Ангел-хранитель

      На стенах плясали тёмные силуэты. Пламя свечей норовило погаснуть, но поддерживаемое необъяснимыми силами всё же продолжало свою гнетущую игру. Три сердца бились в унисон; они разрывались от боли и страха, пока присутствующие наблюдали агонию обессиленного, хрупкого тела и не могли облегчить его страданий. Обрывочные слоги, слетающие с её уст, разобрать было невозможно, но уловить борьбу с чем-то немыслимым способен был даже ребенок; на белом высоком лбу проступала холодная испарина. Дрожащие нежные руки прикладывали ледяную тряпку к раскрасневшемуся лицу, и казалось, что при соприкосновении с кожей ткань источает пар, как если бы на раскалённую печь падали снежные комья, не оставляя даже лужи.       — Диана! Ты видишь?! Ей хуже!       — Я послала за врачом. В такую непогоду он доберётся только к двум часам. Ей нужно как-то продержаться, — обернувшись к двери, Мэри с надрывом крикнула, — Сент-Джон! Сделай что-нибудь, в конце концов!       — Сейчас мы бессильны, — отзывался беспристрастный голос, — Я молюсь за еë душу, но всë во власти Господа…       — Джен, милая, держись!..

***

      Говорят, когда меньше всего чего-то ждëшь, оно нагрянет внезапно. Худое или доброе — оно непременно настигнет своего хозяина в минуты счастья или отчаяния, в минуты покоя или потрясений. Вот и теперь, читатель, в один миг, по взмаху волшебной палочки великодушной колдуньи, я обрела всё, о чем может мечтать человек: родных людей и огромное богатство. После ухода Сент-Джона я находилась в болезненном возбуждении, ведь передо мной открывались возможности, о которых раньше я не смела и думать. Об их размерах я не имела должного представления, однако понимала: моё имя в обществе, ранее сравнимое с пылинкой, приобрело вес, если не Галактики, то одной из множества её планет.       В детстве я часто летала в облаках, грезя о нежданном чуде, которое наперекор всем тяготам моего существования, могло снизойти на меня с позволения высших сил. С годами эти мысли потеряли чёткие границы, а потом и вовсе испарились, как испаряются миражи в пустынных безжизненных землях Африки перед вереницами бедуинов и верблюдов. До определённого момента я жила тихо и незаметно, грея в сердце маленькие мечты и цели, которых при своем положении я могла достичь. И ты скажешь, читатель: «Несомненно, известие Сент-Джона стало кульминацией, горной вершиной твоей судьбы и воскресило в твоей душе всевозможные надежды и помыслы!» … Но, к сожалению, как никогда, будешь неправ. До этих пор я удостоила лишь парой строк обстоятельство, которое стало чудовищной точкой невозврата, а также человека, открывшего и показавшего мне настоящую жизнь со всеми её радостями и, к моему огромному несчастью, неизбежными бедами. Так позволь мне со всей откровенностью объясниться и, если это возможно, заслужить твоего понимания.       Прошло четыре месяца после моего побега из Торнфильдхолла. Хотя внешне при моих новообретённых родственниках я была на редкость спокойна, всё это время моё состояние отнюдь не было умиротворенным, если не сказать обратное. Наверное, то была особенность и защитная реакция моей психики: у меня были силы существовать только для них — для Дианы, для Мери и для Сент-Джона. Кроме того, первое время я опасалась открытия своей личности, и мне нужно было вести себя более осмотрительно. Собственный взгляд в прошлое на моë поведение через столько лет мог бы посостязаться со взглядом абсолютно незнакомого человека, поэтому теперь, непредвзято оценивая себя со всех сторон, я не хочу оправдывать себя. Однако я не знаю, как мне хватало сил безмятежно наблюдать за восходом и закатом солнца, когда его лучи не могли осветить и согреть ни одного уголка моей страдающей души; как мне хватало сил невозмутимо гулять в пышущих и благоухающих садах и полях, аромат которых не достигал своей цели и был пугающе неуловим и блекл; как мне хватало сил рисовать картины и вести вежливые беседы, не испытывая при этом ни одних чувств, кроме опустошения и боли.       Я помню один случай, произошедший ещё во времена моей учебы в Ловуде. Тогда я только начинала рисовать и не имела должной сноровки в этом деле. Однажды, смешав краски на палитре, я наносила один за другим яркие мазки на холст, полностью погрузившись в процесс и не замечая ничего вокруг — тогда я была счастлива. Но в один прекрасный момент на палитру случайно пролились чернила, загубив разведенные мной чистые светящиеся цвета. Конечно, в спешке я стала промокать их, пытаясь спасти то, что с таким трудом получила, но всё было напрасно. Палитра превратилась в грязное подобие своей сути.       Каждое утро, просыпаясь в чистой постели, завтракая в компании моих милых сестёр и брата, занимаясь своими повседневными заботами и ведя занятия в сельской школе, я всё чаще вспоминала это событие — мой мир стал неопределенного грязно-серого цвета, а моя жизнь была подобна сгоревшему в пожаре великолепному дворцу, на обуглившихся остовах которого я пыталась построить жалкую лачужку для укрытия от ледяных ветров и убийственной засухи.       Новость о моём наследстве, доставшемся от дяди, которого я в жизни не видела в глаза, не доставила мне ни малейшей радости, и мне стало значительно легче, когда двадцать тысяч фунтов были справедливо разделены между мной, моими кузинами и кузеном. Не знаю, могла ли я получить удовольствие от предмета, ценность которого презирала с ранних лет — восторгаться этим значило для меня то же, что глумиться над собственными принципами и жестоко издеваться над тем святым чувством, которое я когда-то познала.       Дом, в котором я поселилась благодаря хлопотам Сент-Джона был очень неустроен. Я создала уютный уголок, но несмотря на это осенью он не прогревался в полной мере, а потому мне приходилось постоянно поддерживать в камине тлеющие угли и накидывать на плечи шаль, чтобы не простудиться. Ночи выдавались очень суровые; казалось, что стены ветхой постройки были сделаны из тонкой бумаги, оттого лютые вихри, признавая её поражение перед ними, залетали в двери и непрочные ставни, туша разведенный огонь. Однако мне не доставляло труда возобновлять его пламя, потому как ночью я практически не спала. Мой уставший мозг забыл, что такое отдых, открыв врата кошмарным сновидениям. Мне снились разные сны. Некоторые повторялись чаще, некоторые реже, но все они были об Эдварде. Один сон мучил меня еженощно. Игры моего разума поистине были безбожны, что наталкивало меня на неприятное открытие — в моем подсознании таились свирепые демоны, которые отнюдь не собирались меня покидать.       Мне виделось, что я снова нахожусь в Торнфильде, в той библиотеке, где в последний раз мы беседовали с мистером Рочестером — этот день не изгладился из памяти, а наоборот закрепился, вылившись в бесконечное его повторение. В гостиной горел камин, но меня пробирал могильный холод, будто тело мое лежало в глухом склепе; свечи освещали стены, но я была окружена кромешным мраком. Но вдруг передо мной возникал сладостный облик, он протягивал ко мне руки, зовя с собой; он произносил вещи, которые я хотела слышать; однако даже здесь я была непреклонна и не поддавалась воздействию. Я кричала ему: «Вы обманули, обманули меня, мистер Рочестер! Скажите, как я могу послушать вас теперь?! Ах, почему вы не рассказали всё раньше? Почему вы не доверились мне и моей любви?! Неужели я не заслужила хоть крупицы вашего уважения?!». Его лицо искажалось болью и гневом, и он кричал мне в ответ, пытаясь поймать мой призрачный лик: «Я сделал ошибку, пытаясь обмануть тебя, но я боялся упрямства, которое есть в твоём характере, боялся привитых тебе предрассудков, прежде чем рискнуть на откровенные разговоры, я хотел, чтобы ты стала моей! Моей, Джен!». И он хватал меня, прижимая к своему горячему и сильному телу, и я, пытаясь вырваться из этих желанных объятий, слушала беспощадный приговор: «Никогда, никогда не встречал я создания более хрупкого и более непобедимого! В руке моей она, как тростник, я мог бы согнуть её двумя пальцами; но какой толк, если бы я согнул её, если бы я растерзал, раздавил её? Загляните в эти глаза, перед вами существо решительное, неукротимое, свободное! Оно глядит на меня не только с отвагой, но с суровым торжеством. Как бы я не поступил с его клеткой, я не могу поймать его, это своевольное, прекрасное создание! Если я уничтожу, если я разрушу его хрупкую тюрьму, мое насилие только освободит пленницу. Я могу завоевать её дом, но она убежит до того, как я успею назвать себя хозяином её обители. А я хочу именно тебя, о дух, со всей твоей волей и энергией, мужеством и чистотой тебя хочу я, а не только твою хрупкую обитель, твое слабое тело…». И когда я уже почти высвобождалась, мой взгляд неизменно падал на его грудь: из зияющей глубокой раны бурным потоком бежала кровь, как горная река с прорвавшейся в ней плотиной. И я смотрела на свои руки: они были в крови, как и острое лезвие ножа, зажатого в моих пальцах; над моей головой нависали тёмные тени, предвещая страшную беду, и я в ужасе роняла нож на пол. Развернувшись, я бежала прочь из этого места, но словно погруженная в тягучую жидкость, вязкую болотную трясину, застывала на месте, не в силах бороться с давлением. А голос надсадно кричал мне в след: «О Джен, моя надежда, моя любовь, моя жизнь!..»       Захлебываясь горькими слезами и задыхаясь, каждый раз я просыпалась в холодном поту, судорожно рыдая и пытаясь остановить моë помешательство! Я тянулась к ставшему привычным стакану на тумбе, делала глоток живительной воды, остужающей мой больной разум, а потом подняв глаза к потолку, я спрашивала: «Господи! За что ты посылаешь нам такие мучения?! Быть может, ты хочешь преподать мне урок? Быть может, я должна притупить чувство собственного достоинства, сбить свою гордость и стать никем? Но ведь, подобно мотыльку, я полечу на заветный огонёк, и от меня не останется ничего! Неужели утолив свою жажду и постигнув благоденствие в грехе, вычеркнув предрассудки и все моральные законы, я исполню твою волю?!» И спустя мгновенье, сквозь угрюмые каменные арки, я слышала громовой ответ: «Все испытания даются нам по силам. И если Эдварду выпало нести это бремя в одиночку, он должен с достоинством пройти с ним, вручив свою судьбу в руки Господа, а не вершить самосуд, пойдя на поводу у своего эгоизма. Джейн Эйр, на фоне всей Вселенной ты — лишь песчинка и не имеешь права вмешиваться в Божий замысел, ты червь и бессильна перед Ним, ибо Он мудрее всех мудрецов и сильнее всех сильных мира». И как бы моё сердце не разрывалось на части, мне не оставалось ничего другого, как склонить свою голову и отступить.       Так я существовала последние месяцы, терзаемая муками совести и вины, погруженная в оковы сомнений по поводу верности выбранной мной дороги — унылой, одинокой дороги, однако — убеждала я себя — дороги, что сохраняла меня, в дорогой мне чистой свободе и честности по отношению ко всем.       А между тем, декабрь вошёл в свои законные права. Лучи солнца стали холоднее, одним своим светом, подобно губящим глазам Горгон замораживая хрупкие веточки полевых вязов или лепестки нежных фрезий. Нежданный циклон, обрушившийся на Англию и принёсший снежные метели, обсуждался крестьянами ещё долго; однако снег всё же стаял, обнажив недружелюбный пейзаж и ещё больше оттенив его ущербность.       Я шла по знакомой колее, разбитой часто проезжающими по ней повозками и телегами. Вдалеке брезжил мягкий персиковый рассвет; безоблачное бледное небо обещало ясный день, хотя, как известно, такие дни зимой как раз выдаются особенно зябкими. Местность в этом графстве была совсем одичавшей, безлюдной. Казалось, что брести по эти бесконечным равнинам могли лишь табуны мустангов и стада покинутых своим пастухом овец; я же, каким-то немыслимым образом затесавшаяся в подобную картину, теперь смотрелась бы среди них весьма органично — слишком я была похожа на неприкаянную овечку, лишившуюся своего пастуха… по собственной воле и злому року.       Занятия в школе начинались рано, но я всегда приходила заранее, чтобы успеть прибрать класс к началу уроков. Обычно увидев за милю уже ставшим родным желтоватое строение, я ускоряла шаг, но, признаться честно, мой внутренний огонь, поддерживаемый осознанием сбывшейся давней мечты о собственной школе, уже потухал, и на смену приятному нетерпению и предвкушению, должными возникать каждый день перед моей работой, приходили усталость и непроглядная тоска. Однако теперь эта ипохондрия немного отошла. Как я говорила ранее, непредвиденный поворот судьбы нарушил тот зыбкий порядок, который мне удалось установить. Сейчас я находилась в подвешенном состоянии, мечась среди открывающихся путей: да, я могла воспользоваться своим наследством сполна, отказаться от убогих условий жизни и совсем нелегком труде и утереть нос многим знатным дамам вроде мисс Ингрэм, обозначив своё место в обществе. Но кроме презрения к подобному рода самоутверждениям, я чувствовала, что от моего любимого друга мне всё ещё грозила такая же опасность, как раньше — я знала, что он продолжает меня искать; если же нет, то в конце концов я бы сдалась — он действовал на меня так, как вест-индская саррацения действует на мушку, привлекая терпким ягодным ароматом своего нектара, но заманивая в смертельную ловушку.       Предаваясь таким размышлениям, я успокоилась и укрепила свое решение остаться на месте сельской учительницы какое-то время, пока окончательно не определюсь с моим будущим.       Уже вскоре, согнувшись над партами и прекрасными головами моих учениц, я объясняла простые правила грамматики, делала болезненные для них замечания по поводу неопрятности тетрадей и одаривала заслуженной похвалой. Кстати, все девочки без исключения стали делать успехи, но одну из них, Агнесс Элфорд, милую светлую девчушку с красивыми лазуритовыми глазами, я выделяла среди прочих. С самого начала я отметила в ней большее стремление к учёбе и удивительный талант к рисованию, поэтому предложила ей отдельно заниматься после уроков. Мне было жаль оставлять неразвитыми необычные для этой глуши способности, и я никогда не простила бы себе равнодушия. Но, кроме того, она очень сильно напоминала мне Адель. Сколько бы я не старалась отгонять от себя мысли о Торнфильдхолле, видно, у судьбы были иные планы — я хваталась за любые напоминания, как утопающий пытается схватиться за хилую соломинку, и старалась продлить эти недолгие мгновенья.       Сегодня же я отпустила Агнесс пораньше, потому что чувствовала себя очень плохо. Видимо, стойкость моего организма перед испытаниями природных стихий на этот раз уступила место злополучной болезни. «Ночная стужа не прошла даром, — думала я, — всё-таки я простудилась, и судя по всему серьёзно». С утра я не так ощущала слабость и ломоту в теле, потому не отменила занятий; сейчас я поняла свою ошибку и корила за беспечность к своему здоровью.       Проводив Агнес до калитки, я тепло попрощалась с ней, а сама задержалась, ощущая нарастающий упадок сил — голова стала неясной, мысли помутились, а свинцовые веки, закрывающиеся с каждой минутой сильнее, начали перетягивать всё внимание на себя. Но мне нельзя было расклеиваться сейчас. Борясь с нахлынувшей вялостью, я постаралась прибрать класс, чтобы со спокойной совестью уйти на покой и дать себе несколько дней на лечение. Протерев доску и приступив к столу, вдруг в окне я заметила приближающегося всадника и сразу узнала Сент-Джона — у него была своеобразная манера держаться в седле, оттого его было сложно перепутать с кем-то ещё. Моё томительное ожидание через пару минут вознаградилось: я была удостоена как всегда сдержанной улыбкой и вежливым кивком кузена.       — Добрый вечер, мисс Эйр.       — Здравствуйте, Сент-Джон. Какой неожиданный визит!       — Разве неожиданный? — ответил он, разогревая руки и вешая шляпу на вешалку.       — Даже очень. И это удача, что вы застали меня здесь, я уже собиралась уходить.       — Я возвращался с дневной службы и решил срезать путь до дома, а проезжая мимо школы, увидел свет. Мне не составило труда догадаться, что вы с вашим отменным трудолюбием до сих пор заняты делом.       В его присутствии я привыкла ощущать себя как этот тёсаный стул, стоящий сейчас за моей спиной или, например, вот этот шкаф, служащий прекрасным хранилищем для книг — словом, предметом мебели, на который никто обычно не обращает внимания. Но он изменил себе, окинув меня удивлённым взглядом и спросив:       — Вы очень неважно выглядите сегодня. Вы случайно не больны?       — Честно говоря, мне приятно ваше беспокойство, — ответила я, — я в самом деле немного приболела. Предполагаю, что выстуженный коттедж сыграл со мной злую шутку.       — Что ж, в таком случае, вам стоило бы поскорее вернуться домой и послать за врачом. Я не хотел бы вас задерживать.       — О, что вы! Пожалуйста, присаживайтесь. Не волнуйтесь, я не настолько слаба.       Он с сомнением оглядел меня, потом всё же разделся и сел за ближайшую ко мне парту. Он заставил меня ещё раз убедиться в правдивости его слов насчёт собственной холодности и чёрствости — пускай в последнее время он немного поменял своё отношение ко мне, и всё же его абсолютно не заботили наши родственные узы, безразличие и даже смешное пренебрежение, с которыми он держал себя со мной (да и не только) и к которым, надо сказать, я уже привыкла, никуда не делись. Но я не держала на него обиды и зла, наоборот я прониклась к нему какой-то своеобразной симпатией, как к человеку честному к себе и преданному своей высокой миссии. Однако сколько бы я не рассматривала его совершенные черты лица, какую бы оценку не давала его личностным качествам, ни одно его достоинство не пробуждало во мне тёплых чувств и не грело сердце. Подобно высеченной изо льда прекрасной скульптуре, он отталкивал этой идеальностью; необыкновенно безучастный, в отличие от того, к кому стремилась моя душа, он был неприступен, как средневековый бастион. Но я уважала его за святую веру в благость поставленной цели, и не могла судить его за нечеловеческую недоступность — он как нельзя лучше подходил на отведенную для себя роль священника, а капля эмоций могла дать течь в палубе его корабля, потянув на дно, ибо страсть была способна погубить его душу, а истинная любовь ко всему живому была чужда его природе.       — Что-то случилось? — наконец решилась спросить я, после некоторых слов учтивости.       — Как печально, что для встречи с кузиной непременно необходима веская причина, — улыбнулся он и продолжил, — на улице очень похолодало, а у вас здесь тепло. Призовите на помощь ваше милосердие и позвольте странствующему путнику немного обогреться.       Я улыбнулась ему в ответ.       — Не сердитесь, Сент-Джон. Наверное, я так привыкла получать от вас новости при каждой нашей встрече, что теперь странно видеть вас при иных обстоятельствах.       Он обвёл глазами окружающую обстановку и даже слегка поморщился, хотя и попытался это скрыть. Затем его взгляд остановился на мне. С момента нашего знакомства я часто замечала эти странные взгляды, выражающие не интерес, потому как подлинный интерес я могла отличить, но хладнокровное оценивание. Подобные взоры вызывали во мне отторжение, хотя бы потому, что ощущения они дарили не из приятных — будто находясь под зорким оком учителя, я постоянно сдавала непонятный мне экзамен.       — Всё-таки одна новость у меня для вас есть. Вы знаете, что через два дня открывается рождественская ярмарка в **С? Мэри и Диана хотят продать там свои картины. Я, как верный посол, передаю вам их приглашение поехать с ними.       — О, это чудесно! Я с радостью их сопровожу. Конечно, сама я не собираюсь ничего продавать, но в такой компании мне будет очень приятно находиться. Кстати, я хотела предупредить вас, я хочу немного изменить интерьер в доме, подкупить кое-какую мебель. Мне как раз выдается хороший шанс. Вы же не против моей самовольности, Сент-Джон?       — Мне абсолютно безразлично, как вы хотите разнообразить свою жизнь. Разве что попрошу быть вас более чуткой к обстановке. Это старинный фамильный коттедж. Не превращайте его в женский магазин или лавку со всякой ерундой.       Его необъяснимое недовольство передалось и мне. Я сказала ему:       — Не беспокойтесь, я нисколько не испорчу его и буду очень аккуратной. Но если вы не доверяете моему вкусу — пожалуйста, я не буду ничего делать.       — Дело здесь не во вкусе, мисс Эйр, — замялся он, — видите ли, я безмерно люблю своих сестёр, естественно так, как я понимаю это слово — я ценю их и наслаждаюсь их обществом; однако в них есть и то, что я не одобряю, а именно тяга к этим бессмысленным вещам, наподобие различных удобств и избытка роскоши. Признаюсь, мне не нравится, что они прививают и вам эти мещанские привычки. Прислушайтесь к моему совету, мисс Эйр: не забивайте свою голову бренными предметами, есть стремления куда более возвышенные и значимые.       — Я нисколько не намерена развращать свою душу подобными вещами, и меня не так легко завлечь в праздную жизнь. А даже если бы это было так, то это вас никоем образом не касалось, — довольно резко отозвалась я, о чём сразу же пожалела.       Меня пробрал озноб, и я потеплее укуталась в шаль, в то время как Сент-Джон придирчиво осмотрел меня с ног до головы, еле заметно покачав головой.       — Хм, я полагал, что вы более крепки здоровьем и можете противостоять такой мелочи, как неустроенность быта. Комфорт преходящ, и меньше всего я хотел, чтобы вы были зависимы от него.       — К счастью или сожалению, я обычная девушка и не претендую на бычью силу и выносливость. Ваши слова, Сент-Джон, звучат почти как обвинение. В чём дело, дорогой кузен?       — Я слышу в вашем тоне раздражение, Джейн. Вы сегодня как никогда остры на язык и обидчивы. Но потерпите меня ещё немного, в конце концов, вы сами предложили мне остаться. И я не имел цели оскорбить вас — лишь констатировал факт.       — Извините меня, мистер Риверс.       — Мисс Эйр, — задумчиво продолжил он, — я припоминаю, что при нашем последнем разговоре вы выразили желание продолжать здесь работу до поиска подходящей кандидатуры на это место. Вы не изменили своего решения?       — Как раз сегодня утром я думала над этим, и поверьте, не то, чтобы не изменила его, а даже укрепилась в нём. С вашего позволения, я хотела бы остаться здесь подольше. Я очень привязалась к своим ученицам, уверена, что и они ко мне тоже.       — Я не хозяин вам, и вы вправе делать всё, что пожелаете. Особенно теперь, когда наше с сёстрами материальное положение в некотором роде зависит от вас… Но, признаюсь, меня восхищает ваша непоколебимость и твердость вопреки сложившейся ситуации. Редко встретишь в женщине эти мужские качества.       — Мне странно слышать это от вас, Сент-Джон. Я думаю, огромная ошибка разделять качества человека по половой принадлежности.       — А я так не считаю, Джейн. Кроме того, я убеждён, что в этом заключается порядок, которого стремится достичь религия. Совокупность в вас черт характера, в большинстве своем присущих мужчинам, ничего более, чем исключение из правил. Это не плохо и не хорошо, однако это ещё раз доказывает вашу уникальность, отличие от других, — тут он поднялся из-за стола, мыслями находясь явно дальше наших слов, и начал прохаживаться, — впрочем, здесь я не совсем точно выразился — это весьма и весьма хорошо в данном случае.       — О каком случае речь?       Он не ответил.       — Знаете, вы удивительным образом сочетаете в себе смесь женских христианских добродетелей (я говорю сейчас о вашем смирении, жертвенности и доброте, когда разделили своё состояние поровну между нами, хотя имели полное право на обладание немалой суммой); а между тем, принципиальностью, верностью, невозмутимостью перед выпадающими на вас испытаниями вы не уступаете ни одному святому мужу.       — Мне становится неловко, Сент-Джон. К чему сейчас эти сомнительные восхваления моих достоинств?       — Сомнительные… Вот вы меня и одарили новой загадкой: я не могу понять, гордыня ли в вас говорит это или истинная скромность?       — Это не очень справедливо. До этих пор я, кажется, была с вами предельно честна. Я не имею склонности к нелепому жеманству.       Мне начинала надоедать его двусмысленность, но я продолжала стойко отбрасывать закрадывающиеся подозрения; мне казалось, что в нём ещё осталась та доля жалости, если не ко мне, то хотя бы к обычному живому существу, которая остановила бы его от продолжения этого диалога.       Я взглянула в окно, начиналась настоящая непогода. Одиноко стоящие деревья сгибались под напором ветра, но снега не было; на крыше что-то гремело, возможно, вихрь раскачивал деревянные балки. Я встретилась с ледяным взором Сент-Джона. Он подошел ближе ко мне, но заметив глобус на столе, не преминул раскрутить его, устремив всё внимание на желтую бумагу с расплывающимися буквами.       — Страстность — большой недостаток, мисс Эйр, а в вас её хоть отбавляй… — наконец вымолвил он, — смотрите, вот здесь, — он остановил вращающийся шар и поставил указательный палец на небольшой кусок суши, зовущийся Ост-Индией, — я проведу остаток своих дней, неся волю нашего отца и его учения безумцам, дикарям, язычникам, заблуждающимся и потерянным. Отсчёт моей новой жизни начнется через каких-нибудь несколько месяцев. Время, как песок, ускользает из моих пальцев с невероятной скоростью. Признаюсь, последний месяц меня тревожит одна мысль, я хотел бы поделиться с вами ей: я начинаю сомневаться, что смогу найти достойную спутницу для моей миссии.       Он замолчал. Воцарившаяся тишина давила на меня. Моё воспалённое под действием болезни сознание ещё могло соображать, и я понимала, что Сент-Джон пытается склонить меня к чему-то страшному, что сломало бы мою жизнь окончательно, разрушило бы ту жалкую постройку, которую я слепила, из того, что было мне доступно, разбросало бы её камни, не оставляя и призрачных шансов на восстановление.       — Как вы думаете, мисс Эйр, мне удастся решить эту проблему?       — На всё воля бога, Сент-Джон. Что касается меня… я желаю вам этого от всего сердца.       — Очень любезно с вашей стороны. Но…       — Вы не передумали насчёт мисс Оливер? Может быть, она…       — Мисс Оливер! Мисс Оливер…! — внезапно воскликнул он, и я впервые рассмотрела на его лице волнение, — Джейн, что вы несёте! Мисс Оливер! Этот пышущий, благоухающий цветок! Даже отбросив предрассудки, в конце концов, она не сможет, она не справится с этой ношей — эта стезя не для неё. Ей должны быть знакомы наслаждения и спокойствие, земные удовольствия и счастье, а лишения её погубят! Вы, Джейн, о вас я говорил всё это время — вы единственная подходящая женщина. Да, в вас присутствуют некоторые изъяны, но они несущественны и их легко можно исправить, я сам берусь помочь вам в этом — я ручаюсь, что стану вашим наставником и другом; в остальном же — вы соответствуете всем критериям сестры милосердия. Ваше истинное предназначение заключается…       — Значит, по-вашему, моя стезя — это лишения и страдания?! — перебила я, не в силах больше выносить его жестокость, — почему, Сент-Джон?! Разве я не заслуживаю счастья? Разве я не человек?!       Маятник часов, отбивающий мерный ритм, стал отдавать звонкими ударами в моей голове. Всё больше я погружалась в странный гипноз, и моя шея переставала держать тяжелую голову. Дикая лань, загнанная в ловушку преследующими её гончими, и та бы чувствовала себя свободнее, чем сейчас ощущала себя я. Паника, охватившая меня, была мучительнее болезненного состояния, и слова Сент-Джона превратились в далёкое эхо, заглушаемое стуком моего сердца, а тревога сковала цепями мои конечности.       — Остыньте, Джейн! Послушайте, вы заблуждаетесь: вам кажется, что вам нравится увлекаться предметами столь ничтожными, недостойными вас. Ответьте, вам не жаль тратить свою жизнь напрасно, прозябая среди старых учебников и тетрадей, среди мечтаний и удовольствий, колеблющих и выводящих из равновесия, сбивающих с истинного пути? Мирские радости, удовлетворяющие низкие потребности, так не подходят вам, разве вы этого не чувствуете? Я вернусь к тому, что вы сказали, — продолжал он, — вы сознательно тешете себя иллюзиями, а это сравни греху, Джейн, ведь по сути своей ваше поведение называется трусостью. Вы отнюдь не обычная женщина, и прекрасно это знаете, но тем не менее смеете пренебрегать даром Господа. Посмотрите на себя и согласитесь со мной — вы созданы для труда, не для любви. Бог обделил вас внешней привлекательностью, но щедро одарил другим, тем, что наверняка должно стать стимулом послушаться меня и принять моё предложение — станьте моим товарищем, Джейн, женой миссионера, чтобы нести свет в тёмные непросвещённые умы. Я зову вас с собой в Ост-Индию не из собственной прихоти, а для служение великой, благой цели…       Никогда, читатель, никогда в жизни я не чувствовала себя такой униженной, такой страшно забытой и покинутой всеми! Никому я не пожелаю прочувствовать это на собственной шкуре! Своё спасение я видела сейчас только в Боге, и призывала через него к своему Я, чтобы оно подсказало мне верную дорогу. И вдруг на тёмном небосводе вместе с моей звездой вспыхнула другая, больше и ярче; она зажглась, освещая мрак и я оказалась внутри поражающего своей величественностью луча; с прежней верой в добро и одновременной болью забилось моё сердце, воскресив перед взором любимый образ, связь с которым была неразрывна с самого начала; слёзы навернулись у меня на глазах, когда поверх «вы созданы для труда, не для любви», я услышала страстный ответ:       «Ты права, Джен, зачем нам думать о прошлом, когда настоящее настолько лучше, а будущее настолько светлей?.. После юности и зрелых лет, проведенных в невыразимой тоске и печальном одиночестве, я, наконец, впервые встретил то существо, которое могу любить, — я встретил тебя. К тебе меня влечет неудержимо, ты мое лучшее я, мой добрый ангел. Я привязан к тебе глубоко и крепко, считаю тебя доброй, талантливой, прелестной. В моем сердце живет благоговейная и глубокая страсть. Она заставляет меня тянуться к тебе, как к источнику моей жизни, учит познавать в тебе цель и смысл моего существования и, горя чистым и ярким пламенем, сливает нас обоих в одно!.. …Ты не придёшь ко мне? Ты не хочешь быть моей утешительницей, моей спасительницей! Моя бесконечная любовь, моя нестерпимая тоска, моя горячая молитва — всё это для тебя ничто?!..»       Пускай фон молвил холодным тембром приговора, мне казалось, я воскликнула в пустоту, ибо слезы застилали передо мной мир:       — Кто вы такой, чтобы давать мне подобную оценку?! Разве я механическое приспособление, чтобы быть созданной для труда? Вы не имеете права утверждать эту чушь! О, как вы несчастны! Мне так вас жаль! Как мне вас жаль! Вы никогда не сможете познать настоящую любовь, потому что не способны на неё! Никогда ваше сердце не дрогнет в волнении и не узнает чувства, угодного Богу, сотворенного для возрождения человека из праха!       — Джейн, вы ведёте себя неприлично! — долетали до меня обрывки фраз, — вы сошли с ума…!       »… Джен, моя любимая крошка (так я буду звать тебя, ибо так оно и есть), ты не знаешь, о чем говоришь, и опять неверно судишь обо мне: не потому я ненавижу ее, что она безумна, — будь ты безумна, разве бы я ненавидел тебя?       — Думаю, что да, сэр.       — Тогда ты ошибаешься, и ты меня совсем не знаешь, не знаешь, на какую любовь я способен. Каждая частица твоей плоти так же дорога мне, как моя собственная: в болезни и в страданиях она все равно мне дорога. Душа твоя для меня бесценное сокровище, и если бы она заболела, она все равно оставалась бы моим сокровищем; если бы ты неистовствовала, я держал бы тебя в своих объятиях, а не надел бы на тебя смирительную рубашку. Твое прикосновение, даже в припадке безумия, имело бы все ту же прелесть для меня. Если бы ты набросилась на меня с такой же яростью, как эта женщина сегодня утром, я обнял бы тебя не только нежно, но и горячо. Я бы не отстранился от тебя с отвращением, и в твои тихие минуты у тебя не было бы иного стража, иной сиделки, кроме меня. Я был бы всегда возле тебя и ходил бы за тобой с неутомимой нежностью, даже если бы ты никогда не улыбнулась мне, и не уставал бы смотреть в твои глаза, если бы даже они не узнавали меня…»       — Неужели Богу так противна любовь, что вы всеми силами бежите от неё?! Но это ваш выбор, и судья вам только всевышний! Никогда я не стану разделять с вами этот тоскливый, лишенный стольких радостей путь! Я тоже имею право на счастье и хочу быть любимой, я свободный человек со свободной волей!..       — … да вы вся горите! У вас лихорадка…!       Я не помню, что говорила ему в порыве гнева, и не знаю, чем закончилась моя тирада; я провалилась в сгущающуюся темноту, перестав слышать голоса, пытающиеся пробиться сквозь шум завывающего ветра.       Меня окружал дремучий лес. Густые кроны елей, нависающих мрачными сводами и скрывающих последние лучи солнца, перемежались с хилыми деревцами — они чахли на глазах, превращаясь в безжизненные высушенные палочки с облетевшей листвой. Несмотря на сырой и туманный пейзаж, раскалённый воздух раздирал горло и трахею. Земля вокруг была выжжена, ни один звук не трогал слух — нехитрый кров для насекомых и грызунов был уничтожен, тем самым уничтожив и их.       Озираясь в неприветливых дебрях, я увидела как из-за исполинского ствола многовековой сосны вылетел огненный шар; он остановился напротив моего лица на расстоянии метра, а потом резко отпрянув, скрылся среди деревьев. Что-то дрогнуло в моей груди; этот маленький болотный огонёк вёл меня за собой и будто призывал не бояться того, что ждало меня там, в глубине. И я последовала за ним. Пробираясь сквозь бурелом и колючки, я старалась догнать мой светящийся маячок, знающий путь в этих чудовищно тоскливых видениях. Чем дальше я шла, тем труднее мне становилось дышать; чёрный дым, источник которого до сих пор оставался мне неизвестен, сгущался и душил — я ощущала кольцо его лап на своей шее, сжимающееся сильнее с каждым моим шагом. Но вот я вышла на открытую местность из затхлого полумрака и то, что я увидела, читатель, повергло меня в ужас!       Мистер Рочестер, вымазанный в саже и копоти, стоял ко мне полубоком; он отчаянно пытался бороться с оплетающими его руки и туловище стеблями ядовитого плюща, но они не давали ему продыху; он вязнул в смолистой жидкости, источающей едкий запах.       Охватившая меня дрожь мешала собраться с мыслями, да я и не знала, чем я могла ему помочь! Моё бессилие меня убивало, я чувствовала себя никчемной, жалкой былинкой в сравнении с природным неистовством. На его лице не отражалось страдания, но его уязвимость и беспомощность, я видела это, обрекала его на мучения! И этот крохотный огонёк, что всё время был рядом и словно наблюдал за нами со стороны, внезапно метнулся к смолистой черной луже, высекши губительную искру, и трава вокруг его ступней занялась оранжевыми язычками пламени, мгновенно перекинувшись на ткань его брюк.       — Эдвард! — яростно закричала я и кинулась к нему.       Он наконец заметил меня; мы посмотрели друг на друга, и в его глазах застыла бесконечная печаль, но не было ни намёка на страх. Я разрывалась на части, не имея возможности к нему подступиться, металась из стороны в стороны в надежде найти хоть какой-нибудь выход! Но огонь не переставал его жечь — он сгорал заживо, но был безмолвен, будто немой. Он смотрел на меня с невыносимой обречённостью, и не зная более, у кого искать поддержки и защиты, я с горечью выкрикнула:       — Эдвард! Нет! Боже! Помоги ему!       И, я не знаю, читатель, как описать то, что я испытала, но вдруг звонкое горное эхо разнеслось по долине:       — Дорогая моя! Не бойся за меня! Я найду тебя!       С чем сравнить эту силу и мощь, с которым родной баритон поколебал окружающее меня пространство? Нет, читатель, я не смогу это описать, но скажу одно — разом с моего сердца слетела вся тяжесть, воздух перестал теснить мне лёгкие, позволив сделать долгожданный полный вдох. С чувством неизъяснимого исполненного долга я наконец расслабилась, взглянув выше его головы — над Эдвардом сиял белый яркий луч. И я поняла, что моя молитва в припадке безумия была услышана.

***

      Январь и февраль, которые стали для меня одним бесконечно тянущимся днём, я пролежала в постели с горячкой. Мои урывочные воспоминания об этих месяцах не складываются в цельную картину. Мне кажется, что дух мой блуждал всё это время в каких-то мирах, не привязанный к телу, и не мог выйти к нему из странных сменяющихся лабиринтов.       Я стала поправляться только ближе к марту благодаря заботам Дианы и Мэри. Они были очень добры, во второй раз взяв на себя опеку надо мной. Я чувствовала себя неловко от этой вынужденной помощи, но сколько бы я не убеждала их, что дальше смогу заботиться о себе сама, живя у себя в коттедже, они были непреклонны — кажется, я впервые прочитала на кротких прекрасных лицах упрямство, с которым состязаться была не в силах. Часто во время наших обыденных бесед они рассказывали о событиях, пронесшихся мимо меня тусклой каруселью образов; а однажды упомянули о первых часах моей болезни, о моём жарком бреде, который не давал им покоя ночами и, что было для меня открытием, Сент-Джону тоже. «Но что здесь странного?» — задавалась я вопросом. Волей-неволей он был моей единственной связью с тем, о ком тревога моя укреплялась с каждым днём, о ком болело сердце, ноющей, незатихающей болью, по кому я тосковала неудержимо и самозабвенно; он единственный мог знать что-то о мистере Рочестере, или во всяком случае, попытаться навести справки. Однако с того вечера мы ни разу не оставались наедине и не говорили друг другу ни слова, поэтому просить его об одолжениях было глупой затеей.       В этот день погода была настроена исцелять и радовать глаз — стояло весеннее солнечное утро. Небо было таким, какое обычно бывает ранней весной в Северо-Восточной Англии: насыщенно голубое оно было усеяно белёсыми разводами, разворачивающимися на мили в сторону запада. Птичьи трели не умолкали, и даже сквозь закрытые ставни были слышны их пение и свист, возвещающие о начале нового цикла года.       Позавтракав в компании Дианы и Мэри и покорно выслушав их комплименты по поводу моего лучистого вида (надо сказать, что проснулась я действительно в чудесном настроении и чувствовала себя гораздо лучше), я вышла в парк; они же решили попрактиковаться в немецкой грамматике и обрубили на корню моё предложение вместе прогуляться, хотя пренебрегать таким тёплым днём на мой взгляд было просто преступлением.       Прогуливаясь по уютному саду, что сейчас цвёл особенно пышно, гипнотизируя взор неестественно яркой зеленью молодых побегов каштанов и лип, меня вдруг охватила какая-то грусть. Ветер, подувший с океана принёс с собой вкус горечи разлуки, и я пожалела, что созерцать расцвет жизни мне приходится в одиночестве; чем дальше я шла, тем больше отдалялась от того, что было мне по-настоящему дорого.       Часто я размышляла над тем, почему мистер Рочестер должен нести этот тяжкий крест, доставляющий муки всем; вот и сейчас я подумала об этом. «Неужели это карма, завещанная его родителем и братом? Отчего бог допустил тот обман, которому подвергся Эдвард, и почему теперь все должны страдать?!».       Из этих мыслей меня вывел оклик:       — Мисс Эйр, подождите!       Это был Сент-Джон. Он выглядел необыкновенно взволнованным, что я определила ещё издалека по его нервной походке; он приблизился.       — Здравствуйте, Джейн!       — Добрый день, Сент-Джон!       Мы обменялись кое-какими любезностями; он отметил, что я хорошо выгляжу, и я не преминула сделать то же самое, потому что лицо его и вправду свежо и особенно красиво. Пускай мы толком не говорили друг с другом почти два месяца, сейчас я чувствовала себя очень непринуждённо, будто наша ссора была идиотской выдумкой. Внезапно он улыбнулся, сказав:       — Джейн, давайте пройдёмся. Мне есть, что вам сказать, и признаться честно, оттягивать это я не имею желания.       Мы неспешно двинулись в глубь парка. На мгновенье мне показалось, что он вновь хочет вернуться к разговору, так жестоко прерванному мной тогда, но я тут же отмела эти мысли; по его отрешенному виду было понятно, что гложет его нечто иное и не связанное с темой собственного брака.       — Я вижу, вы чем-то обеспокоены? Надеюсь, вы не думаете, что я настолько самонадеян и глуп, что собираюсь возобновить наш давний разговор? Успокойтесь, мисс Эйр, я не намерен посягать на вашу свободу, которой вы так дорожите.       — Я совершенно так не думаю, мистер Риверс.       — Рад это слышать. Во всяком случае, сейчас вашим утверждением вы освободили меня от обязанности принести свои извинения за слова, которые никогда не должны были прозвучать.       — Прошу вас, Сент-Джон, не обижайте меня этими любезностями и холодностью, они ранят меня настолько глубоко, насколько вы можете себе представить! Простите меня за те грубости, которыми я вас одарила! Я была больна и не соображала что говорю.       — Кто я такой, чтобы прощать вас, мисс Эйр? Бог простит вас, — он ненадолго задумался. — По правде сказать, Джейн, после нашего разговора я был в замешательстве и впервые не знал, как мне следует поступить. Ваши слова не тронули меня так, как вы могли того ожидать, но я размышлял над другим — я думал о вас. Зимними вечерами, стоя на коленях перед распятием, когда я особенно усиленно молился и за себя, и за вас, и за своих сестер, мои мысли невольно возвращались к нашему с вами общему секрету, в который я намеренно не посвящал никого. Вы понимаете о чём я говорю?       — Полагаю, что вы говорите о мистере Рочестере…? — сказала я, стараясь быть более равнодушной, но дрогнувший голос стал мне предателем.       — Верно, Джейн. Удивительно, но именно во время чтения канонов, в моей голове возникали образы, от которых я не мог отмахнуться; в другом случае я мог бы сказать, что они были как надоедливые комары, летним знойным вечером летающие возле лакомого кусочка и старающиеся его облепить и высосать кровь. Однако я не смею хулить откровения, и потому с особым трепетом относился к этим, на первый взгляд, безумным идеям…       — Сент-Джон?       — Быть может, в ваших словах тогда была своя правда… Я не стану спорить с этим субъективным видением моей личности, ибо сам не живу в иллюзиях по поводу своей святости. Но знаете, Джейн, в те моменты, о которых я вам поведал сейчас, я ощущал небывалый эмоциональный подъём; что-то в моём сердце откликалось в ответ на терзающие голову мысли, что я почти верил в собственную непорочность и мягкость, и я чувствовал, будто должен сделать для вас какое-то добро, добро, касающееся вашей глубокой привязанности, которая, как вы выразились, моё сердце познать не способно; будто сам Господь призывал меня поддаться душевной слабости, чтобы наконец встать на ступень выше, чем я нахожусь сейчас…       — Скажите честно, вы что-то знаете о мистере Рочестере? — прервала я этот поток излияний.       — Да, Джейн. Я навёл о нём справки.       — Пожалуйста, дорогой кузен, не мучайте меня неведением! Где он? Что с ним? Чем он живет теперь? Будьте милосерднее, умоляю вас, Сент-Джон! — воскликнула я, теряя терпение.       — Я расскажу вам всё, что мне удалось узнать, но попрошу вас об одном — не очаровывайтесь моей добротой, потому как моей выгоды в этом столько же, сколько и вашей: с моей стороны я исполню долг, который обязан исполнить; вы же получите интересующую вас информацию.       Вы ожидаете услышать новое имя в этой истории? Я вас несколько огорчу — его не будет. Мне достаточно было ещё раз обратиться к поверенному Бриггсу, чтобы узнать все детали обстоятельств, и он сообщил мне весьма печальную новость — около двух месяцев назад Торнфильдхолл полностью сгорел в пожаре.       — Как! Сент-Джон, скажите, что это ошибка! Это неправда!       — Как бы вам не хотелось считать это ложью, это так. Вы очень взволнованы, мисс Эйр; смотрите, вот скамейка, присядьте. Это не все, о чём мне известно. Этот пожар был не случайностью, вы и сами, Джейн, это понимаете. Жена мистера Рочестера, эта бедная сумасшедшая Берта Мейзон, подожгла дом, пока слуги почили ангельским сном. Однако… судьба не была к ней благосклонна — она сама погибла в этой суматохе, сорвавшись с крыши горящего здания.       — Господи!       — Тут и правда следует помянуть Господа, Джейн: больше жертв не было, вопреки масштабам пожара. Слуги успели выбраться до обрушения остов.       — Но что же с мистером Рочестером?!       — С мистером Рочестером? Что ж, до сих пор не понятно, что конкретно тогда произошло, но насколько я понял из рассказа мистера Бриггса, мистера Рочестера не было в ту ночь в доме вообще.       — О, слава Богу!       — Вы рано радуетесь, Джейн. Да, дело по этому вопросу было закрыто, но странностей от этого не уменьшается, и они все говорят отнюдь не в пользу мистера Рочестера. Видите ли, несколько месяцев подряд, вплоть до того рокового дня, он практически безвылазно проживал в своём поместье, что ему, надо отметить, совершенно несвойственно; есть и документальные подтверждения этого. Но по удивительному совпадению именно в тот вечер его не оказалось в доме. Вам не кажется это странным?       — Что вы хотите этим сказать? Вы думаете мистер Рочестер специально мог устроить поджёг? Сент-Джон, это же абсурд!       — Это сказали вы, мисс Эйр, не я. Но, раз мы говорим откровенно, то согласитесь, что у него были веские причины хотя бы не предотвращать этот пожар… Беспочвенные подозрения и обвинения не входили в мои планы, я лишь хотел дать вам пищу для размышлений, прежде чем толкать вас в объятия этого человека. Я даю вам выбор, Джейн, последствия которого будут лежать не на мне. — Моё сердце готово было выпрыгнуть из груди, когда я поняла, что через миг услышу то, что так желала знать последние месяцы; Сент-Джон впервые посмотрел на меня открыто, не уводя взгляда, и его губы тронула лёгкая улыбка, — но поглядите, кажется, вы целиком поглощены мыслью об этом долгожданном воссоединении, я вижу это по вашим глазам, и даже предугадываю вопрос, который сейчас вы так жаждете задать; вы хотите спросить, где сейчас мистер Рочестер? Это уже не тайна — в настоящий момент он проживает в своём втором фамильном поместье в Ферндине, в этой глуши; но живёт он почти отшельником, лишь с несколькими слугами, и с тех пор в свете не появлялся. Это всё, что я знаю, мисс Эйр.       Больше не в силах сдерживаться от воспылавшей в моей груди любовью ко всему миру, который в этот момент был пропущен через призму моего счастья и воодушевления, забыв все условности, я бросилась на шею моему кузену.       — Сент-Джон! Вы не представляете, что вы для меня сделали! Вы заново вдохнули в меня жизнь! Господь да благословит вас за это благодеяние! — поцеловала я его в щёку.       — Да будет так, Джейн, да будет так. И всё-таки обдумайте ваше решение ещё раз на свежую голову, пока без оглядки не кинулись на зов страсти.       — О, это не страсть, мой милый брат, — улыбнулась я ему, — это любовь.       В Ферндин я приехала рано утром, на следующий день. Моя внезапная поездка вызвала немало удивления у Дианы и Мэри, но как истинные леди они не стали ни о чем расспрашивать, хотя наверняка обо всём догадываясь. Я ехала в экипаже, чувствуя, что за всю свою жизнь я не делала ничего настолько правильного: я посадила в душе семена упования и чаяний, как посадил свои волшебные бобы Джек, и с каждой потрёпанной деревянной табличкой обозначения расстояния, они взращивались быстрее и быстрее, желая достигнуть пушистых облаков. Опасения, которые на долю секунды вселил в меня Сент-Джон своими безосновательными предположениями, больше ко мне не возвращались; и если ты думаешь, читатель, что мою веру в порядочность мистера Рочестера было бы так легко поколебать, то ты плохо меня знаешь — я не на минуту не сомневалась в чистоте его рук; то была нелепая случайность, которую вскоре я собиралась прояснить.       Дверь мне открыли Ли и Джон, ещё издали заметив незнакомую карету. Каково же было их ошеломление, когда они увидели меня; на их лицах застыла эмоция, которая, пожалуй, возникает при встрече с привидением, но скоро они уже вовсю болтали со мной, и я не могла сдержать радостного смеха от такой тёплой встречи. Я попросила их не говорить хозяину о моём приезде, чтобы сделать сюрприз; они отнеслись к подобной затее с недоверием, однако спорить не стали, а вместо этого дали распоряжения ещё одной служанке — Мери, показать мне свободную комнату.       На мою удачу, мистера Рочестера я не встретила даже аккуратно исследуя некоторые комнаты этого небольшого, в сравнении с Торнфильдом, неубранного должным образом дома; когда же я поинтересовалась, где он, то Мери сказала:       — Возможно, сейчас он заперся в библиотеке, мисс, как делает последние несколько месяцев. Вы знаете, он стал совершенно невыносимым мизантропом: почти ни с кем не разговаривает, никого к себе не подпускает ближе, чем на три метра. Бедную миссис Фэйрфакс рассчитал! Вы знаете, — она наклонилась к моему уху и прошептала, — у нас уже поговаривают, что он умом тронулся!       — Ну, это только слухи, Мери. Я уверена, что всё не так серьёзно.       — Посмотрим, мисс Эйр.

***

      Вечер был похож на один из тех, что когда-то наступали в Торнфильдхолле. Солнце, уже убегающее за горизонт, пробивалось сквозь рваное покрывало облаков, проходясь теплыми розовыми лучами по холмам, виднеющимся вдали, верхушкам дубов и вязов и готовящимся ко сну бутонам роз. Порыв тихого нежного ветра прошептал мне слова надежды, когда я ступила на нехоженую тропу под ветвями бука. Я видела, что несколько мгновений назад по этой же дорожке твёрдыми шагами прошел мистер Рочестер, держа в руках какую-то маленькую книжку, вероятно, записную. У меня было много времени изучить его привычки и склонности, и я догадывалась, что сегодня его настроение более меланхолично, чем бывало обычно.       Я чувствовала, что мои щёки пылают, и глаза блестят болезненным огнём, но запретила себе поворачивать назад; мои рёбра превратились в удушливую темницу, пленник которой рвался на свободу, простор, и обязательно вырвался бы, не будь её прутья так прочны. Словом, меня охватывало жуткое волнение, однако желанный магнит тянул к себе, и сопротивляться этому было бессмысленно.       Я шагнула в неясное будущее. Эдвард сидел на зеленеющем пяточке под сенью жимолости и вглядывался в алеющую полосу горизонта. О, читатель! Быть может, тот, кто увидел бы его впервые в том состоянии, в котором он был теперь, не заметил бы ничего особенного. Разве что отметил бы грубую суровость черт и задумчивость. Но я, выучившая каждое выражение, каждую морщинку на его лице, с горечью уловила глубокую печаль и скорбь. Я вышла из тени и встала неподалеку, боясь нарушить покой этого места и человека, находившегося в его владениях. Вдруг он обернулся на меня, мы встретились взглядами; и эта печаль, поразившая меня своей натуральностью и безжизненностью, какой-то усталой обречённостью, сверкнула молнией в его черных глазах. Он молча отвернулся, поджав губы и вернув взор на горизонт. Но через время тихо заговорил, будто сам с собой.       — О, дух, я знаю, что ты будешь мучить меня всю оставшуюся жизнь. Куда бы я не подался, где бы не захотел скрыться, ты будешь следовать по моим стопам неуловимым видением. Ты, подобно путеводной нити, будешь голосом моей совести, моим беспристрастным судьёй и страшным напоминанием о ничтожном малодушии, рабом которого я стал вопреки здравому смыслу!       Моё сердце заныло от боли, как если бы в нем вспороли ржавым ножом старую рану, однако я подошла к нему и присела к его ногам, оказавшись так близко, что слышала его дыхание.       — Мистер Рочестер, посмотрите на меня. Я реальна и сижу рядом с вами. Я обещала, что никогда не покину вас, и больше этого не сделаю.       Он развернулся ко мне, оглядев со странной нежностью, и помедлив, неожиданно обнял, прижав мою голову к своей груди.       — Я чувствовал, что, в конце концов, сойду с ума. Проклятие, лежащее на мне столько лет неподъёмным смердящим грузом, отравляющим ядовитыми испарениями разум, пустило корни в самые недра моего существа. Да, добрая фея, которая непостижимым образом сняла его своими созидающими силами и колдовством, освободила это существо от вечных кандалов, я говорю фея, потому как воля небес кажется недостойной такого грешника, и всë же не смогла спасти рассудок. Но я не посмею винить прекрасную фею — это не её ноша и не еë ответственность… — Он отстранил меня, аккуратно приглаживая мои растрепанные волосы, смотря в глаза, и задумчиво продолжил, — а может быть, в этом и крылся её волшебный план…? И теперь, придя ко мне в эфире, она безмолвно вопрошает: «Идëм со мной, страждущая и заблудшая душа, я выведу тебя к свету и поселюсь с тобой в прекрасной стране, где никому не знакомы горе и скорби, и где всегда царят мир и любовь!».       Я была в растерянности и не знала, что думать. Он был не в себе, полностью поглощенный терзающими мыслями, и глядя на него, некогда сильного, устрашающего своей мощью, своей особенной осознанностью и ясностью ума, мне хотелось умереть. И я не вызываю жалости на себя — моя вина была слишком глубока для подобной снисходительности, но я лишь повествую о самых горьких минутах, которые когда-либо выпадали на мою долю. Я не успела сказать ни слова, как он вскочил с земли, начав бродить в стороны, и вдруг закричал, распугивая несчастных птиц, вьющих гнездо в терновнике:       — Но что толку с таким остервенением вкушать это безумие! Какой смысл во сне наяву?! Я не желаю превращаться в ходячий труп, чье существование налагает невыносимые оковы на других! О Боже! И вы, святые и проклятые, я обращаюсь к вам, услышьте меня! — крикнул он, содрогая пространство, — когда уже я смогу распрощаться с этой ненавистной оболочкой, удерживающей в мире человеческой грязи, и наконец присоединиться к той чистой душе, чей зов уберёг меня от мученической смерти?!       — Сэр, успокойтесь, прошу вас! — не помня себя, я подлетела к нему, стараясь привести его в чувства, — опомнитесь!       — Убирайся! Убирайся к чёрту, о обманчивый облик, иллюзия! Ты не она! Она слишком милосердна, чтобы так издеваться надо мной!       — Эдвард! Я здесь, я жива!       Но он не слышал меня, пытаясь оттолкнуть. Может быть, сейчас я поступила бы по-другому, чем тогда, возможно, я бы продолжала взывать его к благоразумию. Но тогда мои нервы были на пределе — я готова была упасть в обморок; однако моих сил всё же хватило на то, чтобы отвесить ему звонкую пощёчину. На мгновенье он оторопел, морщинки на его лбу немного разгладились, и в глазах мелькнула отрадная мне искра разума. А затем, словно выйдя из бредового дурмана, он простонал с надрывом беспомощности:       — Джен… Джен, Джен, Джен!.. — и позволив себя обнять, он зарыдал.       Я опущу наши мгновенья слабости; наши признания; наши ласковые слова, которыми мы готовы были осыпать друг друга и вновь заставившие меня улыбаться после стольких месяцев разлуки. Солнечный диск почти скрылся с небосвода, оставляя тоненькую подсвеченную полоску, но мы всё ещё продолжали сидеть на том же месте.       — Я оплакивал тебя, Джен, можешь ли ты это понять? Жестокая! Жестокая! Черкнуть пару строк, не сообщая ни о чем, только слова «со мной всё хорошо», это так сложно, Джен? Я искал тебя, а заходил лишь в тупик, моя бедная девочка! Но даже если бы ты сгинула в какой-нибудь топи или канаве, от тебя ведь не осталось бы и следа!       — О, сэр, я уже представляю, что вы, как разъяренный лев, мечетесь по дому из угла в угол, поднимая на ноги всю округу графства, — шутливо разбавляла я его укоры.       — И тебе хватает совести смеяться надо мной! Не смей произносить больше ни слова, лукавый эльф, ты терзаешь мне сердце!       — Что же это такое, мистер Рочестер, я не узнаю вас! — с упрëком крикнула я, — куда делся тот толстокожий и саркастичный джентльмен, покоривший меня? Если вы сейчас продолжите вести себя как никому ненужное, обездоленное создание, я уйду отсюда, закроюсь в своей комнате, и, клянусь вам, вы не увидите меня до завтрашнего утра!       — Дерзкая девчонка! Я слышу знакомые нотки маленького тирана, любящего манипулировать чувствами. Что ж, мне стоило догадаться о развитии этого едва ли не порочного пристрастия и всё ещё раз тщательно обдумать, прежде чем предлагать выходить замуж, — и с толикой язвительного раздражения добавил, — поди прочь, Джен, иначе ты окончательно выведешь меня из себя.       И резко отстранившись от моего дорогого хозяина, не обращая внимания на его восклики «Джен!» и попытки меня остановить, я со смехом побежала в дом, а там и в комнату, специально выделенной для меня Мери. Я ликовала и была счастлива. «Отлично, — думала я, — вызывать его гнев и дразнить кажется лучшей идеей, приходившей мне на ум. Пусть он лучше немного побесится и понегодует, чем будет проливать крокодильи слёзы и причитать о страданиях его Джен». Не знаю, читатель, что ждало бы меня, будь сумасшествие Эдварда окончательным и серьезным, и не хочу об этом думать, но скорее всего, я бы тихо умерла в заботах о нём, завещав остатки своего состояния моим сестрам и брату. Сейчас же я ощущала небывалый прилив сил и сброшенный с души камень, и будущее, которое было для меня размыто и туманно, как раннее утро на севере Англии, стало приобретать определенные очертания и формы.       На следующий день утром я спустилась в столовую. Мистер Рочестер уже был там, отдавая распоряжения о моём размещении, расспрашивал тех немногих слуг, которые пользовались его расположением, о моём состоянии и находился в крайнем возбуждении — сидеть на одном месте, видимо, было для него настоящей пыткой. Мери как раз подавала завтрак, когда я осмелилась перейти порог комнаты.       — Мери, скажите мне, вы когда-нибудь видели настолько несносное, упрямое существо? Кажется, у него в крови злить, насмехаться и распалять до состояния агонии! Ему нет равных на этом поприще! — воскликнул он со своей особенной улыбкой.       Когда Мери удалилась, он сорвался с места и заключил меня в объятия, целуя в щеки, лоб, веки и нос. И я отвечала ему лаской, читатель, без укоров совести и задетой гордости. Вскоре прилив его нежности несколько спал, он решил устроить мне допрос.       — Дженет, вы расскажете мне сейчас всё от начала до конца. О вашем побеге, о лишениях, которые вы испытали (а вы их испытали, можете не убеждать меня в обратном), в конце концов, о том, где вы всё это время жили, чёрт возьми! Ведь вы жили у хороших людей, не так ли, Джен?       За завтраком я посвятила его в события моей жизни, произошедшие за несколько месяцев. Я старалась сглаживать углы и смягчать оттенки в описаниях особенно болезненных моментов, которые могли вызвать в нём ненужное сейчас волнение, хотя и то, что я осторожно доносила до него, кажется, производило сильное впечатление, раня его в самое сердце. Описывая жизнь в Мурхаузе, я не могла не доставить себе удовольствия немножко поиграть и с ним и вызвать в нем ревность в отношении Сент-Джона, потому я намеренно излишне спокойно, а иногда и приукрашивая, выставляла на показ все достоинства моего прекрасного кузена, очаровавшие меня.       — Я не верю вам, Джен! Вы просто издеваетесь надо мной! — горячо сказал мистер Рочестер и резко встал, выйдя в центр передо мной, с грозным триумфом на лице, — взгляните на меня. Взгляните на меня, я вам говорю!       В цепких выразительных глазах, смотревших сейчас из-под низких бровей и пытающихся выследить старательно размытые наметки моих эмоций, проскочила прежняя надменность и желчная ирония. Расправив плечи (хотя его осанка и без этого была примером эталона), он сделал пару оборотов вокруг себя, наверняка не ожидая лестных слов в свой адрес, но подавляя завидной уверенностью. Я же не стушевалась; меня наоборот повеселила такая реакция, а вместе с тем его непримиримый вид рассерженного дракона привлекал непомерно.       — Ну и что вы теперь скажете? Я думаю, вам следует лучше оформить свои взгляды и предпочтения. Описывая этого молодого пленительного Феба, сошедшего с картин Санти или Ботичелли, вы забываете о том, что говорите с отнюдь неравнодушным к вам Гефестом! Зная вас слишком хорошо, я расцениваю это как нарочную попытку уколоть моё эго и наказывать меня самым недостойным образом. Слышите, Джен? Я не верю вам ни на грош!       — Мистер Рочестер, неужели вы думаете я буду умалять его добродетели, угождая вам и теша ваше самолюбие?       — В таком случае, я не смею вас больше задерживать, Дженет, — уязвлённо отозвался он. — Теперь, как вы выразились некоторое время назад, богатая и независимая женщина с пятью тысячами фунтов в кармане, а значит, в ваших руках сосредоточилась немалая власть, и вы можете притязать на руку и сердце любого порядочного джентльмена!       — Сэр, прекратите дуться! Я не могла не сыграть с вами в такую же игру, в которую когда-то играли вы со мной! — смеясь, отвечала я. — Поверьте, я ни на секунду не забывала вас, мистер Рочестер. Я всегда принадлежала только вам.       — Хитрая девочка, умеющая вовремя отступить и обворожить своей мудрой мягкостью и снисхождением к сварливому нраву старого друга, — глядя мне в глаза, ласково сказал он, — но послушайте, вы говорите, что всегда принадлежали только мне, так ли оно, Джен?       — Совершенно так.       — И вы бы, согласились, если бы я посмел ещё раз…       — Согласилась бы на что, сэр? — озорно спросила я.       — Джен, скажите, вы простили меня? Вы простили мне эгоизм и подлость, которыми я так оскорбил вас тогда?       — Я давно простила вас, сэр, и не хочу вспоминать тёмные времена.       — И вы согласны выйти за меня замуж?       — Да, Эдвард. Я согласна.       Стоит ли писать о последующих днях, когда мой жених буквально всполошил всё сонное царство в Ферндине вестью о своей свадьбе? Вся природа, все люди, будто окутанные чарами сильнейшего мага и пребывавшие в состоянии вечной дремоты и покоя, проснулись, ожили и искренне радовались за своего хозяина и меня, бегая по всевозможным поручениям. После пожара в Торнфильде, состояние мистера Рочестера значительно уменьшилось, но несмотря на это он до сих пор считался одним из самых богатых людей графства, а потому пользовался безусловным уважением и всеми преимуществами такого положения.       Мы вновь съездили с ним в Лондон, где он скупил добрую половину магазинов тканей и украшений, не слушая моих уговоров этого не делать — он решил включить свою ослиную упертость и даже деспотизм и воспользоваться правами человека, когда-то несправедливо жестоко обиженного и угнетенного. На это я с улыбкой промолчала, уступая своевольному характеру. О моих собственных деньгах он и слышать не хотел, и посоветовал открыть счет на моё имя и беречь их до надобности. Я решила, что это вполне разумно, поэтому так и сделала.       Шли последние приготовления к свадьбе. Вечер накануне памятного дня мы провели вместе. Глухие стены особняка давили на меня своим былым величием, не давая продыху и свободы, и я предложила Эдварду прогуляться на лоне природы, к тому же, ночь наступала удивительно ясная, а воздух был тёпел и сух. Он убедил меня одеться потеплее, чтобы я не продрогла, объясняя это переменчивыми ветрами континента, хотя сам вышел в легком костюме из сукна, но спорить и возражать я не хотела. Блистая открывшемся после месяцев забвения красноречием, он пылко рассказывал мне о странах, в которых бывал раньше, посвящал в планы по поводу нашей дальнейшей жизни и объяснялся, объяснялся, объяснялся…       — Джен, вы верите в мистику? — внезапно спросил он, когда мы сели на старую скамью под тень раскидистого орешника, — впрочем, не утруждайтесь ответом, я сам вам скажу — совершенно определённо столь обворожительно рациональный ум сейчас усмехается: «Болтайте о чëм угодно, мистер Рочестер, но мне нет никакой надобности вникать в подобную ерунду, когда настоящая, казалось бы, обычная жизнь — череда необъяснимых явлений, которые ещё предстоит разгадать». Я прав, Джен? — помедлив, он неожиданно прищурился и задорно проговорил, — достаточно вспомнить, как нелюбезно вы приняли ту несчастную старую женщину, всего-навсего желающую заработать себе на кусок хлеба! Ей пришлось прямо-таки выпрашивать у вас жалкий соверен. О, это было очень жестоко, мой маленький скептик!       — Все гадалки — мошенницы, мистер Рочестер, и вам это очень хорошо известно. К тому же, не стоит давить мою на жалость — в подкладе другого одеяния у неë наверняка оказалась лишняя сотня фунтов!       — Не стану спорить, Джен. Ваша развитая логика как всегда сковала прочную непрерывную цепь, интересным, но вполне объяснимым образом приведшую в мой карман. — и продолжил с озорной улыбкой, — мой банкир, из Лондона, как раз упоминал, что скоро отправится на заслуженный покой, стало быть, вы хотите занять его место, Дженет?       — Моё место подле вас, сэр, но только в качестве вашей жены. Если вы ещё, конечно, не передумали.       Внезапно его вид посмурнел, как если бы на чистое, безоблачное небо разом набежали низкие фиолетовые тучи, грозя пролить свои крупные слёзы; он задумался на какое-то время, вызвав у меня неприятную смесь смятения и напряжения. Однако вскоре произнёс:       — «Пути Господни неисповедимы» … Воистину так. Я никогда не захочу и не посмею отказаться от моей любимой спасительницы. Ты — моя спасительница. Знаешь об этом?       — Знаю, сэр, — ласково отозвалась я.       — Вот так вот, Джен: стоит тебе сказать два слова своим нежным голосом, подобному лучам летнего солнца, и я превращаюсь в сливочное масло, тающее под ними… Под своим «знаю, сэр» ты, вероятно, подразумеваешь избавление меня от мук в зловонной полыхающей яме, в которой бы я неизбежно оказался, следуя пути без тебя, и это безусловно так, мой маленький друг. Но я имею в виду другое.       — Что же вы имеете в виду?       — Я хочу рассказать тебе одну историю… — тут от спохватился, — ты не слишком устала, Джен? Завтра важный день, тебе несомненно хочется отдохнуть.       — Нет, мистер Рочестер. Мне приятно вас слушать. Рассказывайте.       — Что ж, весьма лестно, мисс Эйр. Мисс Эйр… Нет, это звучит подвешено, так далёко, будто между нами раскинулись мили бурных вод Атлантики, погребающих под собой все мои надежды, планы, мечты. В то время, как я могу тебя осязать, видеть, обонять, я могу называть тебя только миссис Рочестер, в крайнем случае — будущая миссис Рочестер. Как ты считаешь?       — Я не испытываю большего удовольствия, когда вы зовете меня именно так…       — Что ж, будущая миссис Рочестер, я постараюсь быть краток и не слишком утомлять тебя ненужными подробностями. Я обещал себе не возвращаться к этой теме, однако молчать я не привык.       После того, как ты покинула меня, Джен, я был в отчаянии. Я не буду вдаваться в детали, но одна мысль о твоем непроглядном одиночестве и трудностях, с которыми тебе придётся столкнуться за пределами порога Торнфильда, приводила меня в ужас. Подумать только, ты не оставила ничего, кроме чертовых драгоценностей и одежды, — ни одной зацепки, ни единой возможности тебе помочь…! Но что об этом вспоминать… Недели тянулись вечность, я погрузился в беспросветную тоску, и ни одна живая душа не смогла бы воскресить во мне тягу к жизни. Не суди меня, Джен, но я был на грани помешательства, и боюсь, что если бы я действительно сошёл с ума, мне ничего бы не стоило наложить на себя руки.       Позже всë изменилось; я тогда много размышлял о своей жизни и пришёл к непреложной истине. Я не хотел расстраивать и вгонять в тихую искреннюю скорбь праведный дух, которого я пламенно и бесконечно люблю, к которому я и по сей час стремлюсь хоть немного приблизиться добродетелями и стать равным ему; я считал, что ты мертва, но надеялся, что ты, подобно ангелу, будешь наблюдать за моей оставшейся короткой дорогой и наставлять меня (и Бог тому свидетель, это была правда). Я уверовал, Джен. Я стал чтить волю небесного отца и не хотел подводить его веру в то доброе начало, которое во мне ещё оставалось, наконец излечившись от безумной мысли, запятнавшей бы меня самым страшным грехом. — Прервав свою речь, он задумчиво вздохнул. — Он послал на нас обоих это тяжкое испытание, которое, как ни странно, ещё больше упрочнило нашу связь. Мой мелкий страх разрыва тонкой нити, протянувшейся между нашими сердцами, был смешон, Дженет; она вопреки невзгодам превратилась в крепкий канат. Это ли не подтверждение божественного вмешательства…? О, Джен! Я благодарю Всемогущего за его милость и счастье, которое он мне подарил…       Но я отвлёкся. В один из самых тёмных и мрачных вечеров, когда прошло месяцев пять после твоего побега, я сидел в библиотеке перед камином в старом поместье, созерцая вид из окна. Погода стояла отвратительная, надвигалась страшная буря, и воздух был накалён до предела — короче говоря, небесные силы сговорились против своих детей и намеревались свершить кару, которую все папы и аббаты так страстно ждали и продолжают ждать. В те минуты я думал о тебе, моя любимая Джен, отметал от себя тревожные мысли по поводу твоей судьбы и, не поверишь, молился. Я молился кратко, но с верой фанатика.       И вдруг я услышал, ты сейчас подумаешь, что я окончательно потерял рассудок и, наверное, так оно и было, но я услышал голос. Голос, который я не перепутал бы среди тысяч других — нежный, близкий, испуганный. Он прозвенел в тягучей атмосфере родной мелодией:       «Эдвард! Нет! Боже! Помоги ему!»       Он застиг меня врасплох, и не сдержавшись, я закричал ему в ответ, кажется, вслух, со всей горечью, что разливалась по моему организму: «Дорогая моя! Не бойся за меня! Я найду тебя!»       — Как! Вы в самом деле сказали это?       — О да, Джен. Я спятил, но спятил добровольно и желанно. Дальше я помню только то, что седлал свою лошадь и помчался вон из этого проклятого дома. Я не знаю, какова была моя цель, но мне казалось, что я найду тебя или, в худшем случае, твоё тело. Я ехал по верещатникам, утопающих во мгле, окрестным холмам; потом я заехал в какие-то торфяники, и чуть не увяз в ледяном болоте, но все же смог выбраться из него. Я был абсолютно разбитый, уставший, объятый безнадёжным душевным мраком и безысходностью, когда повернул обратно домой.       Ещё издали я увидел подвижное оранжевое пятно, освещающее земли на милю вокруг, и толпящихся возле разыгрывающегося пожара теней — они вышли из царства Аида, которое поглощал адский по своей сути огонь… Это была жуткая картина; воплощение больных фантазий животной самки, которая, как я узнал позже, и устроила это шоу.       — Мистер Рочестер, не называйте её так, хотя бы из уважения к мёртвым.       — Джен, Джен, Джен, — печально улыбнулся он, — всё в мире меняется, но неизменным остается одно — большое сердце моего маленького эльфа…       Знаешь, я никогда не считал себя излишне чувствительным к разного рода ранам, увечьям и прочим мерзостям, случающимися порой с людьми, однако взглянув на её распластавшееся, размазанное по земле тело (прости меня за подобную прямоту!), меня вывернуло наизнанку.       Он задумался ненадолго, но глубоко, сверля взглядом пространство перед ним. Он крепко держал мою ладонь, но в какой-то момент сжал её особенно сильно, видимо, забывшись в воспоминаниях. Но вскоре отойдя от настигших призраков прошлого, договорил:       — Не знаю, Джен, спас бы я Берту или нет, предоставься мне такая возможность, если бы я успел до того, как всё произошло… Пожалуй, я бы спас её только ради того, чтобы иметь право называться человеком, но, поверь, жалел бы об этом всю оставшуюся жизнь. Нет, смотря на неё, я не испытывал ничего: ни жалости, ни огорчения, ни сожаления — одно лишь отвращение вперемешку с облегчением. Я освободился от груза, от булыжника, привязанного цепями к моим ногам и затягивающего меня на дно морской впадины. Мне не в чем раскаиваться, и я не испытываю стыда за свою черствость; она отняла у меня всю молодость и чуть не отняла счастье… она чуть не забрала моего ангела-хранителя… — он оглядел меня, и нежно придержал мою ладонь, — но, Джен, родная моя, что это с тобой? Отчего же ты вся побледнела сейчас, когда я говорю о чуде и блаженстве, сошедшими, в конце концов, на наши головы? Неужели тебя это не радует?       — Мистер Рочестер, не говорите больше ничего, прошу вас, иначе я не выдержу! Я так счастлива, что с вами всё хорошо! Мне страшно подумать, что было бы, если бы вы оказались там, в ту ночь в том месте! Я бы не пережила, если бы с вами что-то случилось!       — Тише, Джен, тише, — и заключив меня в объятия, что были мне приютом и стойким укрытием от бед и разочарований, он прошептал, — чтоб мне провалиться на этом самом месте… Я и забыл, как впечатлителен мой хрупкий первоцвет, лепестки которого готовы увянуть при любом малейшем потрясении, и чего хуже — невольном кощунстве.       И пусть меня разволновали совершенно не его слова и чувства в отношении Берты, я не стала говорить истинную причину своих эмоций. Я знала, что суеверная деталь в рассказе Эдварда была не совпадением, но так грубо освещать промыслы высших сил я посчитала неблагодарностью и ненужным раскрытием светлой тайны. Я просидела на коленях мистера Рочестера ещё целый час, утопая в его ласке и поцелуях. Впервые за эти дни в уголках его проницательных глаз я рассмотрела радостные морщинки, а в голосе слышалось неподдельное, однако еще сдерживаемое веселье и торжество. Мы нежно простились на ночь и разошлись по своим комнатам.       Утро выдалось чудесным и очень солнечным, мне кажется, лучи светила никогда не трогали стен и залов этого дома так смело, как сейчас. Рано позавтракав, мы пошли в приходскую церковь и обвенчались в присутствии пастора и нашего незримого отца.       Остаток дня прошел спокойно, в негромком праздновании, на которое мистер Рочестер решился пригласить и мою дорогую миссис Фэйрфакс, и любимую мной Адель, буквально варварски вытащенную из пансиона (однако радости её не было предела). Вечером, когда все стали расходиться по своим комнатам, а мы остались в гостиной, Эдвард исполнил мне пару романсов, и слушать его глубокий бархатный голос доставляло мне невероятное удовольствие.       Но что же мне делать, читатель? Затронув последующее событие вскользь, я буду не честна по отношению к себе, ведь не выражу того, что заставило меня ещё больше проникнуться любовью к Эдварду. А описав подробно, рискую навесить на себя ярлык непристойной и вульгарной особы, не имеющей никакого стыда и приличия.       Но вот, тщательно обдумав всё, я выношу себя на общественный суд, поддавшись исключительно желанию раскрыть со всех сторон образ моего мужа.       Комната мистера Рочестера была погружена в глубокие сумерки, когда мы вошли туда после весьма скромного, но такого желанного празднования нашей свадьбы. Он не отпустил бы меня ни на сантиметр от себя, и хотя я шутливо говорила ему что-то вроде «я же не дикая птица, чтобы упорхнуть от вас, сэр», он только отвечал:       — Один раз упорхнула, моя голубка, навеки поселив страх в истерзанной душе хозяина. Но ведь не будешь ты так жестока сейчас, чтобы запретить мне хоть на несколько часов посадить тебя в золотую клетку и поухаживать за тобой, как за райской птицей?       Бледный лунный месяц разливал свой свет на окружающие предметы, оттеняя и будто усиливая впечатления сегодняшнего вечера и наступающей ночи.       С моей стороны может показаться слишком безответственным то обстоятельство, когда я всячески старалась отметать мысли об отношениях мужа и жены, пусть и наступление таковых в моей жизни рано или поздно было неизбежно; я не хотела думать о том, что будет после того, как мы с Эдвардом поженимся. Я знала о брачной ночи супругов по разговорам и догадкам девочек из Ловудской школы и пары книг, но не больше. И теперь, осматриваясь в нашей спальне, я чувствовала себя нелепо, растерянно и легкомысленно в большей степени от того, что не приложила ровным счётом никаких усилий для своего просвещения.       Воспользовавшись тем, что Эдвард решил зажечь свечу и выпустил из мёртвой хватки мою ладонь, я прошла к трюмо, стоящему около окна.       Если говорить чистосердечно, не кривя душой — я боялась неизвестности. Как бы я не боготворила мистера Рочестера, как бы им не восхищалась и как бы не доверяла, в моей душе с каждой минутой разрасталось отравляющее чувство тревоги. Я искренне надеюсь, что ты не будешь упрекать меня в этом, читатель. Посуди сам: жёсткость, характерная горячей личности моего дорогого хозяина, его перепады настроения, эмоциональность, страстность, а ко всему прочему, опытность и неукротимый огонь, идущий вразрез с моей внешней холодностью и спокойствием, могли невольно заглушить голос его разума. Не подумай, я говорю это без осуждения или неприязни! Я всего лишь констатирую факт вспыльчивости и непредсказуемости его характера, свидетелем которого становилась тысячи раз. Выражаясь проще, читатель, я испытывала перед Эдвардом не страх, но робость.       Вглядываясь в своё отражение — теперь мне были милы сердцу и белое сатиновое платье, и прекрасно убранная причёска — я увидела неспешно приближающийся силуэт. Он подошёл ко мне со спины, аккуратно обняв за плечи, и теперь наша разница в росте и комплекции была видна особенно сильно. Я хотела обернуться, но он удержал меня на месте, оглаживая предплечья и размеренно опускаясь к кистям… А затем неожиданно начал распускать мои волосы. Одну за одной он вытягивал шпильки из уложенного пучка, пока каштановые локоны не рассы́пались по плечам, придавая моему обыкновенно сдержанному виду квакерши непривычную лёгкость и раскованность.       Не смея больше сопротивляться своим страхам, я развернулась к нему, ища его объятий, которые были мне так необходимы — я нуждалась в успокоении, в его ласке, в его мягкости. И он прижал меня к сердцу, гладя по голове, но потом приподнял мой подбородок.       — Джен… когда-то давно в своей исповеди я опустился до недопустимых откровений с таким нежным и чувствительным созданием, как ты. Будь моя воля и несущественная важность разговора, я бы вернулся в тот момент и отрезал себе язык. — Сделав паузу, он взволнованно оглядел меня и тихо добавил, — кори, осуждай меня с присущей тебе очаровательной строгостью и принципиальностью, но молю об одном, Дженет, не бойся меня и не думай, что я способен на какие-то дурные вещи в отношении женщин… в отношении тебя, мой маленький эльф.       Он ненадолго замолчал, провёл ладонью по моим распущенным волосам, приглаживая витки кудрей, и прошептал:       — Я люблю тебя больше всего на свете. Прикажи мне уйти, и я уйду.       — Пожалуйста… не уходи, — выдохнула я, и вовлеченная в жаркий поцелуй, практически забыла, как дышать.       Никогда ещё он не целовал меня так, как целовал теперь. Он медлил, растягивал такой незабываемый для меня момент, разворачивая внутри меня грозовую стихию с молниями и раскатами грома, обычно гуляющую на просторах вересковых лугов. Пленительная сила и мужественность, которой я всегда лишь слепо восхищалась, сейчас возымела на меня другой эффект, несравнимый ни с чем — он будто делился со мной своей неугасимой энергией. Без труда подхватив на руки, Эдвард отнёс меня на кровать, бережно опустив на мягкую перину.       Все, что было дальше не стоит упоминания — нет надобности описывать моë безумное стеснение, так невовремя проснувшееся в подсознании, особенно увеличившееся в размере раз в десять при восхищенных отзывах моего мужа… Я была стройна, не слишком фигуриста, поэтому никогда не считала себя «хорошенькой»… однако его взгляд, подобный пламени, что кроется в адовых безднах, вышибал из-под меня всю почву — не снося его, я уводила в сторону свой — настолько тот проникал в глубины души, вытягивая на поверхность мои пусть и несколько наивные по сравнению с тем, что происходило сейчас, но всë же желанные грëзы, которыми я была захвачена особо тоскливыми и одинокими часами… Его пальцы чутко изучали мои бëдра и талию, очерчивая контур, запоминая изгибы, пока губы беспощадно впивались в кожу на шее и груди, и скользнув ниже ещё на дюйм, наконец нежно оплетали алеющие холмики, отчего мои щëки становились почти такого же цвета…       В силу своей неопытности, я подумала, что со мной что-то не так (в понятие «не так» я вкладываю все варианты, которые могут прийти на ум), когда, помимо пылающего цветка, распускающегося где-то внизу живота, практически в панике я ощутила сильнейшую влажность между ног. И именно в этот момент, его рука будто даже непреднамеренно скользнула к моему паху, так быстро затронув те нервные окончания, которые было возможно затронуть, что я успела лишь вскрикнуть от замешательства, неловко сводя бёдра. Что это за чувство! Не передать словами, насколько приятным было, я уверена, именно его прикосновение… И все же мое смущение пока ещë находилось на одном уровне с вожделением. Потому только я до сих пор была так скованна, иначе приняла бы без задней мысли все его действия и открылась бы ему полностью, без остатка! Эдвард всегда был лидером, и в глубине души, пусть меня это порой раздражало, я любила его командный повелевающий тон, его прямолинейность... я любила его властность.       — Джейн...       И я покорилась ему, когда он вновь аккуратно отвёл ладонью мою ногу. Нашу безмолвную битву взглядами нельзя передать словами, но могу поклясться, что я практически слышала шуточный укор: "ты считаешь то, что я делаю - плохо? Не волнуйся, это не плохо, Джен. Уж в чём в чëм, а в этом я смыслю больше тебя, моя милая". А потому противиться не было смысла, когда он осторожно прошёлся там пальцами, распространив влагу дальше…       — Очень хорошо… — услышала я хриплый шёпот над ухом, заставивший меня и зардеться, и испытать без того странное, приятнейшее ощущение… — моя прелестная фея…       Я потерялась, забылась в нахлынувших волнах новых чувств. Я увидела его другую сторону — такую нежную, такую бережную — ту, которую давно мечтала лицезреть. Поразительный контраст этих качеств: угрюмости и отдачи себя, жестокости и ласковости, суровости и всепоглощающей страсти — он гармонично уживался в нём, в этом удивительном мужчине, чье имя я готова была петь каждое утро, произносить каждый день и шептать каждую ночь… В каждом его прикосновении сквозила любовь, которую он так хотел мне показать. И пусть сейчас он играл со мной, сводил с ума, я знала, что он так же навеки побеждён мной, как и я побеждена им.       — Я догадывался, что хрупкие неуловимые сильфиды так податливы и грациозны… — сквозь толщу кристально чистой воды раздался родной, сладостный голос.       Сколь сладок он был, столь и безжалостен, ведь вдруг заставил вернуться в действительность, вывел из того секундного блаженства, куда я окунулась, кажется, безвозвратно, поддавшись чарам моего любимого искусителя… И я увидела, что все это время сама двигалась навстречу бёдрами, будто подмахивала, пытаясь достичь чего-то большего… в то время как он не прикладывал никаких усилий, кроме заботливо выставленных манящих длинных пальцев… и оставляемых поцелуев то на щеке, то на мочке уха, то на подбородке, то на губах…       Какой стыд я испытала! Быть может, сейчас это покажется забавным, но мне было абсолютно не до смеха, когда подумалось, насколько мои действия откровенны, смелы, будто слишком испорчены и совершенно не свойственны моей натуре; когда показалось, что это только оттолкнет Эдварда… Я встретилась с его бездонными глазами, и словно прочитав мысли по всему моему виду, который выражал ужасное смятение, он лишь ласково ответил на безмолвный вопрос:       — Ты прекрасна, Джен.       И он был прекрасен. Не помню, сказала ли я ему это или нет, но в тот момент я точно потянулась в его объятия, жарко приникая к губам — тогда мне было проще показывать, чем произносить вслух. И отвечая глубоким затягивающим поцелуем, он понимал: я люблю его больше своей жизни. Ему не требовалось другого подтверждения — безусловно доверив ему все самое сокровенное в себе, я сказала больше, чем могла бы сказать любыми словами.       Иногда его пальцы ускоряли движение, иногда замирали, осторожно давя лишь на одну, самую чувствительную точку. Он смотрел мне в глаза, а я тонула в этой смолистой пучине, в силах лишь тяжело выдыхать и постигать блаженство в его руках… И вдруг мне показалось, что, в конце концов, я потеряю сознание от яркости захлестнувших эмоций… Он подарил мне то чувство, когда стоя на краю пропасти, ты делаешь физически необратимый шаг и начинаешь падать в тëмное ущелье; тело неподвластно ни времени, ни пространству; лёгкие сжимаются от давления и вполне объяснимой тревоги от встречи с небытием, а во всех конечностях дрожь, сковывающая и одновременно ослабляющая организм! Этот полёт настолько же бесконечен, насколько восхитителен и ужасен! И в этот миг, миг отчаяния и надежды, с губ срывается только:       — Ах! Эдвард!       — Не бойся, моя любовь, — доносится небесный глас, — отдайся чувствам.       Беспрекословно слушаясь своего повелителя, без страха и тени сомнений я отдалась… Отдалась, и внезапный мощный поток подхватил меня, разворачивая за моей спиной крылья и помогая взлететь выше облаков! Выше синевы неба, к источнику света и новой жизни, где меня встретили ласковые губы Создателя, оставляющие тёплую метку на лбу…       Это был Эдвард. Со мной, здесь — когда переплел наши пальцы, когда зарылся носом в мои непривычно растрёпанные волосы, когда оглаживал мои щеки. Он мягко отстранился, давая мне свободу и отдых. Но мне этого и не требовалось. Я не выражу в своих скромных мемуарах, какое наслаждение я испытывала от его заботы, чуткости, которой я и не ожидала вовсе, будучи слишком невежественной в подобных вещах… Однако мне хотелось, чтобы Эдвард по-настоящему стал моим мужем. И сейчас я удивлялась его самообладанию, когда, кажется, в его руках была сосредоточена вся власть надо мной — моей душой и телом, когда ему ничего не стоило взять то, чего, я знаю, он так страстно желал, хотя никогда и не смел говорить что-то по этому поводу, а тем более, предпринимать.       Но он был слишком проницателен, чтобы не понять чего я хотела. И он достигнул моего безоговорочного доверия, когда улыбнувшись и откинув мешающую прядь с моего лица, наконец соединился со мной. Я успела распознать только малую часть боли и, вероятно, вскрикнула, в то время как он тяжело выдохнул и замер на несколько секунд, опустив голову мне на плечо.       Вспоминая свои простодушные мысли на его жаркие слова «Джен. Ты должна быть моей, всецело моей!», я улыбалась, теперь уже полностью осознавая, что значит быть всецело его. И встретясь с чёрными глазами, наполненными в этот миг долгожданным облегчением и покоем, а в то же время пугающей болью, трепетом и нежностью (как странно, в нём не было прежнего огня!), я не хотела даже предполагать, что должен испытывать он сам — человек, чья жизнь многие годы вела к греховному падению и разложению души, и наконец, благодаря божественному проведению, нашедшая истинный и, нет, я не буду скромничать, единственно верный путь. Мы стали одним целым — мужем и женой, так угодными судьбе и благословлёнными ей, и наши страдания закончились. Я принимала его целиком, забыв об испытуемом дискомфорте — моя любовь к нему была слишком велика, чтобы в последствии обращать внимание на некоторую резкость и жёсткость его движений — он словно погрузился в особый транс, который я не могла и не хотела нарушать. Эдвард был хозяином моего сердца и обладал мной так, как я могла бы позволить это делать только самому желанному, самому великодушному и самому любимому хозяину.       Он крепко обнимал меня, гладя по плечам и перебирая мои волосы, пока я лежала на его груди, погрузившись в сладкую дрëму. Меня всегда безмерно радовала его особенная разговорчивость, отличающая его от многих джентльменов, с которыми я имела свой скудный опыт общения. Однако сейчас он не говорил ни слова. Я могла только догадываться о его мыслях и чувствах, и все же он несколько изумил меня, нарушив тишину:       — Джен, я не сделал тебе больно?       — Нет, Эдвард… Это… было прекрасно.       — Надеюсь, мой ангел, ты говоришь это искренне, а не в угоду мне. Моя эгоистичность заслуживает справедливого порицания, и я предпочел бы принять его от тебя, нежели от небес, потому что, клянусь всеми святыми, потеря контроля наедине с тобой определенно должна караться кем-то свыше.       — И опять, сэр, вы возносите меня до недосягаемых высот, — улыбнулась я лукаво, — я все ещё земная женщина и не намерена становиться ангелом.       — О, я запомнил какой коварной ты можешь быть, маленький чертёнок, не сомневайся. Но твоя неидеальная идеальность ещё больше ослепляет и заставляет клонить перед тобой голову.       Я приподнялась с постели, чтобы взглянуть на него, увидеть в свете холодной луны родную мне теплоту и ясность его лица; и рассмеялась, когда он со свойственным ему пылом притянул меня к своим губам.

***

      Читатель, вот моя повесть и подходит к завершению. И сейчас, держа перо в руке, я вывожу последние строки с приятной, тихой грустью, но без сожаления, ибо в отличие от конца этой истории моя счастливая жизнь только в самом начале новой и не менее увлекательной.       Манящие солнечные картины, которые Эдвард рисовал передо мной ещё в Англии, оказались сказочной реальностью. Вот уже год мы жили на юге Франции в маленьком неприметном городке Эмарг на Лазурном побережье Средиземного моря. Непривычно тёплый и мягкий климат этих широт и морской воздух благотворно действовали на моё пусть закалённое, и всё же пошатанное здоровье. От природы не отличавшаяся красотой, я действительно расцвела и просто не могла налюбоваться на себя в зеркале, и Эдвард, замечая во мне разительные перемены, не упускал ни единого случая отметить мой яркий румянец, равномерный золотистый загар и небольшой набор веса, которому в душе я несказанно была рада.       Поначалу эта страна меня смущала. Мой муж был в своей стихии — он привык путешествовать по миру, в конце концов, прожил здесь очень долгое время, досконально изучив нравы жителей; я же ощущала себя как дикий зверёк, которого вытащили из его укромного лесного убежища и заставляли привыкать к обычному домашнему существованию. Тем не менее, дом и местность, находившиеся у нас во владениях, были настолько первобытными и естественными, настолько завораживали своей живописностью, что стирали в моих глазах все недостатки светской жизни; вскоре и привязанная мне английская чопорность стала отступать, проигрывая восторгу от вида бесконечной водной глади и райских садов.       Конечно, поместье не могло сравниться размерами с Торнфильхоллом, но уютный домик, с его непривычно низкими резными окнами, покрытый белоснежной известкой, которую регулярно обновляли каждую весну и осень, утопал в зелени эвкалиптов и оливковых деревьев. Обитателей виллы Арнага насчитывалось не больше десяти человек, включающих меня с Эдвардом, нескольких слуг, кухарку, уборщика и, конечно, мою милую Адель. Вы же не думаете, что я могла еë забыть? Я не позволила оставить Адель в промозглой, сырой Англии, где лёгкая, жизнерадостная душа прирожденной француженки и неповторимая изящная прелесть её манер непременно бы зачахли, если бы совсем не погибли. Мистер Рочестер же без особых возражений и препирательств определил её в лучший пансион провинции, а на выходные она приезжала к нам. Я очень привязалась к ней и относилась, как к родной дочери; и, я думаю, она разделяла мои чувства, ведь при каждой нашей встрече лицо её сияло счастьем.       Мы с Эдвардом любили кататься верхом на рассвете, когда солнце было не знойным, а порывы ветра прохладными и бодрящими. По приезде сюда он купил мне самую покладистую и умную лошадь из всех ныне существующих, и я не преувеличиваю! Я со смехом вспоминаю, как в начале нашего знакомства боялась подойти к его Мезруру — лишь бы он меня не затоптал! Сейчас я уверенно, как и мой постоянный любимый спутник, держусь в седле своей Глории, и объезжая наши земли, мы наслаждаемся ухоженными, дивными красотами Прованса. Ах, если бы я обладала достаточным запасом слов, чтобы передать необыкновенность этого места! Но, к сожалению, тебе, читатель, остаётся довольствоваться тем малым, что с горем пополам выходит из-под моего пера.       Однако тем утром я изменила нашей устоявшейся привычке.       Я стояла у дверей спальной террасы, слушая успокаивающий шум моря, до которого было меньше полмили по крутому песчаному склону. На нём пестрела поросль молодых сосен, но их тяга к жизни была так сильна, что несмотря на непригодную для роста почву, они возвышались прямо и величественно; дальше дорожка убегала к пологому берегу, где тихие волны исполняли издревле порученную им миссию. Весь пейзаж был словно подёрнут голубо-белой пеленой, и даже светило спряталось за синими низкими тучами, видимо, не желая нарушать гармонию окружающего мира. Не вызывала такая панорама угнетения или уныния, но была в этом особая умиротворенность; как после употребления приторно-сладкого сиропа вкусовые рецепторы требовали безвкусной освежающей воды, так и после пресыщенности красочностью и вечным праздником, подобная безмятежность ложилась на сердце приятным обволакивающим осадком.       Я поймала в отражении стекла свою задумчивую улыбку. Мои мысли трудились над очередной разгадкой ночного сна и, кажется, всё ближе подходили к верному ответу. И я хочу посвятить тебя, дорогой читатель, в мой секрет, который я берегла ото всех, кроме Эдварда, ведь теперь всё осталось позади.       Мне снилось, что я стою посреди золотого поля ржи. В созревших соцветиях колосьев ослепительными бликами играло солнце, и тёплый ветер, склонявший желтые головы, лишь усиливал их перешептывание между собой. Источник света не имел конкретного объекта: казалось, что пространство подсвечивается изнутри. И я чувствовала себя частью этого лучистого мира, как бабочка, пролетевшая в тот момент мимо меня или маленький полевой цветок, сладкий медовый аромат которого притягивал к нему рои пчел и шмелей. Я шла сквозь блестящие стебли, ощущая пальцами их текстуру, пока вдали всё явственнее различались стёртые очертания высоких гор; и этот простор и приволье, этот заветный покой и благополучие рождали во мне желание петь.       Вдруг справа от меня с радостным смехом пронёсся чей-то силуэт и исчез; а затем, также неожиданно оказался с левой стороны, и наконец дал себя рассмотреть. Я встретилась с заинтересованным пытливым взглядом — на меня глядел незнакомый маленький мальчик, которому, пожалуй, было не больше четырех-пяти лет. Он был необычайно красив: его кожа была практически белоснежной, и на контрасте с ней большие чёрные глаза и волосы, цвета вороного крыла, выделялись особенно сильно. В его лице не читалось ни страха, ни беспокойства, хотя, кроме меня, рядом не было ни души. Я спросила его:       — Как ты оказался здесь один? Ты потерялся?       Малыш всё так же продолжал молчать, но в его глазах в ту ж секунду вспыхнуло милое мне любопытство, а чудесный ротик открылся в приветливой улыбке. Внезапно он выудил из-за спины сплетенный золотой венок; я догадалась, чего он ждёт, и когда наклонилась, мальчик надел мне его на голову. Он радостно захлопал в ладоши, задорно смеясь, и только я собиралась поблагодарить его, оглянулась и поняла, что вокруг уже никого не было. И я проснулась, охваченная незнакомыми мне прежде чувствами.       Эдвард мирно спал в постели и своим видом манил меня к себе. Отойдя от окна, я вновь легла понежиться в его объятиях, и он словно почувствовал это.       — Доброе утро, моя любовь.       Он ласково поцеловал меня в щёку, приобняв за талию.       — И правда, доброе.       — Посмотри на себя, Джен! Ты прямо вся светишься сегодня! Может быть, ночью твои собратья исподтишка забирали тебя в какое-нибудь звёздное путешествие или что-то в этом роде? — по-доброму усмехнулся он.       — Даже не знаю, Эдвард, возможно и так…       — «Возможно и так»? В чём же дело?       Я обдумывала следующие слова, которые в будущем изменили всю нашу жизнь.       — Ну, и что значит эта твоя загадочная улыбка, которая вот-вот выльется в смех?       — Они рассказали мне одну замечательную новость…       — Какую? — я продолжила таинственно молчать, отчего он немного нахмурился, — хватит изводить меня, Джен! Что случилось?       — Эдвард… — помедлила я, видя предвкушение в глазах напротив, — мне кажется, у нас будет ребёнок.