеков понял, чем мне нужно будет заняться прямо сейчас: — С теми телками круто было? — Нет, солнце, ты самый лучший, — пока я целовал его в висок, я думал о том, какой же я придурок. Я был виноват во всем, я довел все до крайней точки. — Не пизди, — обиженно выдаешь ты, уже не смотря на меня. Я понимаю, чтобы простить меня, Руслану понадобится много времени, но я постараюсь сделать все, чтобы он был счастлив рядом со мной.