touch me like defiance

      Предательские волны накатывающих эмоций, прокатившиеся по телу Дазай Осаму, были неопределённой интенсивности.       Пылающий пламенем гнев то зарождался в её груди, то так же быстро угасал.       Словно она сама не могла разобраться в собственных чувствах.       Она ещё глубже зарывается лицом в скрещенные на подушке руки, пытаясь заглушить свои мысли. Дешевые и жёсткие простыни натирают кожу, которая казалась слишком открытой. Даже бинты не могли создать достаточно прочного ограждения между ней и окружающим миром.       Не зная, куда себя деть, она сконцентрировалась на ощущении подушки, прижатой к ушам, намеренно не обращая внимания на то, как резинка юбки сжимает её талию, и свернулась на постели в позу эмбриона, словно пытаясь стать ещё меньше.       Увы, это не приносит какого-либо результата, а только напоминает ей о (почему-то) чужом восприятии своего тела — о животе, который мешает её коленам плотнее прижаться к груди, о ногах, которые кажутся полнее, но она не может объяснить, почему её наряд так странно на ней смотрится. По ощущениям это вполне себе объективное наблюдение.       С головой погрузившись в свои мысли, она не заметила ни настойчивого стука во входную дверь, ни в дверь спальни, ни даже звука открывающейся двери. Только тёплая рука и заданный шёпотом вопрос «Дазай?» заставили её обернуться и распахнуть глаза.       Над ней возвышалось видение всего доброго, святого и прекрасного, а именно: Чуя Накахара в своём праздничном платье. Чуя выглядела просто потрясающе: длинные медные волосы рассыпались по её обнажённой спине, идеально подобранный макияж подчёркивал её глаза, делая их более выразительными, а каблуки только добавляли шарма, подчёркивая каждую линию мышц её изящных икр.       Дазай была слишком захвачена своим восторгом, чтобы ответить на вопрос, заданный в форме её имени. Сколько бы раз она ни видела Чую нарядной, сколько бы лет ни знала её, подобное зрелище никогда не надоедало.       — Давай, скумбрия, а то опоздаем.       Только в этот момент она замечает, как девушка выжидающе постукивает ногой, скрестив руки и ожидая, пока она соизволит подняться с кровати.       — Гин сказала, что наши придут к восьми. А Куникида сказал, что в половину восьмого. Если мы поедем прямо сейчас, то как раз успеем к «золотой середине». Немного символично, смекаешь? — на её лице ухмылка, а в тоне слишком много принудительной прихоти.       Казалось, она становилась всё более мрачной по мере того, как Дазай упорно молчала, будучи не в силах говорить определённому ряду причин, некоторые из которых были более обоснованными, чем другие.       — Иди без меня, — наконец произносит она, перевернувшись на другой бок и не обращая внимания на раздражённый смешок Чуи.       — Ты не можешь вот так просто не пойти на день рождения Ацуши, — проворчала она, закатывая глаза, — ты же сама всё спланировала. А я пообещала, что буду сопровождать тебя, чтобы ты могла выпить столько, сколько пожелает твоё маленькое, сморщенное сердечко, не беспокоясь о возвращении домой.       — И чтобы ты больше не позорилась, — отвечает Дазай, заглушая свой жалобный голос в подушках.       Она не замечает проступившего румянца на лице Чуи при косвенном напоминании о последнем совместном корпоративе Мафии и Агенства.       — Ну, какова бы ни была причина, я припёрлась сюда за твоей задницей, так что нам лучше прибыть вместе. Поторопись.       — Чуя глухая? — Отмахивается Дазай, вкладывая в свои слова как можно больше остринки. — Я уже сказала тебе, что не поеду.       Но это слишком коряво. По крайней мере настолько, чтобы обмануть Чую.       Несмотря на то, что её глаза закрыты, она чувствует, как прогибается матрас, когда Чуя садится рядом. Тепло её тела распространяется, из-за чего она едва не испускает смущённый вздох облегчения от близости. Чуя позволила задержаться этому удовлетворению лишь на несколько мгновений, прежде чем нарушить тишину.       — Дазай? — её голос звучит значительно мягче, чем несколько секунд назад. — Что такое?       — Ничего. Заткнись. Сваливай.       — Дазай.       — Это действительно пустяк, Чиби.       — Пустяк, чёрт возьми, — она ворчит, заметно разочаровываясь. — Ты явно расстроена.       Дазай наконец-то шевелится, моргает и садится.       — Я не расстроена, — начала она, её тон ровный и даже монотонный. — Мне просто… не нравится мой прикид.       Чуя сухо усмехается и запрокидывает голову назад, демонстрируя бледное горло, к которому так отчаянно хотелось прижаться губами. Провести зубами вниз, вниз, вниз… К её ключицам… К её…       — Окей. Допустим, тебе не нравится твой наряд. Это случается с лучшими из нас. И?       Она пытается сдержать вздох разочарования, который Чуя, конечно же, заметила. Было не совсем честно ожидать, что Чуя поймёт, насколько она расстроена, имея лишь каплю информацию, но она в любом случае не хотела выворачивать наружу что-то ещё. А прямолинейный, основанный на решениях разговор, в котором преуспела её партнёрша, только усиливал всё нарастающее чувство тревоги из-за глубины непонимания.       — Мне нужно переодеться, — единственное, что она смогла сказать, пока её взгляд сфокусировался в углу комнаты, пряча в себе предсмертную гримасу.       — Окей? — Чуя звучит скорее растерянно, чем как-либо иначе — А зачем, всё ведь выглядит замечательно? В любом случае, это всего лишь бар.       Впившись ногтями в ладони, она резко встала, оправляя юбку, чтобы взглянуть на себя в зеркало в полный рост, что было прислонено к стене. Снова то же самое. Она уж думала, что бросила эту привычку, но, видимо, ей не удалось навсегда избавиться от её соблазна. Годы прошли с тех пор, как она в последний раз настолько тщательно анализировала холодный лист стекла. Так тщательно разглядывая своё отражение.       Она обратила внимание на то, как топ обтягивает её грудь, не так сильно, как бы ей хотелось, укороченный и оставляющий участки кожи обнаженными, что почти не выглядели подтянутыми. Вместо этого она выглядела круглой, или даже немного пухлой.       С юбкой всё нормально, если не считать того, что она немного не подходила к её бедрам, слишком обтягивала задницу и низ живота, создавая впечатление, что она вот-вот разойдётся по швам.       — Боже, иногда мне снова хочется начать морить себя голодом, — бормочет она, едва осознавая, что делает это вслух.       Глядя в зеркало, она замечает как Чуя сзади напряглась и выпрямила спину, вскидывая голову.       — Эй, не говори так.       Дазай повернулась к ней лицом, встречая обманчиво агрессивный взгляд, за которым пряталось беспокойство. Чуя нахмурила брови, в глазах мелькают искорки, а она пыталась взять ситуацию в свои руки, пока Дазай окончательно не развалилась на части. Встретившись взглядом с Дазай, она, похоже, пришла к решению и, взяв её за руку, потянула к себе на кровать.       — Я бы этого не хотела, — призналась Дазай, нервно теребя свободную нитку пледа. — Вряд ли я смогу повторить это, даже если попытаюсь.       И это правда. Ни одна часть ее души не желала вновь погрузиться в дымку подросткового возраста. Постоянные мысли о еде и одержимость своим телом — это не то, к чему она хотела бы вернуться. Это было в прошлом. Надоело, даже. Так почему же…       — Хорошо. — Голос Чуи вернул ее к настоящему моменту. — Что с тобой?       — Я набрала вес.       Ах. В этом и была вся суть.       Лицо Чуи мгновенно потемнело. — Откуда ты знаешь? У тебя же не было весов?       На её лице появилась слабая улыбка, когда она вспомнила, как много раз ещё юная Чуя «тайно» подкручивала весы в ванной с помощью своей способности. Тогда она была такой раздражённой, что накричала на неё, но сейчас эти воспоминания вызывают лишь умиление. И малейшее чувство вины.       — Нет, нет, не в этом дело. Я просто вижу это. Одежда стала на мне теснее. Мой живот выпирает сильнее, чем раньше. — Она пожала плечами. По правде говоря, она впервые произносит это вслух. Её доказательства были все на месте.       — В этом нет ничего плохого, — быстро ответила Чуя.       — Чуя, я знаю, не глупая ведь.       Слова прозвучали гораздо резче, чем она предполагала, и тон удивил даже ее саму.       Наступило молчание, каждый ушел в свой мир, охваченный чувством вины и неуверенности в том, что делать дальше.       — Прости, — нарушила молчание Дазай. — Просто…       Говорить было одновременно и нечего, и слишком много.       К счастью, Чуя, казалось, услышала ее без слов, взяла ее руки в свои и повернула лицом к себе на кровати, подогнув под себя ноги и сложив их крест-накрест, как особо внимательная школьница. Она поглаживала ладони большими пальцами, кротко глядя на нее, побуждая к продолжению.       Смиренность — выражение, которое не может воплотить в себе Чуя Накахара, но ей это как-то удалось.       Дазай тяжело вздохнула и сжала руки в ответ, повторяя позу Чуи и скрещивая ноги.       — Это так невероятно противно, понимаешь? Я должна знать лучше. Я должна — и я знаю, что постоянная потеря веса с помощью голодовок и ограничений практически невозможна, и что я буду чувствовать себя гораздо лучше во всех смыслах этого слова при своём весе, и что тело — это функциональность и выражение, а не показуха и так далее, бла-бла-бла…       Чуя сардонически рассмеялась, придавая ей лёгкости, необходимой для продолжения.       — …И это должно быть самым последним, что меня волнует в этом мире…       Чуя снова кивает, побуждая продолжать.       — Но все это не меняет того факта, что я просто не чувствую себя такой красивой или желанной, как раньше, а иногда мне кажется, что я вообще никогда не буду такой снова.       Она не хотела, чтобы это прозвучало особенно трагично, но Чуя выглядела ошеломленной таким неожиданным заявлением, ее плечи напряглись, а карамельные глаза расширились.       — Дазай, — прошептала она слегка охрипшим голосом, — перестань, ты прекрасна.       Дазай лишь качает головой с такой привычной улыбкой. — Ты ничего не понимаешь, слизняк.       Это не было чем-то вроде обвинения. Просто констатация факта. Чуя не могла этого понять, а она вовсе не винила её в этом. С её стороны было мило попытаться успокоить её, но в конечном итоге это бесполезно.       Она уже почти решила взять себя в руки и сделать вид, словно этого разговора вовсе не было, как вдруг почувствовала, как её снова дёргают за рукав, но в этот раз более отчаянно.       — Я действительно ничего не понимаю, — со вздохом признаётся Чуя. — Расскажешь мне всё, чтобы я поняла? Я не буду перебивать. Обещаю?       Будь на её месте кто-нибудь другой, Дазай отказалась бы в считанные мгновения. Она вырвала бы свою руку и вышла за дверь, захлопнув ее за собой. Но это была Чуя. Чуя, девушка, которую она знала уже более восьми лет. Самая близкая подруга.       Поэтому она села обратно на кровать и позволила другой девушке обернуть одеяло вокруг их плеч, устроившись на прежнем месте.       Она избегала зрительного контакта, пытаясь собрать свои мысли в единое целое.       — Помнишь, когда мне было хуже всего?       — Шестнадцать, — машинально ответила Чуя, мрачнея голосом.       — Да, — согласилась Дазай, на ее лице появилась горькая улыбка, — я тогда была довольно хрупкой.       — Ты словно распадалась у меня на глазах, — не подумав, добавила Чуя. Осознание того, что она сказала, заставило ее вздрогнуть. — Прости, это… наверное, это было мелодраматично…       — Все в порядке, — быстро заверила Дазай. Жалость заставила ее содрогнуться, но в словах девушки не было никакой жалости. Это была просто реальность их жизни.       — В любом случае, — продолжила она, — я никогда не получала столько похвал по поводу своего тела, как тогда.       — Никогда. Никто не мог умолчать о моей чертовой талии. Думаю, девушки моего возраста комментировали ее под видом зависти. Стоило одеть меня в облегающее платье, и все вдруг забывали о разнице между словами «хорошо» и «маленькая».       — Можно подумать, что сама Демон Вундеркинд замечена в повседневных сплетнях девочек-подростков, — пробормотала Чуя, в глазах мелькнул огонек.       Она полусерьезно рассмеялась. — Да, но это не так. Возможно, девочек-подростков стоит опасаться даже больше, чем самую молодую руководительницу Портовой мафии во всей истории.       Чуя не сразу отреагировала на шутку, ее глаза все еще оставались темными, когда она смотрела на свои руки.       — Но дело не только в подростках, — добавила она. — Женщины старше меня не стеснялись заявлять о своей зависти. Помню, однажды Коё… — она заколебалась, не желая продолжать, боясь, что Чуя ополчится на нее за то, что она обратилась к ней.       — Все в порядке, ‘Саму. Ты можешь рассказать мне всё.       Но взгляд на лицо Чуи убедил ее в том, что все будет хорошо. Выражение ее лица было любопытным, а голос ровным.       — Помню, однажды мы закончили миссию, и ты пригласила нас к себе. Это было одно из самых утомительных заданий, знаешь ли, и ты заказала еду. Ты была в душе — или переодевалась, или еще что-то, я уже не помню, — и когда принесли еду, я взяла один из тех салатов с гарниром. Без заправки, потому что, как я утверждала, ненавижу ее вкус. Коё жестом показала на него и сказала что-то вроде… ну, нет, она сказала именно так: «Если я хочу так выглядеть, то мне лучше начать питаться, как ты». И я знаю, что это была не более чем шутка, и она не хотела меня обидеть…       — Осаму. — Руки Чуи огладили ее щеки, заставляя смотреть ей в глаза. — Я люблю Анэ-сан. И это не значит, что она не способна сделать или сказать что-то плохое. Можешь сказать мне, что она сказала что-то, что тебя обидело. Я не буду злиться.       — Это не задело меня, — пробормотала она, избегая теплого взгляда Чуи. — Просто я так устала от того, что люди постоянно приравнивают мое тело к какому-то идеалу, в то время как я просто… больна. Я ненавидела… — она замешкалась. — Нет, не так, я не ненавидела это тогда. Но сейчас, сейчас я очень, очень ненавижу, когда меня хвалят за мое тело, как будто оно было триумфом дисциплины и самоконтроля, когда я просто…       — Ты была просто ребенком, — закончила за нее Чуя. — Ребенком, которому было очень больно и очень грустно. Ребенком, который причинял себе боль.       Она кивнула, молчаливо соглашаясь со словами, которые звучали из уст Чуи гораздо правдивее, чем из ее собственных.       — А когда люди говорили подобное… это только подстегивало тебя продолжать причинять себе боль.       Еще один кивок.       Она сделала дрожащий вдох.       — Никто не говорит ничего о моей талии уже много лет. Я скучаю по ней, но не так сильно, как замечаю ее отсутствие. Мужчины больше не открывают для меня двери. Не часто. Они даже не смотрят на меня с тех пор, как я обрезала волосы.       — Но… — перебила Чуя, выглядя смущенной. — Я не думала, что ты вообще… интересуешься мужчинами?       — Нет, — ответила она, морщась от того, что ее слова прозвучали жалко. — Нет, но это все равно кажется… странным. Раньше мужчины тоже комментировали мое тело, и даже если это не подразумевало намёков на секс, то, по крайней мере, подразумевало некое неявное одобрение того, что я сделала себя достаточно маленькой, чтобы быть пригодной к употреблению. Хотя бы телом. Мори.       — Да, к черту, — усмехнулась Чуя, взгляд её снова стал диким и пылающим.       — Да пошел он, — мягко согласилась Дазай. — Но даже Мори одобрял мою внешность, хвалил мое очевидное «здоровье» — даже будучи врачом… — Она замолчала. Больше ничего не нужно было говорить.       — Я не испытываю никакого желания к мужчинам — я знаю это. И все же. Женщины постоянно говорят о том, как легко водить мужчин за нос, обхватывать их своими маленькими пальчиками, что одной улыбки достаточно, чтобы полностью овладеть ими…       — Не хочу тебя расстраивать, — перебила Чуя, с трудом скрывая смех, — но ты поймала и пытала — буквально поймала и пытала — больше мужчин, чем любая женщина, которую я знаю. А ты не отличаешься отсутствием способности убеждать.       — Я знаю это. Но это не то же самое, что соблазнение с помощью оружия.       — А это совершенно неэтично.       — Не делай вид, будто никогда этого не делала.              Чуя молчала. Никто из них не мог отрицать существование миссий, в которых им поручали использовать свое тело в своих интересах. Даже если им не причиняли вреда — от них не требовали полной самоотдачи, — соблазнение было неотъемлемым компонентом не одного плана.       — Кажется, я немного понимаю, — наконец проговорила она. Рот ее открылся и закрылся, как только она произнесла какие-то дополнительные слова.       Дазай развлекалась тем, что скользила руками по швам наволочки, словно тщательно проверяя каждый стежок.       Какая-то часть ее души чувствовала себя обманутой. Вот она изливает душу и переживает за беднягу Чую, а на самом деле у нее нет ни малейшего желания снова прибегать к нездоровому питанию. Скорее всего, она переживет этот кратковременный спад и будет спокойно пить все, что захочет, не зная количества калорий, и, возможно, даже побалует себя кусочком торта позже вечером. Это не было таким интенсивным, как раньше. Она могла чувствовать легкое недовольство своим телом, возможно, недостаток сексуальной привлекательности, но она больше не ненавидела его. Оно больше не пугало ее.       То, что с ней происходило, было не более чем тоской. Не обязательно по своему прежнему телу, но по тем привилегиям, которые с ним связаны. Она перестала потакать тому, что, по ее мнению, можно было бы назвать клинически «ненормальным» поведением, много лет назад. По крайней мере, когда речь шла о еде.       Уход в подполье в восемнадцать лет полностью перевернул ее жизнь. Любой распорядок дня, который она искусно выстраивала, включая план питания, стал абсолютно бесполезным. Не делая ничего, кроме как читать и валяться, она быстро набрала вес. Поначалу это было ужасно, и она долгое-долгое время чувствовала себя чужой в своем теле.       Но потом…       Впервые за почти пять лет она обнаружила, что ее мозг успокоился. Совсем немного, но достаточно. Видит Бог, у нее и без того хватало забот, если не запоминать подсчет калорий каждой потребляемой пищи, занимая ее мысли в любое время суток. А дополнительная энергия должна была помочь ее мозгу.       Когда она начала работать в агентстве, то стала более внимательно относиться к своим привычкам. Медленно, мучительно медленно — с поддержкой Ранпо и Йосано — она начала приходить к квазинормальным отношениям с едой.       «Замороженная еда — это все равно еда. Особенно если в ней есть овощи», — вспоминает она слова Йосано.       Она помнит, как Ранпо робко предложил ей первый за три или четыре года кусочек шоколада. Вспомнить вкус было невозможно, но она до сих пор так ясно представляет себе его лицо.       И вот теперь, в двадцать четыре года, официально «выздоровев» не только от расстройства пищевого поведения, но и от множества психических заболеваний… ее все еще это беспокоит.       Это раздражает больше, чем что-либо другое. Женщина, в которую стреляли не менее пяти раз, которая подростком попала в мафию и сбежала от нее, сбежала из самой строго охраняемой тюрьмы в мире и дожила до того, чтобы рассказывать все эти истории, все еще считает, что ее беспокоит всего лишь немного жирка на ее теле…       Это чертовски раздражало. Это не имело никакого смысла.       — Дазай? Когда тебе в последний раз было холодно?       Вопрос был достаточно странным, чтобы вывести ее из задумчивости.       — Эм… несколько минут назад? До того, как ты схватила одеяло?       Чуя решительно тряхнула головой, медные пряди волос разлетелись во все стороны. — Нет. Не так. Когда тебе в последний раз было по-настоящему, по-настоящему холодно? Последний раз, когда ты выходила на улицу и обнаруживала, что невыносимо мерзнешь даже в пальто и шапке.       — Если на мне пальто и шапка, то я не собираюсь мерзнуть, тупой слизняк, — огрызнулась она в ответ, хотя и слабо. Она чувствовала, как сердце гулко бьется в груди, и это ее не утешало.       — Это неправда, — продолжила Чуя низким голосом. — Ты знаешь, что это не так. Так скажи мне… когда в последний раз тебе было так холодно, что ты не могла этого вынести?       Чуя не хуже нее знала, что бывали моменты, когда она сучила ногами и стонала на протяжении всей прогулки от офиса мафии до ближайшей кофейни. Расстояние было не больше километра, но иногда, зимой, она начинала дрожать так сильно, что даже пальто Чуи, накинутое поверх ее собственного, не спасало от холода, пронизывающего до костей.       Она не могла вспомнить, на что это похоже.       — Я не знаю, — неохотно призналась она. — Какое-то время назад?       Чуя кивнула, как бы соглашаясь, мягкий взгляд внимательно следил за ее лицом. Осторожно подняв руку, она заправила прядь волос Дазай за ухо и на мгновение задержала пальцы на виске, после чего опустила их.       — Я когда-нибудь говорила тебе, что мне нравятся твои волосы в таком виде?       — Ты имеешь в виду «короткие»? — спросила она, на ее губах появилась тень ухмылки. — Ты сказала мне об этом, когда мы встретились во второй раз после моего ухода.       (Чуя не умеет сдерживать похвалы, даже в адрес людей, которых она якобы ненавидит).       — Ну, да, — закатила глаза Чуя, переползая к ней сзади, чтобы она могла рассеянно провести пальцами по темным кудрям. — Но еще они такие… Крепкие. Здоровые. Твои кудри тебе так идут.       Она хмыкнула в знак признательности, не совсем понимая, к чему клонит собеседница.       — Раньше они не были такими здоровыми. Делить с тобой ванную было сущим кошмаром — повсюду волоски длинной темной шевелюры. Мне приходилось прочищать стоки не реже раза в месяц. — Дазай подумала, что она не ошиблась. Давненько ей не приходилось думать о том, что волосы могут выпасть.       Словно прочитав ее мысли, Чуя подхватила ту же мысль. — Все стало настолько плохо, что ты начала принимать биотин. Черт, ты жила в грузовом контейнере и не могла потрудиться соблюдать элементарную гигиену, и все равно у тебя был гребаный биотин.       Неверия, прозвучавшего в ее словах, хватило, чтобы вызвать искренний смех, который смогла выжать из нее только Чуя.       — Да… это было очень неловко, — согласилась она, чувствуя, как стеснение в груди понемногу рассеивается, когда они ухмыляются друг другу.       — И подумай о кофе! — продолжила Чуя, воодушевленная ее реакцией. — Разве не здорово позавтракать раньше? Когда ты в последний раз звонила мне и плакала, потому что выпила слишком много кофеина на голодный желудок и испугалась, что тебя вырвет?       — Эй! — запротестовала она, притворяясь, что обиделась. — Ну, технически, это ненулевое число за последний год…       Чуя прервала ее, закатив глаза и легонько ущипнув за плечо. — Ладно, справедливо. Но оно значительно уменьшилось. Когда ты в последний раз звонила мне по поводу предотвратимой панической атаки, вызванной кофеином?       — Пару лет назад.       — Точно. И кофе гораздо вкуснее с небольшим количеством сливок, разве нет?       — Мммм…       Напряжение, которое она чувствовала раньше, уже почти исчезло.       Чуя театрально вздохнула и опустилась на кровать (прихватив с собой Дазай), милосердно позволив Дазай положить голову ей на грудь и закрыть глаза. Ей пришлось активно сопротивляться желанию мурлыкать, как кошка, когда Чуя обняла ее за плечи.       — Что еще? — Она не могла не спросить.       Напомни мне, для чего все это было. Напомни мне о том, что у меня есть сейчас.       Чуе не потребовалось много времени, чтобы придумать что-то еще.       — Я помню свой двадцать третий день рождения… Я пригласила тебя и еще то ли восемь, то ли девять человек… И я так волновалась — не только потому, что мы были в странном эмоциональном состоянии, но и потому, что это было в ресторане. И я знала, что это напрягает тебя больше всего. Но ты пришла и была в основном мила, и тебе потребовалось всего несколько минут, чтобы изучить меню. Ты заказала что-то, и я поняла, что ты либо не смотрел на количество калорий, либо пренебрегла им, потому что вместо этого ты выбрала самое дорогое блюдо в меню и съела его за мой счет.       Она хихикнула, уткнувшись в грудь Чуи, не отрицая обвинения.       — Я, конечно, была раздражена… — Голос Чуи понизился до шепота. — Но и чертовски горда.       Почему-то это отрезвило ее, заставляя её кровь похолодеть.       — Ты никогда не говорила об этом.       Девушка под ней просто пожала плечами, грубо тряхнув при этом головой.              — Мне показалось, что это странно. Сентиментально. Тебе бы это, наверное, не понравилось.       — Это было бы грустно, — с готовностью согласилась она. — Но мне бы понравилось. Даже если бы я притворилась, что мне не нравится. Мне было бы немного неловко, но… иногда забота бывает довольно банальной, и тут уж ничего не поделаешь.       От одного этого признания девушка густо покраснела и спрятала лицо в груди Чуи, стараясь не замечать, как чудесно благоухает её парфюм и как нежна её кожа.       — И… — Чуя продолжила, уже более серьезно: — Ты постоянно говорила об этом. Не специально — я так не думаю, — но мы проводили столько чертового времени вместе, что я посчитала справедливым предположить, что у меня есть доступ хотя бы к части твоего поганого внутреннего монолога. Казалось, когда мы были подростками, ты думала только о еде, миссиях и самоубийстве…       — И о тебе, — тихо добавила она.       Она услышала, как Чуя вздрогнула и неуверенно вздохнула.       — Я тоже.       — Мне жаль, — пробормотала Дазай, стыд струился по ее венам. — Я знаю, что это, должно быть, много для любого…       — Нет, нет, черт возьми, нет, — перебила Чуя, игриво прикрыв ей рот рукой. — Я не просила извинений. Я не обвиняла тебя, тупица. Я просто хотела спросить… ты больше не говоришь об этом. То есть, наверное, не так часто. Значит ли это, что ты меньше думаешь об этом или просто стала лучше скрывать?       — Я не умею ничего от тебя скрывать, Чиби, — вздохнула она, драматично приложив руку ко лбу, чтобы отвлечься от истинной правды, стоящей за этим заявлением. — Но ты меня подловила. Нет, это не просто так. Я не думаю об этом так часто. Иногда я все еще чувствую себя странно в своем теле, как сейчас, но это более приглушенно. Не так, когда это доводило меня на грань жизни и смерти.       — Хм… — Одна из рук Чуи начала расчесывать ее спутанные кудри, накручивая волосы на пальцы. — Приятно?       Она опустила глаза, желая дать Чуе достойный, правдивый ответ. Приятно ли? Не то чтобы она была в восторге каждый раз, когда смотрелась в зеркало. Дазай никогда не любила шопинг и стиль. Это, несомненно, было сферой деятельности Чуи. Она и сейчас не была большой поклонницей еды — восстановление не превратило ее волшебным образом в человека, способного составлять сложные планы питания и готовить вкусные свежие блюда три раза в день.       Но она ела каждый день — обычно все три приема пищи, плюс перекусы. Ей не приходило в голову проверять этикетки в кафе. На трех последних днях рождения она ела торт. Она ворует конфеты у Ранпо (отказываясь признать, что он ей это позволяет).       И она не думает об этом.       То, что раньше было постоянным, всепоглощающим рокотом в глубине ее сознания, теперь превратилось в нечто большее, чем случайный, противоречивый шепот.       — Так и есть. На это ушло несколько лет, но… это очень, очень приятно.       Она выдохнула, закрыв глаза и уткнувшись в плечо Чуи. Сердце замирало от осознания того, что Чуя была так внимательна к ней все эти годы. Не в осуждающем смысле — Чуя ни разу не сказала ничего о ее теле. Ни положительного, ни отрицательного — по крайней мере, о ее размерах. До тех пор, пока Дазай не покинула мафию, она просто настаивала на том, что та слишком зациклена на своем теле и «здоровье», и пыталась помочь ей всем, чем только могла помочь сильно травмированная девочка-подросток. Она старалась брать с собой закуски на длительные миссии, готовила для нее всякий раз, когда они оказывались в ее квартире, старалась покупать продукты, которые Дазай было бы комфортно есть…       — Осаму… можно я тебя поцелую?       От этого шепота дыхание замерло в легких.       Поцеловать лишь из жалости? Поцеловать лишь из жалости любовь всей ее жизни и увлечение почти десятилетней давности?       Ее глаза распахнулись, встретившись с напряженным взглядом Чуи.       — Нет, не надо, Чуя. Не сейчас.       Мягкий взгляд карих глаз Чуи тут же затмился, темнота навалилась на прекрасный теплый свет. — Прости, черт, я знала, что не вовремя, и я была эгоисткой, и ты права, я…       — Это несправедливо, — кротко ответила она, с трудом понимая, что пытается сформулировать. Несправедливо, что ты спрашиваешь так небрежно? Несправедливо, что ты хочешь меня только по доброте душевной? Нечестно, что я так сильно хочу тебя?       — Мне очень жаль. — Чуя в ужасе отпрянула от тела Дазай. — Я просто подумала, может, ты тоже… Неважно, ты права, я не должна была спрашивать.       Дазай еще никогда не видела ее такой побежденной — по-настоящему и полностью.       — Чуя, — выдохнула она, стараясь не смотреть ей в лицо. — Я не могу позволить тебе поцеловать меня только потому, что ты меня жалеешь.       Тело под ней сразу напряглось.       — Кто сказал, что я тебя жалею?       — Ты видишь, что мне больно, и хочешь все исправить, как всегда, и можешь сказать, что ты мне нравишься, и теперь тебе кажется, что ты должна поцеловать меня, чтобы мне стало лучше, и…       Она прервала себя и наконец-то посмотрела на лицо другой девушки — изумленное, молчаливое, с кривой улыбкой на сомкнутых губах.       — Осаму?       — Да?       — Я так сильно хочу тебя.       — Правда?       — Да, — подтвердила Чуя, ободряюще улыбнувшись (но с оттенком снисходительности), — и не только потому, что тебе сейчас больно. Можешь порыться в моих гребаных дневниках, если тебе действительно нужны доказательства, но… не знаю, есть ли сейчас время.       — Я тебе верю. — ответила Дазай, и это была самая тяжелая правда, которую ей когда-либо приходилось говорить.       Но Чуя ей и не лжет.       — Осаму, — прошептала она, держа лицо Дазай в чаше из ладоней, словно это было что-то бесценное. — Ты самая прекрасная из всех, что я когда-либо знала.       Не внешностью. Не тем, что женщина. Не телом.       Самая прекрасная, что я когда-либо знала.       Дазай наклонилась для первого поцелуя, одновременно гонясь за теплом и пытаясь заглушить горячие искры, вспыхнувшие в груди и горле от слов Чуи. Ей это неизбежно не удалось: захлебывающиеся рыдания перешли в тихое хныканье, когда Чуя поцеловала ее. Боже, не прошло и минуты — они еще не определились с линиями тел друг друга, неуверенно прижимались губами, а Дазай уже не могла контролировать свои реакции.       Чуя положила обе руки на ее бедра и приподняла ее, пока она не оказалась на ее коленях, обхватив руками плечи Чуи и сплетая пальцы за ее шеей.       Вскоре они обрели устойчивый темп: Дазай стала посасывать нижнюю губу Чуи и нежно покачивать бедрами, а руки другой девушки крепко обнимали ее, блуждая вверх и вниз по позвоночнику.       Поцелуи были такими неспешными, что она не осознавала, насколько возбуждена, пока Чуя не сдвинулась с места, нечаянно оказав давление между ее ног. Всего несколько минут поцелуев, а она уже была мокрой.       Чуя, казалось, заметила заминку в ее дыхании и ответила на нее, углубив поцелуй. Она наклонила свой искусно острый подбородок, наклонилась вперед и усилила давление губ. Она нежно прикоснулась к «луку купидона» Дазай и провела языком по угловатым линиям, а затем медленно втянула его в рот.       Ее руки опустились к бедрам Дазай.       — Можно я потрогаю здесь? — прошептала она, запустив один палец под подол рубашки.       — Трогай везде, — простонала Дазай в нетерпении.       Она не нуждалась в дальнейших приказах. Ее взгляд стал диким, дыхание участилось, что было заметно по вздымающейся и опускающейся груди.       Корсетный топ, который Дазай решила надеть, был завязан на плечах лишь двумя черными лентами, и легкие прикосновения пальцев Чуи, когда она осторожно развязывала узлы, неистово возбуждали. Ей нужно было больше.       — Снять? — снова спросила Чуя. Она кивнула так энергично, что стало больно.       Нежные мозолистые руки пробрались под рубашку и обхватили ее за талию, чтобы еще крепче прижать их тела друг к другу. Атлас свободного вечернего платья Чуи роскошно скользил по ее коже, вызывая безумное влечение. Она снова крепко поцеловала ее, одной рукой расстегивая молнию на боку.       Когда рубашка Дазай упала на пол, она не могла не рассмеяться над выражением лица Чуи. Бедная девушка уже выглядела наполовину обалдевшей, глаза остекленели и стали голодно-красными, искусанные губы широко раскрыты.       — Нравится? — поддразнила она, оглаживая свою грудь. — Вот истинная польза от восстановления веса.       Чуя не нашла в себе сил ответить сразу, тяжело сглотнув, она посмотрела на грудь Дазай. Это на мгновение обеспокоило ее. Неужели Чуя находила лишний слой кожи вокруг ребер, мягкость ключиц, округлость бедер не…       — Не могу сказать, что я жалуюсь, — наконец выдавила она из себя и тут же набросилась на нее.       Дазай застонала, почувствовав, как ее обхватывает партнерша, перевернулась на спину, откидываясь на матрас. Чуя сразу же начала ласкать ртом кожу на ключицах, периодически оставляя засосы на шее и облизывая кожу, а ее большой палец то и дело поглаживал сосок Дазай, так легко, что это заставляло ее дрожать.       Хотя Дазай, казалось, была сосредоточена на своей шее, она не упускала из виду, как взгляд Чуи каждые несколько секунд опускался к ее груди, явно застывая. Она не могла не ухмыльнуться от неуместной гордости за себя.       Вскоре она спустилась ниже, вздохнула, уткнувшись головой в грудь.       Дазай хотела поддразнить ее за то, что она прижалась к ней, как кошка, но она была слишком отвлечена ощущением языка Чуи на своем соске, чтобы сформулировать реальное предложение.       — Черт, я могла бы делать это вечно, вечно и вечно. — Голос Чуи опустился еще ниже, и ее голова оказалась чуть выше ее пупка. Ощущение горячих выдохов на коже заставило мышцы живота рефлекторно дернуться, и Чуя последовала за этим движением, поглаживая руками кожу живота, изгибы бедер и талии, целуя каждый сантиметр кожи — каждую растяжку, каждую веснушку, каждый шрам. — Ты такая, такая хорошенькая, — стонет она, закатив глаза.       Тело Дазай затрепетало от осознания того, что она так завела Чую одной лишь позой на кровати. Ей хотелось хихикнуть над бессмысленным повторением своих слов, но она была слишком глубоко в своём блаженстве, чтобы прерывать этот момент.       — От тебя захватывает дух, — продолжала она, проводя кончиком указательного пальца от грудины к пупку, дразня Дазай так, что она не могла заставить себя не думать об этом. — Как твои коллеги выдерживают, когда ты целый день находишься в одной комнате с ними? Просто любуются тобой?       — Чуя, пожалуйста, перестань, — умоляет она, сгорая от нетерпения.       Чуя усмехнулась, но все равно опустилась, расстегнула молнию на юбке и стянула ее до щиколоток.       Она предательски обошла стороной половой орган Дазай, оставив ее без внимания, и положила голову на бедра.       — Такая мягкая, — рассеянно пробормотала она, целуя и покусывая кожу, когда Дазай застонала и запустила пальцы в медные пряди волос.       Все ее тело содрогнулось, когда Чуя наконец поддалась, прижав язык к влажному пятнышку на трусах.       — Еще, — молит она, — сейчас же.       — Как скажешь, — поддразнила Чуя, но все равно осторожно принялась снимать с нее белье и тут же принимаясь вылизывать ее складочки со свирепостью, которая казалась непревзойденной даже для Чуи.       Она не могла отделаться от мысли, что рот Чуи, должно быть, создан для этого, учитывая, с каким мастерством она ей отлизывала. Она попыталась сказать ей об этом, но все, что у нее получилось, — это нечленораздельный стон, чем-то напоминающий имя другой девушки.       — Блять, — простонала Чуя, приподнимаясь, чтобы вдохнуть. Ей показалось, что прошло несколько минут с тех пор, как она это сделала, и интенсивность, с которой поднималась и опускалась ее грудь при вдохах, только подтверждала это. Чуя выглядела совершенно разбитой, ее лицо блестело, подводка слегка расплылась, одна бретелька платья свисала с плеча. — Черт, 'Саму, ты так, так хороша.       С этими словами она взяла в руки обе ноги Дазай, лаская и целуя за коленями, а затем нежно закинула их себе на плечи.       — Ты ужасно тихая, — задыхалась она. — Нечего сказать?       Она уселась на нее сверху, руки крепко сжали ее бедра, и ответная попытка Дазай вырвалась в виде придушенного стона. — Так близко, — простонала она, извиваясь в руках Чуи. — Пожалуйста, Чуя, пожалуйста.       Чуя снова опустилась между ее ног, удвоив темп и работая языком так, что ее можно было назвать просто чудесной. Ее стоны и хныканье стали неконтролируемыми, когда обе руки вплелись в волосы Чуи, и она была уверена, что это должно быть больно, но другая девушка не подавала никаких признаков этого, только хмыкала от усиливающегося давления.       Первое прикосновение к клитору — и Дазай была полностью уничтожена, почти крича от расплавленного удовольствия, текущего по венам, и кончала с именем Чуи на губах, сжимая бедра вокруг ее головы.       Хоть это и было для нее унизительно, но Чую это только подстегнуло на еще большее, и только после того, как ей пришлось сделать вдох, она раздвинула ноги Дазай и приостановила свои ласки.       Она поднялась на колени и нависла над обнаженной Дазай.       — Это было… — задыхалась она, сверкая глазами, — Черт, это было самое горячее, что я когда-либо…       Дазай обхватила ее за талию (Чуя сильно недооценивала свою силу и выносливость) и полностью притянула к себе, глубоко поцеловав, стараясь прижать друг к другу каждый сантиметр их тел. Чуя застонала, когда она приподняла бедра, чтобы встретиться с ее влажной вульвой, и инстинкты взяли верх, прежде чем эта идея пришла в голову.       Она корректировала положение Чуи так, что та оседлала только одно из ее бедер, направляя ее прижаться к себе, когда она встретила ее собственным покачиванием бедер.       Глаза Чуи комично расширились от этих ощущений, и вскоре она уже отчаянно обхватывала руками ее шею, откидывая голову назад и обнажая горло.       Они продолжили движение, и стоны удовольствия Чуи становились все громче и громче, когда она трахала себя бедром Дазай.       Они качались вместе, тела их были идеально сцеплены, они синхронно дышали, теряясь в ощущениях. Чуя продолжала своё, когда Дазай запустила руку в ее волосы и откинула голову назад, обнажив бледную кожу горла.       — Осаму! Блять, я… — Дазай укусила ее за шею и плечо, и Чуя вскрикнула, а затем обмякла, как тряпичный мячик, и рухнула на ее тело, оставляя влагу на бедре Дазай, пока они переводили дыхание в объятиях друг друга.       — Ммм… А вечеринка?       Прошло несколько минут, а Дазай все еще едва могла говорить.       — Черт, я почти забыла.       — Не волнуйся, мы можем вернуться сюда после и… снова собраться… — усмехнулась она, целуя макушку Чуи и прижимая ее к себе.       Осторожно сняв с себя обессилевшую Чую, она встала и потянулась, уходя в ванную и быстро возвращаясь с парой теплых полотенец. Чуя поспешила помочь, но бедная девушка была совершенно измотана.       В конце концов, всю работу сделала она.       Тем не менее, вытерев их, Дазай вскочила на ноги, помогла ей надеть чистое белье и застегнула молнию на топе, целуя пространство между лопатками, пока завязывала тесемки.       Вместо слишком маленькой юбки Дазай надела джинсы. Нет смысла носить неудобную одежду.       Пока они приводили себя в порядок, расчесывали волосы и поправляли размазавшийся макияж, робко улыбаясь друг другу и вновь образовавшимся засосам на шеях, они не переставали обмениваться сладкими поцелуями.       — Думаешь, кто-нибудь заметит? — спросила Чуя, потянувшись за консилером.       — Нет, в баре будет довольно темно. К тому же, — ухмыльнулась Дазай, — а что будет, если заметят?       Чуя рассмеялась, схватив свою сумочку, но перед тем, как они собрались выйти за дверь, она обернулась с серьезным выражением лица.       — Эй, я знаю, что говорила тебе не «говорить такую херню», но я имела в виду не совсем это. Я имела в виду нечто вроде: «Мне бы хотелось, чтобы тебе не приходилось так думать». Но если ты действительно так думаешь, то, конечно, ты можешь мне сказать. Обещаю. Мы справимся с этим или просто… прочувствуем это вместе. Тебе не обязательно это скрывать. Тебе вообще не нужно ничего скрывать.       Дазай не знала, как сказать ей, что она уже чувствует себя более уверенной, чем когда-либо.       — Спасибо.       Без лишних слов Чуя заключила ее в крепкие объятия и крепко сжала, и они простояли в дверях, казалось, несколько часов.       И тогда она кое-что осознала.       Никогда еще она не чувствовала себя так уютно в своем теле, как в объятиях Чуи.