1314

       Время до начала уроков больше не тратили на повторение пройденного материала, отчаянные попытки вызубрить заданное или списывание домашки. Теперь почти вся мужская часть их класса проводила эти минуты сбившись плечом к плечу, листая на своих смартфонах сомнительного содержания и качества фотки. На них, снятые украдкой из-под столов, сзади, откуда придется, было запечатлено множество женских бедер, задниц, обтянутых брюками или юбками, сисек одноклассниц, чаще даже не проступающих под одеждой, голые коленки и декольте случайных девушек постарше из общественного транспорта в час пик или, для особой пикантности, даже чьих-то мамок. Чжань категорически не разделял общего ажиотажа. То есть... Он был не против заценить чьи-то сиськи, но больше всего его интересовали те, о которых он не мог рассказать даже по секрету. Потому как принадлежали они женщине, носившей ту же фамилию, что и его вечный балбес И. Но он не собирался трепаться, представлять это чьему-либо вниманию, чтобы скрыть собственную неловкость и среди сочувствующих не казаться себе таким неправильным. Уже год как он смирился: он на самом, самом темном дне, он залипает на мать своего лучшего друга... Это должно было стать если не приговором, то стыдным юношеским эпизодом, что позже превратится в воспоминания с перчинкой. Но стыд не приходил в полной мере. Ведь никто в своем уме, даже тот белобрысый громила, что приставлен к его другу денно и нощно, не устыдился бы того, что нашел мать своего подопечного красивой. Нет, не просто красивой... Безупречной, неземной. Сотканной из шелка и облаков богиней, в мгновение превращающейся в не знающую страха мстительницу, если что-то даже предположительно могло угрожать безопасности ее сына. Но честно, Чжань не выкупает всей суеты вокруг И, раздумывая в который раз о том, кому и зачем может понадобиться рассеянный пацан слегка со здрасьте. Вот он, как раз запинается о собственные ноги на входе в класс. Но что Чжань Чженси может знать о проблемах богачей?.. Тычок в плечо заставляет окружающую обстановку и все звуки буквально рухнуть на голову, накрывая привычным дискомфортом, отгораживаться от которого стало Чжаню вторым "я". Конечно же, это Цзянь И, олицетворение бесцеремонности и легкомыслия. Неотъемлемая часть его мира и вошедшая в привычку забота, словно о брате. - Сиси, а чего это они там? - он тянет его за и без того вытянутый рукав тонкого школьного джемпера. - Я тоже хочу посмотреть! - Ты уверен? - как бы Чженси ни старался уберечь от чего-либо, тот, у кого чутье на странности и неприятности, интуитивно находит место, где они творятся. Таща за собой друга как на буксире, Цзяню не составляет труда подглядеть поверх склоненных голов, раз уж втиснутся рядом ему не дали. Но через пару секунд, скривившись, он оборачивается, отчаянно краснея. - Ф-фотки из-под юбок! - шипит, заикнувшись от возмущения. - Они фоткают задницы! Чжань с интересом наблюдает за его пантомимой. Становится ясно, что краснеет тот вовсе не из-за разного вида и объема ягодиц и нижнего белья, а от праведного гнева. Иногда удивительно, как тому удается быть настолько невнимательным и недалеким в некоторых аспектах. Остается только тяжело вздохнуть: - Это происходит уже пару месяцев, а ты только сейчас заметил? На самом деле, он сомневается, что эти улики, иначе и не скажешь, даже кривые и замыленные, вызовут хоть какое-то беспокойство со стороны руководства школы, а может и самих объектов подобного рода внимания. Но с кое-чьей инициативой и должным упорством, это было вполне возможно. - Это ужасно! Девчонки знают об этом? - Ты мне руку поцарапал, И, отпусти, бля. Подстриги уже свои ногти. - Ох, прости, - спохватывается Цзянь, тут же начиная поглаживать загорающиеся царапины на дружеском запястье. - Девчонки в курсе и даже ловили их с поличным. Но оденься они хоть в бесформенный балахон, некоторые будут надрачивать даже на их щиколотки и открытые части шеи, - не понижая голос, выражает свое мнение Чженси, стоя буквально в полуметре от тех, о ком говорит. - Ты-то как сам? Единственный, кто избежал буйства гормонов? Неожиданный вопрос, который должен был звучать как шутка, не способствует снижению градуса напряжения, скорее даже нагнетает его сильнее, особенно заданный таким серьезным тоном. Поэтому, не выкупив юмора в очередной раз и растерявшись, И бубнит: - Нет, но... Я бы лучше на твои ноги по... Посмотрел... - Это я знаю уже, дурень, - и Чженси шутя тыкает костяшкой пальца в белый лоб под антеннками, выбившимися из зачесанной назад отросшей челки. Пока их ровесники кончают в мечтах на сиськи сестер и мамок друг друга, а его друг - на него, может ли он сам негодовать из-за чужих странных предпочтений? Задуматься об этом как следует и отчаяться у него просто никогда не бывает времени, Цзянь уже пишет ему: "Сиси, Сиси, скорее!". "Сиси!!! 777 7777!!! 77777, дубина! 77!!!", и Чжань как наяву слышит эти поторапливающие крики прямо в ухо. "Ты что, не можешь начать есть один?" - Чжань даже хмурится, едва успевая заметить свое сообщение в потоке звенящих уведомлениями семерок. Они сыпятся на экран, уезжают вверх со скоростью света, перемежаясь гневными матерящимися смайлами и стикерами со скелетом, который устал ждать еще в прошлом веке. "777777!" - продолжает негодовать И. "770! Ой прости, то есть, ну ты понял, 770! 777 233333". Чжань мельком закатывает глаза, отключив телефон с полученными следом за "опечаткой" разноколиберными поцелуйчиками, только подкрепляющими неслучайность следующей за семеркой цифры. Ничего не остается, собственно как и всегда, как сделать то, что его просят.

***

Оба зонта по очереди вывернуло наизнанку, сорвало и унесло в неизвестном направлении, и им приходится бестолково жаться друг к другу, дрожа от холода и смеха. Если выпадет шанс случайно коснуться, забираясь в автобус, колени ее будут холодными, конечно же, ведь длинная юбка прилипла к ним, став полупрозрачной из-за дождя. Ноги ее по самый ремешок на тонкой щиколотке в мутной воде - ливневки не справляются с таким потоком. Вся одежда, каждый слой ткани промок насквозь. Руки облепили тонкие рукава, а под ними, на круглых красивых плечах отчетливо проступают цветные бретельки. Прямо сейчас Чжань берет свои слова назад, пусть будут благословлены эти лениво сменяющие друг друга сигналы светофоров, которые он обычно ненавидит. Ведь вторящие им огни на асфальте светят сквозь образовавшуюся реку и делают из земной женщины морскую нимфу, сотканную из неоновых бликов, воплотившуюся с одной ей известной целью, пусть даже коварной. О, он безропотно согласен на чужое коварство. На жертву. На тайну. Согласен на все мимолетное, после чего ему прикажут забыть случившееся немедленно... А сейчас счастлив лишь тем, что может касаться рукой ее талии, чтобы придерживать, пока И, изображая толпу, безостановочно что-то трещит, а им остается только поддакивать, кивать и улыбаться, как и после за полночным ужином.       Как данность, в чьей-то пещерной жизни остаются очаговые проблески цивилизации в виде еды и разложенных по своим местам вещей, если в ней хотя бы недолго присутствовал Гуаньшань. А он как раз почтил своим присутствием это место накануне, буквально мимоходом спасая их белобрысого от голодной смерти. Так что им не приходится долго думать над ужином: рисоварка еще и наполовину не опустела со вчерашнего дня. Но так ли хорошо быть сердобольным к капризным лентяям и иметь пунктик на порядок, думает Чженси, пока, проходя по коридору, не может не собрать все, что нападало с Цзяня, который уже где-то в ванной шумно сморкается и гнусаво жалуется, что чувствует приближение тяжелой лихорадки, а то и скорую смерть. Развесив мокрые вещи на сушилке, пока душ занят, Чженси развлекает себя тем, что в миллионный раз рассматривает предметы на комоде в сумрачной комнате. Прижимает к носу крышечку с каждого флакона парфюма, перекатывает с места на место косметику, лежащую россыпью. Запредельно дорогие даже на вид баночки издают совершенно замечательные звуки, постукивая друг о друга. Каждый из этих ароматов, будь то парфюмерная вода или бальзам для губ, он слышал от своего друга. От его рук, волос, одежды и тетрадей. Сам пропах ими от бесконечных объятий и не был против... Ведь так пахнет и госпожа Цзянь, далекая и прекрасная, как звезда, такая же безразличная к влюбленным в нее подросткам. Она смотрит на него с фотографии в рамке. Стоя на безлюдном пляже, там, восемнадцать лет назад, держит на руках И, совсем еще крошку, улыбается в камеру нежно и заразительно. Чжань любит эту фотографию и не может расстаться с ней, не может насмотреться, поглаживая тонкую металлическую рамку. Он любовался бы ею бесконечно, желая оказаться в том времени и месте, чтобы взять за руку и утянуть в полосу тени, уберечь от палящего солнца, а ее ступни от обжигающего песка. Зажал бы ее маленькие горячие пятки в своих ладонях, целовал тонкие щиколотки и острые выпирающие косточки. А потом выше, к коленям, и еще выше, пока не добрался бы до плоского, но мягкого живота над низкой линией белого бикини... - Кажется, это было вчера, - тихий женский голос за его спиной застает врасплох. - Мне нравилась эта шляпа, - тонкий пальчик постукивает ноготком по стеклу. - И купальник тоже. - Вы очень красивая... - Чжань, не вздрогнув, честно говорит то, что всегда хотел. Если не в этот момент, то уже, наверное, никогда. Принеся на себе тонкий запах своих уходовых средств, госпожа Цзянь босиком и с влажными распущенными волосами плавно обходит его и расслабленно усаживается на диване напротив, подогнув под себя ногу. Длинное хаори в синих лилиях и аистах, накинутое поверх бельевой майки, обычно он видел на И, как и эти широкие домашние шорты. Чжань даже не возьмется угадать, чьей из них двоих была вся одежда в этом доме изначально. - Спасибо, что присматриваешь за моим сыном, - произносит она с мягкой улыбкой, пристально вглядываясь в его лицо. - Ты замечательный мальчик, Чжань. - Я не делаю ничего особенного... Мы дружим с детства. Ему хочется просто замереть в этом мгновении похвалы, запоминая все запахи и ощущая, как бегут по спине и ногам мурашки только от одного ее присутствия, глядя на то, как она делает медленный глоток виноградной газировки со льдом из полного до верху запотевшего стакана. На фоне их разговора на кухне И с грохотом роняет что-то на пол, незатейливо ругаясь. - Я об этом, - смешно морщит нос она. Улыбка ее не похожа на материнскую, не похожа на заигрывающую. На любые подкаты от сверстников Чжань отвечал отказом в лучшем случае со снисхождением, чтобы не казаться слишком резким, почти умирая от ощущения чужой неловкости и робости. Свои же попытки воспринимались другими не иначе, как сугубо вынужденными деловыми предложениями, и он предпочитал не разубеждать в этом, даже если на самом деле это и была попытка чуть более близкого контакта... В общем, Чжань почти ничего не смыслит во флирте, но сейчас в его груди только растет и растет, заполняет все пространство что-то горячее. Теперь там в тесноте, кажется, два, а то и три сердца, и они все больше. Как воздушные шары, увеличиваясь, они продавливаются через клетку ребер, стремясь покинуть ее. Ломая острыми осколками, цепляются за них, лопаются, и их обжигающая плоть разливается по организму... Он не знает какова его ответная улыбка, но только позволив ее себе, становится чуть легче. Счет времени вести тяжело, настенные часы здесь уже год как остановились. Он запомнил, потому что это случилось буквально в тот же день, как он понял, что именно чувствует. Лед еще не успевает растаять в ее напитке, когда И заходит и выходит с балкона в комнату, из кухни в комнату и еще несколько раз туда и обратно, курсируя по делу и без. Что-то говорит, говорит, говорит, жмется под бок к матери, потом к Чженси, шумно собирает остатки своего молочного коктейля со дна трубочкой, следом без спроса допивает виноградную газировку в еще покрытом каплями стакане. Уходит, не добившись желаемого внимания и не найдя собеседника, буркнув что-то про двух сонных мух, и наконец, затихает в своей комнате. Надолго или нет? Никто не знает. В голове у Чженси мягко и пьяно плывет, будто он долгое время сидел и жевал бетель, просидел бы и тысячу лет, двигаться ему просто лень и вообще незачем. Может из-за полумрака, перемигивающихся маленьких огоньков гирлянды на стене, жары или переутомления, может от собственной смелости смотреть вот так, не таясь, как стройные женские ноги легко расхаживают по комнате от дивана к комоду, вокруг стола и, кажется, оказываются все ближе. Еще ближе, и Чжань поднимает руки, чтобы поймать ускользающий призрачный облик, который ему снится, конечно же снится, как обычно... Но она оказывается в объятьях сама. Низко склонившись, госпожа Цзянь проводит рукой по его вспотевшему лбу, убирая челку в сторону, ее нежная ладонь легко касается щеки, гладит другую. Наверное именно такой к избранным приходила Смерть на поле брани, избавляя от страданий, унося с собой их души. Мягко касалась, целовала, и никто не был против отправиться в небытие без возврата. Но он не воин и не в шаге от смерти, а прекрасная женщина перед ним не собирается отнимать его душу поцелуем, она ждет ответа на свой вопрос. - Обними меня крепче, - просит она. Но как же он может?! - Не бойся, - и его дрогнувшую руку прижимают к горячему бедру под шелком с аистами. Это прикосновение меняет все и сразу. Трепет, сонный морок и неуверенность сносит горячим потоком, шибанувшим в мозги и по глазам, обострившим и без того тонкое обоняние. Чженси будто падает с обрыва, почти задыхаясь, рывком дергает на себя и прижимает ту, о ком и мечтать было нельзя. За долгое время он привык обнимать только И, поэтому изящное женское тело вдруг кажется тающим, невыносимо хрупким, и так страшно сделать больно, когда безумно хочется сжать сильнее. Но ему командуют шепотом: "крепче!", и теперь это можно... Чженси, все еще не веря в происходящее, ведет раскрытыми ладонями по ее спине, плечам, пока не зарывается в шелковистые волосы. Чуть тянет за них, заставляя откинуть голову, вдыхает ее запах, прижавшись лицом к выгнутой шее. - Госпожа Цзянь... - кожа под его губами нежная и сливочная, сладкая. У Чженси нет слов, нет вопросов, только бесконечное мучительное желание и головокружение. - Нет, зови меня дацзе, - говорит она перед тем, как поцеловать его в губы. От ее рта с ярким виноградным вкусом невозможно оторваться, но это и не нужно, говорить им не приходится. Губы, разомкнувшись на секунду, чтобы чуть остыть, исследуя ключицы, возобновляют поцелуи вновь и вновь. Тогда, у больничной кровати И в ранних утренних сумерках она так же прикладывала палец к губам, жестом прося его быть тише. Тише, пожалуйста. В тот раз, в вязаном кардигане явно с чужого плеча поверх искрящегося от световых индикаций медицинских приборов вечернего платья, она была такой же чуждой, словно из другого мира, как и сейчас, сидя на его коленях. Но "ослиная шкура" плохой камуфляж для нимфы, не скрывает того, что под нею, - она будет сиять даже через невзрачную одежду. Такая тихая и светлая тогда, близкая, но неприкосновенная, сейчас она изгибается, прижимаясь, и дышит, дышит, позволяя целовать плечи, поднимать вверх свою тонкую майку, чтобы наконец сжать ладонями обе ее груди. Небольшие и упругие - ничего лучше Чжань в руках не держал за всю жизнь. Он зажмуривается до звезд в глазах, чтобы не издать ни звука. Майка так и остается поднятой, пока он лижет по едва заметной линии загара под грудью и над нею, а затем каждый сосок, что тут же становится маленьким и твердым. Чжань прикусывает левый, потом правый, и тут же пытается поймать взгляд, чтобы понять, не сделал ли случайно больно, но голову его только притискивают крепче. - Сделай так еще, вот здесь. Ему достается все самое сладкое, о чем только можно мечтать, когда он сползает с дивана, вставая перед госпожой Цзянь на колени, обняв ее бедра. Прильнув, она держится за его сильное плечо, пока с нее стягивают шорты на широкой резинке вместе с тонким бельем, затем вышагивает из него, оставаясь нагой и прекрасной, как ожившая статуя. Шелковая накидка, сползшая с одного плеча, и белая майка, собранная складками подмышки, смягчают эту острую красоту, делая ее чуть более земной, такой, которая способна выдержать горячие поцелуи и любые ласки, даже если те окажутся вдруг грубы от поспешности. - Госпожа Ц... - челку коротко и больно дергают пахнущие цветами пальцы. И Чженси тут же исправляется. - Цзецзе, - называет ее теперь так, снова и снова перемежая на выдохе слова с поцелуями. Кусая мягкий живот, он опускается ниже, трется носом и подбородком о светлую полоску мягкого пушка на лобке. Чуть замирает, прикоснувшись языком к нежным половинкам, и, не почувствовав сопротивления, повторяет прикосновение, уже зная, чего хочет и что станет делать. Просунув руку между шелковых бедер и сжав круглую ягодицу, он применяет все свое усердие и выдержку, чтобы сделать свою дацзе мокрой и пылающей, не позволяет отпрянуть, даже когда она начинает вздрагивать в его руках. Делает движения осторожнее, медленнее, только едва дразня, оттягивая налившуюся скользкую плоть большим пальцем и проводя им же вдоль. Все это вынуждает ее тянуться за прикосновением, впиваться острыми ногтями в его плечи, подаваясь вперед. Уперевшись коленом в пол, Чжань придерживает стройное тело, сильнее прижимая к себе, лижет сладко и широко, лишь на мгновение опустив руку, чтобы расстегнуть молнию на своих джинсах. Облегчения это не приносит нисколько, но раздеваться нет времени. Ни на что нет времени и нет его в принципе, когда госпожа Цзянь дрожит и тихо стонет, пытаясь зажимать звук внутри себя. Нога ее перекинута через подставленное плечо, и ее оргазм, долгий и сильный, всю ее пульсацию, Чжань Чженси чувствует не только потому, что проникает в нее языком. Он бы и не отрывался от своего дела, вылизывая, насколько хватает языка, но его буквально заставляют это сделать, потянув голову назад. Лицо его мокрое, взгляд уплывает и застилается, но его цзецзе говорит посмотреть на нее, сосредоточиться, и он кивает, ловит мягкие чувственные губы. Он сделает что угодно, такой молодец. Конечно, сделает. Садится на диван, как она просит, ведь колени онемели, и получает в благодарность медленные виноградные поцелуи. Госпожа Цзянь вытирает его подбородок, шепча ему, какой он замечательный мальчик, самый лучший на свете. Меняющие цвет огоньки гирлянды и приглушенный свет заставляют их обоих искриться изнутри. Женская кожа под его руками будто перламутровая, и он не переставая гладит и гладит ее. Вновь возвращается к груди - ее нужно облизать тщательнее, все еще недостаточно, чтобы насытиться. Никогда не будет достаточно. Шелковая накидка в аистах давно сползла вниз локтям на талию, но все еще держится, холодит их раскаленную кожу, вызывая желание ласкать под нею бесконечно. - Ты мой сладкий мальчик, - говорит ему на ухо дацзе, когда полностью, до самого основания, садится на его член. Приподнимается, придерживая его, и вновь опускается удобнее и глубже. - Самый сладкий... Голова у Чженси так сильно кружится, будто сейчас все померкнет. Померкнет, и неужели в следующее мгновение окажется, что это все только лихорадочная юношеская мечта, что все случилось и закончилось много десятилетий назад, а сам он сидит под каменной изгородью столетним стариком с почерневшими от бетеля зубами. Солнце давно сделало его кожу грубой как черепашья шкура, но он не чувствует этого, отдаваясь воспоминаниям. - Чжань, посмотри на меня скорее, ну же, - бархатный голос настойчиво зовет его, и не откликнуться на него нельзя. Излишняя осознанность мешает ему отпустить все далеко в будущее и получать удовольствие, но влажные прикосновения и нарастающее наслаждение возвращают его в настоящее. Его дацзе здесь, все происходит сейчас. А все, что будет - будет после, будет очень нескоро. Она двигается сама. Плавно поднимается, практически соскальзывая с члена, и опускается то резко и быстро, то медленно. Раскачивается, набирая темп. Это не первый его раз, но таких ощущений он не испытывал ранее. Были и сердцебиение, и жар, и невыносимое желание, вынуждающее его подкидывать бедра вверх, чтобы входить жестче, до пошлых шлепков, как и сейчас, но не было этого проклятого чувства фатальности, будто вместе с оргазмом схлопнется эта случайная ветка реальности, уничтожив заодно и их. Помимо прочего кошмара, Чжань думает еще одну очень важную мысль: не стать посмешищем, не ляпнуть в запале, как сильно он любит свою госпожу Цзянь. - Ох, милый Сиси, это совершенно, совершенно необязательно, - вздыхает она и улыбается. - Я тебя сейчас поцелую, и все пройдет... Секунду назад, сжимая его мокрыми бедрами, она дрожала и стонала, нарушив свой собственный запрет на громкие звуки, и он не удержался тоже. Руки впились в гладкие белые бока до отметин, рванули на себя, чтобы прижать и проникнуть сильно и резко. Вес женского тела на нем идеален, он бы с легкостью смог трахать ее на весу, если бы она позволила. А она позволила бы, он знает, и не только так. Но кроме нескольких размашистых лихорадочных движений навстречу друг другу они не успевают больше ничего. В ней тесно, горячо, скользко, и он кончает глубоко внутри. И это тоже потому, что она так желает. - ...поцелую тебя, и все пройдет... Чжань Чженси не хочет, чтобы что-то проходило. Не хочет отпускать ни тайные воспоминания, ни отмахиваться от реакции собственного организма на них. Но сейчас, снова проведя ночь на неудобной кушетке в больничном коридоре, он может только украдкой поправить член, чтобы не давило, и глянуть на себя в мутном отражении на двери, все ли прикрывает толстовка, прежде чем зайти в палату к своему вечному балбесу и досыпать в неудобном кресле, но уже рядом с его кроватью. Святая простота, все как обычно. Где-то летят перья от чьей-то драки - не может не перепасть Цзяню И, но в каком бы тот состоянии ни был, флуд из смайлов и цифр всегда валится неизменным потоком. Целые вереницы хохочущих двоек и троек, пятерок бесконечного рева, потому что он не пришел раньше, семерки и ноли поцелуев и обнимашек... "Сиси, 5201314", - читает Чжань последнюю строчку. И я тебя тоже. И я тебя.