Изумрудные воды Венеции

Теплым августовским вечером мы приземлились в аэропорту Тревизо. Что я, что Лестер привыкли перемещаться, хорошенько представив себе, где хотим оказаться,  так что полет в громадине с мотором и крыльями поразил обоих. Я прилипла к иллюминатору, Лестер тихонько бормотал под нос «Аве Мария» и что-то про бенедиктинцев и фрукты. Уточнять я не стала - он все равно со мной не разговаривал с тех пор, как «по моей милости» из мира исчезло волшебство, а с ним и надежда вернуть ему зрение. Пока мы стояли в очереди на проверку паспортов - понятия не имею, откуда Лестер взял свой, - я размышляла, зачем он вообще согласиться ехать. Чтобы убедиться, что его родной город изменился за последние двести лет? Или наконец решить, что делать с жизнью, которая, о ужас, теперь неминуемо шла к логическому завершению? Я уткнулась в свой новенький паспорт - с портретного фото на меня смотрела светловолосая девушка с напряженными линиями у рта и взглядом таким отчаянным, будто собиралась сигануть с обрыва. Лестер был не единственным, кому предстояло определиться. Мы вышли в ночь с ароматом магнолии и нагретого асфальта. Я подтянула лямки рюкзака и огляделась. Позади нас  оранжевыми огнями мерцал аэропорт, впереди, насколько хватало глаз, лежало черное беззвездное небо. Где же вода? На остановке быстро собралась очередь из туристов. Подъехал автобус, перед ним вырос человечек с билетами в пухлой поясной сумке. Он мельком глянул на Лестера и выдал: - Ай волато бене? (ит. "Хорошо долетели?") Лестер не отреагировал. Я показала пальцами «птичку», надеясь, что он верно растолкует «два билета». Человечек усмехнулся и сунул мне в руки отпечатанные картонки. - Бон виаджио! (ит. "Хорошей дороги!") Я кивнула, взяла Лестера за локоть и подвела к приступке автобуса. Воды всё не было. Вместо нее на обочине мелькали квадратные белые домики с закрытыми на ночь ставнями. Автобус ехал небыстро - хватило времени рассмотреть цветочные горшки на узких балкончиках, простыни и носки на бельевых веревках.  Когда я уже решила, что мы свернули не в ту сторону, автобус выехал на мост, и мир тут же почернел до непроглядности. Прошло несколько мгновений, прежде чем я поняла: это безлунное небо отражается в воде. Нас высадили на привокзальной площади. Ступив на землю, Лестер замер, подставив лицо влажному теплому воздуху, в котором кроме цветов теперь слышалась соль и просмоленное дерево, потом опустился на корточки и стал перебирать крохотные камешки брусчатки. Я достала телефон, пытаясь в темноте сообразить, куда идти. - Отель где-то у моста. Пишет "десять минут от вокзала". - Этот запах... - прошелестел Лестер. Я наклонилась, чтобы лучше слышать. - Я его помню. Экран телефона запоздало мигнул смс-кой, приветствуя нас в Италии - лицо Лестера осветилось, и от неожиданности я отпрянула: по впалым щекам слепого текли слезы. Потолки в номере отеля были такие высокие, что хватило бы на два этажа. Лестер лег на свою кровать, не раздеваясь, и затих. Я натянула безразмерную футболку и тоже легла. Всю ночь я слушала, как вода тихо плещется о стены. Дом был такой старый, что, кажется, шатался от малейшего порыва ветра. В шесть поднялся сосед в смежной комнате, и я окончательно проснулась. В единственное окно уже лился бледный рассвет. Натянув джинсы и стараясь не шуметь, я выскользнула из номера.  Утренняя Венеция была великолепна. Улочки со старыми домами прореживали каналы насыщенного аквамаринового цвета, блики восходящего солнца золотом расцвечивали изумрудные волны. Это было так невероятно красиво, что несколько секунд я держалась за грудь, уговаривая себя глубоко дышать. Я кинулась обратно в отель. На ходу поздоровавшись с консьержем, понеслась по лестнице в номер и затрясла Лестер за костлявое плечо. - Просыпайся! Он открыл белесые глаза. - Что? - Вылезай из кровати. Пойдем. - Уже утро ? - Шесть часов. Лестер снова закрыл глаза. - Глубокая ночь. - Пойдем! Я почти силком вытащила его из-под одеяла и поволокла на пристань, позволив только обуться по дороге. - Куда ты меня тащишь? Я же ничего не вижу. Вера! Я остановилась, втянув в себя влажный воздух, и наконец выпустила его узкую, болезненно-худую ладонь. - Вода такого глубокого цвета, что можно утонуть в ней взглядом. Похоже, зеленые и синие водоросли ковром покрывают дно канала, но их не видно: вода плотная, как кисель. Волны маленькие и редкие, без пены. Они блестят и переливаются на солнце. - Что ты делаешь? Лестер смотрел перед собой. Черты его заострились, лицо как будто еще больше осунулось. Руки свободно висели вдоль тела, слишком длинные для рукавов его рубашки. - Если это и правда твой дом, я хочу показать тебе его. - Словами? - он презрительно скривился. - Это лучше, чем ничего! Ни слова не сказав, Лестер повернулся и, выставив перед собой руки, маленькими шажками побрел обратно в отель. Я осталась на пристани. Сделала круг, взошла и спустилась с пары невысоких каменных мостиков, под которыми плескалась вода. Повсюду были пришвартованы лодки и маленькие яхточки. Кое-где двери домов выходили к ним напрямую, без всякого выступа. Почти над каждой дверью я заметила римские цифры, - не иначе, номера домов, - а названий улиц не было вовсе. Сонные туристы уже выползали на улочки в поисках завтрака и новых впечатлений. Я постояла у ближайшего поворота, размышляя, вежливо ли завтракать одной, и повернула к отелю. Уговоры не помогали - Лестер опять зарылся под одеяло. Выходить он отказывался. - Ты не можешь провести здесь все лето! Тьфу. Все три дня. Вставай! Я трясла его, на ходу вспоминая все известные мне итальянские блюда. - Хочешь пиццу? Спагетти? Кофе! Я видела, тут все пьют кофе из крошечных чашечек! Ну! Лестер не реагировал. Тогда я попробовала крайнюю меру: - Ты больше не можешь просто представить перед собой булочку и варенье. Или что ты уже поел. Ноль реакции. - Тогда я принесу булочки сюда, - я полезла в рюкзак за кошельком. Поискала во внутренних карманах, в папке с паспортом и билетами - кошелька не было. Что за?.. По спине пробежал холодок. В кошельке лежала банковская карточка на мое имя и пара сотен евро - весь наш бюджет на эту поездку. Я вывалила содержимое рюкзака на кровать - сменное белье, чистая футболка, шорты, мужская рубашка, зарядка для телефона. Я стала судорожно вспоминать, когда доставала кошелек в последний раз. В аэропорту - точно, в аэропорту. Я купила кофе. Но это было еще до полета… Лестер заворочался и медленно, словно боясь рассыпаться, сел в кровати. - Деньги у меня. Я подскочила. - Ты что, меня обокрал? Совсем поехал? - Это ты поехала, - он вытащил из-за пояса мое помятое портмоне. - Тут же порт! Тебя обдерут, как липку. Одна шалопань… Я выхватила кошелек из его слабых пальцев. - Может, в твое время было так. Но не сейчас, - я кинула ему чистую рубашку и провела ладонью по волосам - не мешало бы причесаться. - Одевайся. Прогуляемся по реальности. В синей рубашке из мягкой ткани, свободных штанах и удобных кожаных ботинках Лестер походил на одинокого мужчину за сорок, который приехал поправить здоровье. Седые волосы, еще влажные после душа, блестели на солнце. Пальцами он крошил круассан из воздушного теста, половину отправляя в рот, половину оставляя на краю стола. Кофе навынос мы не нашли, так что пришлось засесть в кафешке на берегу лагуны. Тут пахло водорослями и солью, но впечатление это не портило. К нам подошел  престарелый мужчина в черной куртке с газетами в руках, жестом предлагая их купить. Лестер уставился в его сторону. - Что он хочет? - Он продает газеты. Ничего страшного. - Я же говорил, порт…. Я покачала головой, чувствуя потребность сказать заискивающему газетчику что-то между “спасибо” и “извините”. Накануне вечером я прочла штук пять инструкций по спасению жизни при аварийной посадке самолета и ни одной - как общаться на итальянском. - Эм… Мерси. Мужчина что-то вежливо ответил и снова протянул газеты. Я покосилась на официанта, который с отсутствующим видом убирал чашки с соседнего столика. Нахлынуло забытое чувство беспомощности - как будто я снова была без голоса. Официант не обернулся, а мужчина, пользуясь тем, что его игнорируют, положил на наш столик две свернутые газеты, случайно задев Лестера плечом – и тут он взорвался. Вытягивая гласные и помогая себе руками, он разразился такой гневной тирадой на итальянском, что на нас обернулось полулицы. Газетчик вытаращился на него и нерешительно что-то спросил. Лестер одернул полы рубашки, картинно откинул волосы за спину и поднялся. - Да Венецция! (ит. "из Венеции") - высокомерно бросил он, с нажимом протянув звонкую “ц”. Официант сплюнул под ноги, кто-то из проходящих мимо - видимо, тех, кто знал итальянский, - оценивающе рассматривал нашу скромную одежду и мой рюкзак. Я вспомнила, что Лестер говорил про порт, и, схватив его повыше локтя, поволокла в ближайшую улочку.  - Пагаре! Сеньорита!  (ит. "заплатите!") - закричал нам вслед официант. - Что он хочет? - прошептала я. Лестер, который за это время едва ли сдвинулся на полметра, хмыкнул. - Сеньорита! Полиция! - не унимался официант, семеня за нами в переднике. Улица была такой узкой, что я могла бы коснуться домов по обе ее стороны, просто раскинув руки. Накатил страх вместе с клаустрофобией, которой у меня отродясь не водилось. - Пагаре пер фаворе! (ит. "Заплатите, пожалуйста!") - требовательно повторил официант, поравнявшись с нами. - Да заплати ему уже! - не выдержал Лестер. - В реальности, если ты забыла, есть такие маленькие бумажки. Деньги называются. Вряд ли официант понял, что он сказал, но, увидев купюры, согласно закивал. Терракотовая краска на стенах облупилась, открыв старую кирпичную кладку. Я остановилась, борясь с желанием представить, каким был этот дом двести лет назад. Может, с крыльца его выходили дамы в роскошных бархатных платьях? Или вельможи в камзолах с золочеными пуговицами? Я вздохнула. Представляй-не представляй, а без волшебства все равно ничего не выйдет. Кирпич останется облезшим, поверх него не нарастет краска, из-за угла не появится элегантный мужчина с тростью. Я приложила руку Лестера к стене. - Чувствуешь? Паучьи пальцы принялись неспешно исследовать кирпичи. Лестер со знанием дела выгреб пыль и стружку из расщелины между двумя самыми крупными, поднес руку к лицу и принюхался. - Пахнет дымом, - пробормотал он. Я тоже принюхалась, но почти ничего не почувствовала, кроме аромата пиццы из кафешки рядом. - Ты здесь жил? - спросила я, радуясь, что мы снова разговариваем. Он не отвечал, прикрыв глаза и как будто к чему-то прислушиваясь. Меня осенило. - Может, твой дом еще сохранился? Помнишь адрес? Лестер побрел вперед, ведя рукой по стене. Голос его глухо звучал в лабиринте из камня: - Адрес... Это какой-то конкретный дом. Улица. Нет… Я хотел стать этим домом, стать духом, кому доступны все ходы и лазейки, тайны и сокровища, - он остановился и задрал голову к небу. Полуденное солнце блеснуло в волосах, на мгновение сделав его похожим на херувима. - Венеция была прекрасна, как Мадонна в Соборе Святого Марка. Под водой она таила в себе темницы и потайные двери, а на суше была сплошь сияние и роскошь. Я хотел  остаться здесь, - тихо повторил он. Словно в ответ на его слова от стены откололся кусок бурой краски. Вечер холодил разгоряченную кожу, выпитый кофе давно не бодрил, на плечи наваливалась усталость. Мы двигались крошечными шажками, но исходили уже, кажется, полгорода. Где-то после полудня улочки начали напоминать мне одна другую - бедные, обшарпанные, с заколоченными ставнями и облезшей краской. От воды тянуло трясиной. От обилия мостиков у меня рябило в глазах. Лестер без конца натыкался на углы домов, фотографирующих все подряд туристов и хлипкие стулья из кафешек, выставленных посередине улицы. Я выучила “пер фаворе” (ит. "пожалуйста"), “грацци” (ит. "спасибо") и “скузи” (ит. "извините") - последнее приходилось повторять особенно часто. - Может, повернем к отелю? Нам долго идти. Лестер неопределенно кивнул, подставляя лицо и шею медленно остывающему воздуху. В расстегнутой рубашке мелькнул участок бледной груди. Хотя я знала, что под ребрами у него бьется сердце, а по венам течет кровь, кожа по-прежнему казалась вырезанной из бумаги. Я сверилась с картой в телефоне и мягко повернула его за плечи в сторону нужной улицы. - А скажи, - начала я, закладывая вираж вокруг очередного туриста, который прилип к объективу камеры, - откуда ты знаешь русский? Лестер неожиданно улыбнулся. - Я думал, ты никогда не спросишь. Я приготовилась слушать долгую историю, но рассказ вышел короткий: - Матушка была фрейлиной у ее величества императрицы Екатерины Алексеевны… Сопровождала государыню, была проездом в Венеции, встретила отца и осталась. Родились мы с сестрой. Потом брат - и мама умерла. Мне от нее остались белые кудри и голубые глаза. Нас с сестрой она успела обучить родному языку. Он затих, покорно шагая за мной по брусчатке. Ноги у меня гудели, ступни немели от долгой прогулки по неровным камням. - Ты не устал? - Нет. - А есть хочешь? - Вера, я слепой, а не маленький. Какое-то время мы шли молча, петляя узкими улочками и то поднимаясь на мостики, то спускаясь с них, огибая бесконечные толпы туристов. Я так утомилась, что даже перестала без конца проверять, на месте ли кошелек. До отеля оставалась минут двадцать ходьбы, и я поняла, что больше не могу. - Давай посидим где-нибудь. Как назло, именно в этом переулке не было ни одной кафешки - или они закрылись на ночь? Я со вздохом опустилась прямо на камни и увлекла за собой Лестера. Он вытянул длинные ноги и в изнеможении прикрыл глаза. - Сейчас бы представить себе бутылку холодной воды... Я обернулась. - Сам же знаешь, что не выйдет. - И что теперь делать? Я пожала плечами. - Ну что - найдем магазинчик. Или в кафе можно спросить. - Нет, - выдохнул он. Столько усталости было в этом “нет”, что я поежилась. Из бесплотного духа, который оборачивался то франтом эпохи Ренессанса, то дипломатом в брюках со стрелками, Лестер превратился в обыкновенного человека - слепого и немощного, обреченного однажды состариться и умереть. Я вдруг поняла, что, подставив лицо последним солнечным лучам и вдыхая аромат родного города, Лестер прощался. На этот раз по-настоящему. - Прости. - Поздно, моя радость. Я сглотнула, радуясь, что он не видит моего лица. Надо было что-то сказать. “Прощай?” “Спасибо, что поделился волшебством?” Банальщина. Тут я вспомнила, что мучило меня все это время. - Пока ты не… Пока ты здесь. Скажи. Что там было с фруктами? Тонкие брови удивленно взлетели. Лестер повернул голову в мою сторону. - Что? - Там, в самолете, ты начал говорить что-то про берде… бенеди… короче, про Бенедикта и фрукты. Долгое мгновение Лестер не двигался. Сосредоточенность придала его вечно отстраненному лицу какое-то новое выражение. Кажется, Лестер недоумевал. Вдруг он расхохотался. Он смеялся всем телом: тряслись его колени, кисти рук, тощая грудная клетка под взмокшей рубашкой и даже подбородок. Лестер почти рыдал, утирая набегающие в уголках глаз слезы. - Фрукты… Пресвятая Дева Мария, Вера, ты расшевелишь даже мертвеца. Я подобралась. Ностальгию как рукой сняло. - Да что там было-то? Сам заладил: “фрукты, фрукты”. Как-то совсем по-человечески всхлипнув, Лестер вытер лицо рукавом и попробовал отдышаться. - Нет, я пожалуй еще посмотрю за тобой. Это ж надо. “Фрукты”... ______ Текст молитвы "Аве Мария" на латыни: Ave, Maria, gratiā plena; Domĭnus tecum: benedicta tu in mulierĭbus, et benedictus fructus ventris tui, Iesus. Sancta Maria, Mater Dei, ora pro nobis peccatorĭbus, nunc et in horā mortis nostrae. Amen.